— Майтхуна, Деви

      Дивия терпеть не могла эти ритуалы. Навязанные всеми подряд, начиная от Рама и заканчивая даже равнодушным Рита-Шивой, что обычно и не взирал на суету смертных. Но на Деви его взгляд, холодный и неумолимый, словно отполированный чёрный базальт, падал постоянно, стоило ей лишь на мгновение опоздать или попытаться избежать духовного часа. До дурацкого объявления о помолвке с Кристианом оставалось всего ничего — дни, отмеряемые медленным падением пепла с тлеющей благовонной палочки. А предстоящая ритуальная ночь воспевания Махакали сжимала её виски тисками. Давление становилось физическим, осязаемым. Когда внутри неё уже начало выть от этого бессилия, а в горле подступал ком, Рам наконец отвёл её в отдельные покои. Его приказ девадаси, кружившим в соседнем зале прозвучал резко: «Никого не впускать». Дверь закрылась, отсекая назойливые взгляды.       Тишина обрушилась не сразу. Сначала её наполнил густой, сладковатый дым благовоний, стелющийся сизыми лентами в полумраке комнаты. Воздух здесь был «обкурен» до состояния истомы, тягучий и пряный. Он обволакивал Дивию, проникал внутрь. Действовал странно — не усыплял, а вводил в забытье, в транс, где границы тела и разума начинали расплываться. Мысли, прежде метавшиеся, как испуганные птицы в клетке, теперь просто проплывали мимо сознания, неуловимые и ленивые. Мышцы спины и плеч, зажатые в железном корсете напряжения, постепенно размягчались. Тело становилось тяжёлым и невесомым одновременно, подчиняясь медленному ритму, что диктовал покой. Из соседних залов, сквозь толщу стен доносился монотонный гул мужских голосов, читающих мантры, сливался в единый низкий гудящий поток. И в этом гипнотическом гуле, в этой сладкой дымной истоме, вся эта идея начала казаться Дивии уловкой, столь же искусной и душной, как и сам этот насыщенный благовониями воздух, лишающий воли к сопротивлению.       Время потеряло свою линейность, растягиваясь подобно капле густого миндального масла. С каждой такой долгой минутой тело Дивии наполнялось глубоким, томным теплом, идущим из самых её недр. Это было похоже на то, как первые лучи солнца после холодной ночи прогревают мрамор храмового пола — медленно и неотвратимо. В этом тепле таилась сладость неизбежного, тягучая и опьяняющая, как нектар. Ей почти чудился в гуле крови тихий, многоголосый смех Махакали. В танцующих тенях от светильников ей почти мерещились очертания её ликов — грозных и милостивых одновременно. Ей почти казалось, что по её обнажённому плечу скользнуло призрачное касание. Дивия почти перестала быть здесь. Сознание отделилось от плоти.       Напрасно пытаясь сбросить это всепроникающее пекло, девушка ослабила удушающие объятия ткани. Паллю соскользнула с плеча тяжелой шёлковой волной. Пальцы неуверено принялись распутывать сложную геометрию сари, высвобождая тело из плена заправленных складок. Освобождённая кожа задышала, но облегчение было мимолётным. Горячий пот скатывался по изгибам её тела ощутимыми, медленными струйками. Каждая такая капля была будто следом от прикосновения невидимых пальцев, проводящих по её бокам, вдоль позвоночника, сбегающих с шеи в ложбинку между ключицами. Внутри нарастала глухая, низкая вибрация, требовавшая выхода, разрешения, подобно сдерживаемой перед грозой тишине. И Дивия, в этом тумане отделённого сознания, не нашла иного выхода. Её собственная рука поднялась — холодная ладонь на фоне всеобщего жара — и прикоснулась. Сначала к шее, где пульс бился, как пойманная птица. Затем провела по выступающим ключицам, очертила трепещущую грудь, стёрла влажные, солёные дорожки с плоскости живота. Каждое прикосновение было одновременно мучительным и приятным. А внизу живота пульсировала настоящая, живая боль, сконцентрированная, зовущая точка, вокруг которой сходился весь этот ураган ощущений. Рука скользнула ниже, под край юбки. Дивия уже не соображала. Её тело двигалось скорее на инстинктах, в то время как разум парил где-то в антар-локе, в мире за завесой, совершенно глухой к голосу реальности. Поэтому скрип двери, такой чужеродный и резкий в этом гуле крови и шёпоте теней, Деви совершенно не услышала.       Сарасвати Басу переступила порог этих покоев по рекомендации Рама. Идея показалась девушке подозрительной изначально. Деви нигде не было видно и почему-то только этот брахман Дубеев знал её местонахождение? Более того — настойчиво просил навестить?       Чёртов брахман. Проклятый асур.       Что ему было известно о том, что происходит за этой резной дверью? Сам подглядел? Богиня нашептала на ухо во время утренней пуджи? Мысль заставила Сарасвати сжать кулаки так, что кости на смуглых костяшках побелели. Он ещё ответит за это. Каждый палец впивался в ладонь, обещая будущую расплату.       Первым порывом было броситься вперёд: остановить, окликнуть, вырвать подругу из этого странного забытья, в которое она, казалось, погрузилась. Но ноги словно вросли в пол, когда её взгляд уловил движение. Рука Дивии, плавная и уверенная, скользнула под шелестящую кайму юбки. Громкий, влажный выдох Шармы, прозвучавший в гулкой тишине, ударил Сарасвати прямо в солнечное сплетение, отозвавшись низким эхом где-то глубоко внизу живота. Он был музыкой — грешной и завораживающей.       Девушка замерла, превратившись в изваяние. Её дыхание остановилось, застряв в горле комом. А взгляд прилип: скользил по исчезнувшей под тканью руке, выписывавшей там невидимые, но понятные узоры, поднимался по оголённому животу, очерчивая трепетную впадинку пупка, следя за игрой мышц под гладкой, влажной кожей. Медленно, с почти болезненным вниманием, обводил выпуклость груди, очерченную краем чоли, задерживался на хрупких и острых ключицах. По шее, по которой катились капли пота. Женский профиль с приоткрытыми, чуть влажными губами и того показался ей произведением искусства. Это было живое воплощение скульптуры с фасада храмов — томной, дышащей запретной чувственностью, высеченной не из камня, а из живой плоти. От этого зрелища у Сары в груди всё сжалось, перехватив воздух. Сердце забилось в ускоренном, неистовом темпе, запертое в тесной клетке её рёбер. В серо-зелёных глазах вспыхнуло не просто любопытство, а настоящее, жгучее желание, смешанное с благоговейным обожанием. Тело подруги было божественно красивым. Каждая округлость, плавные линии бёдер, изгиб талии, выпуклость груди — всё это кричало о совершенстве, по которому её собственные пальцы жаждали пройтись, как по струнам ситара, извлекая сокровенный звук. А Дивия сама водила по этим священным для Сарасвати контурам, бесстыдно и нежно, выгибаясь навстречу собственным прикосновениям в немом, сладострастном танце. Рука под юбкой двигалась в такт этому внутреннему ритму, и воображение Басу красочно рисовало себя на этом желанном месте. Она буквально чувствовала, как влага Деви стекала по её собственной ладони, как жар их тел смешивался, как затуманенно посмотрела бы на неё Шарма, хватая за шею и склоняя к своим искусанным губам.       Громкий, влажный выдох сорвался уже с её собственных губ. Сарасвати инстинктивно прижала ладонь ко рту, словно пытаясь загнать обратно этот предательский звук — признак своего вторжения. Испуганный взгляд метнулся к подруге. Но та была далеко, в своём отдельном мире. Поглощённая внутренней бурей, Дивия не замечала ничего: ни скрипа половиц, ни сдавленного дыхания в дверном проёме, ни горящего на неё взгляда.       Ну нет… Серьёзно?       Ноги, будто движимые собственной волей, уже делали первый осторожный шаг вперёд. Не для того, чтобы остановить, а чтобы… раствориться. Испуг спутывался в её груди в тугой клубок с чем-то тёплым, густым и неуклонно растущим. Желанием. Желанием увидеть её раскрасневшееся лицо. Желанием уловить шлейф её запаха в этот интимный момент, услышать каждый прерывистый вдох, каждый сдавленный стон, рвущийся из горла. И, возможно… прикоснуться. Прикоснуться к чему-то настолько запретному, но мучительно желанному.       Она приближалась медленно, словно крадучись львицей. Глаза Дивии были плотно закрыты, и в этом была своя милость. Между её сдвинутых бровей залегла тёмная, сосредоточенная морщинка — знак борьбы, усилия, полной отдачи моменту. Интенсивность движений её руки под тканью нарастала, ритм ускорялся, и тихие выдохи превращались в сдавленные, хриплые стенания, которые, казалось, вибрировали в самом воздухе комнаты, наполненном запахом благовоний.       Великолепие.       С каждым шагом собственное дыхание Сары становилось всё более прерывистым, горло сжималось, а в ушах гудела кровь. Её тело, обычно такое лёгкое и послушное, теперь казалось тяжёлым, чужим, натянутым. Мысли путались, распадались на обрывки: уйти, немедленно уйти — кричал разум, холодный и ясный. Остаться, коснуться, раствориться — нашептывало что-то другое, тёплое и всепоглощающее. Расстояние сокращалось. Теперь она могла видеть, как вздрагивали ресницы Дивии, как катилась капля пота по её шее, как вздымалась грудь под тонкой тканью. Рука Сарасвати, без её ведома, поднялась. Коснуться… Всего лишь коснуться. И пусть мир рухнет после этого.       Решение пришло из того самого тёмного, горячего источника в глубине её существа, что заглушил все трезвые предостережения. Сарасвати сделала последний шаг. Её колено мягко, но уверенно уперлось в край дивана, продавливая шелковую обивку рядом с бедром Дивии. Она нависла над ней. С высоты этого положения мир сузился до пространства между их телами. Цепкие, серо-зелёные глаза Басу, подобно глазам хищника, не отрываясь, ловили каждую перемену. Она видела, как под тонкой кожей век Дивии забегали тени быстрых зрачков. Видела, как эти веки — тяжёлые, влажные от наслаждения — начали медленно, с трудом приподниматься. Она наблюдала момент осознания. Расширение тёмных зрачков Шармы, в которых сперва отразился потолок, и лишь затем чужое лицо, нависшее в полумраке. Видела, как дыхание, ещё секунду назад учащённое и громкое, замерло в её горле, превратившись в тихий, прерванный всхлип. И, наконец, как рука Дивии, будто обожжённая, вырвалась из-под юбки резким, почти судорожным движением.       Между ними повисла тишина. Как густая, электрическая субстанция, искрящаяся тысячей невысказанных слов: страхом перед нарушенной границей, недоумением от внезапного вторжения, острой стыдливостью, и при всем при этом, явным, томным желанием, которое висело в воздухе. Дивия молчала, её разум, только что блуждавший вне себя, беспомощно скользил по обломкам реальности, не находя слов. Сарасвати тоже молчала, её пальцы слегка дрожали, ощущая близость этого запретного, манящего «плода». Прикоснуться к нему сейчас означало бы сжечь все мосты. И тогда в ней, как в истинной наследнице властвующего рода, для которого брать желаемое было врождённым правом, что-то щёлкнуло. Задаваться вопросами, сомневаться, спрашивать разрешение — в этот миг это казалось не просто глупостью, а преступной расточительностью. У судьбы, подбросившей ей этот шанс, не просят повторной попытки.       — Майтхуна, Деви.       Её голос прозвучал тихо, но с непоколебимой внутренней сталью. Кошачьи глаза прищурились, в их глубине вспыхнул азартный, дерзкий огонёк. Уголки губ, влажных от её собственного сдерживаемого дыхания, потянулись вверх, образуя улыбку. Чужие, всё ещё влажные от страсти ресницы захлопали в немом вопросе, в попытке понять, осознать. Губы Дивии приоткрылись:       — Что? — вырвалось у неё, и голос был до краёв наполнен хриплой, не отпустившей слабостью.       Над ней, все еще нависая, Сарасвати сделала едва заметное движение, приближаясь всё ближе. Её дыхание смешалось с дыханием Дивии.       — Тебе показать?       Слов больше не требовалось. Решение, созревшее в молчании, реализовалось в одном плавном, уверенном движении. Горячая ладонь Сарасвати легла на влажное от пота тело Дивии, как заявка на владение. Она повела рукой вниз, очерчивая выпуклость груди так медленно, что каждая нервная клетка на пути вздрагивала и замирала. Ладонь прижалась к пульсирующему животу, ощущая под собой напряжение. А затем, не встретив сопротивления, бесстыдно скользнула под шелестящую ткань юбки, сразу подмечая насколько горячо и влажно там было.       Глаза Дивии расширились, в них промелькнула буря — шок, гнев, и тут же, в следующую секунду, — желание. Её правая рука моментально сжала запястье Басу, пальцы впились с силой, обещавшей синяк. Левая вцепилась в складки собственной юбки, будто пытаясь хоть как-то удержать остатки рассудка и приличия. Сарасвати лишь дерзко ухмыльнулась. Она приблизила своё лицо так близко, что их носы почти соприкоснулись. Горячее, влажное дыхание обволокло губы Дивии, смешалось с её собственными прерывистыми вдохами. Басу видела, как эти губы, чуть припухшие и влажные от её собственных недавних прикосновений, томно, почти против воли, приоткрылись — немое, дразнящее приглашение. Желание впиться в них, сдавить, ощутить их податливую мягкость и солёно-сладкий вкус страсти накатило такой волной, что у Сары закружилась голова. Хватаясь за последнюю соломинку разумности, она лишь невесомо провела по ним своими губами, легчайше, как кисть художника делает свой самый лучший мазок. Этого намеренно дразнящего небольшого касания хватило, чтобы из груди Дивии вырвался глухой, недовольный стон — протест против такой сдержанности.       Тихий, победный смешок сорвался с губ Сарасвати.       — Ты можешь сказать, чего хочешь, драгоценная госпожа, — её голос стал низким, хрипловатым от напряжения, — и я это сделаю.       А её пальцы под тканью уже начали двигаться. Нарочито медленно, с непереносимым, мучительным терпением. Они не проникали внутрь, а лишь скользили по самому чувствительному краю, описывали бесконечные круги, дразня и не давая большего. Касались, но не погружались. Обещали, но не исполняли.       — Сара… — вырвалось из Дивии с рыком. Глубокий, хриплый, выкованный в горниле нетерпения и той самой страстной натуры, что всегда сводила младшую Басу с ума издали. Но услышать это по отношению к себе… От этого звука в висках у Сары застучало, а между ног болезненно сжалось. Сойти с ума? Она была уже не против, если расплатой за безумие будет возможность снова и снова слышать своё имя, произнесённое именно таким тоном.       Младшая наследница увлеклась. Она пьянела от вида Дивии — раскрасневшейся, взъерошенной, с тёмными, потерянными глазами, с губой, чуть дрожащей от её невесомого поцелуя. Девушка замерла, совершенно не думая о том, что происходит. И это не устраивало Дивию. Внезапно хватка её правой руки на запястье Сары ослабла, чтобы сменить тактику. Её левая рука, стремительно взметнулась вверх. Пальцы легли на шею Сарасвати, требуя полного повиновения. И потянули. Вниз. К себе. В этом движении не было просьбы. Не было неуверенности. Это было требование. Заставив склониться. Заставив прижаться. Заставив наконец поцеловать по-настоящему, полно, без намёков и игр.       Это был не мягкий, трепетный поцелуй, а акт признания в голоде, давно тлеющем под пеплом приличий. Губы Дивии двигались с подавляющей, хищной властностью. Её язык, горячий и уверенный, скользнул между чужих губ, исследуя с намерением присвоить, подчинить. Но у Басу было преимущество — та самая мешавшаяся ткань под пальцами. Воспользовалась она им скорее инстинктивно, чем намеренно. Пальцы, скользнув дальше, убрали последний барьер одним резким, точным движением. И тогда её ладонь полностью, без помех, легла на обнажённую, обжигающе горячую и невероятно влажную кожу. Она начала двигаться. Медленными, круговыми, неумолимыми движениями, которые лишь дразнили, а не доводили. Эффект, однако, был мгновенным. Из груди Дивии вырвался глухой, сдавленный стон, который она не смогла сдержать, и он прямо, влажно отдался в губы Сарасвати. В ответ Сара слегка, почти играючи, задела её нижнюю губу зубами, прежде чем её собственный язык вновь погрузился в этот сладкий хаос. Он двигался с методичной, почти хирургической точностью, исследуя каждый миллиметр, а затем — передавая ей часть хозяйки. Тёплую, сладкую влагу, что смешивалась с влагой Деви. Сознание Басу, как и сознание Дивии, перестало откликаться на зов разума. Оно отключилось, уступив место чему-то более древнему и неумолимому — яростному, всепоглощающему желанию, что жгло изнутри.       В ответ на её дерзость Дивия вцепилась в тёмные волосы Сары. Пальцы сжались у самых корней с силой, что не оставляет сомнений в намерении. И потянули. Мягко, но неоспоримо откидывая голову Басу назад, обнажая длинную, изящную линию шеи для своего взора и зубов. Укус последовал незамедлительно. Не нежный, а жёсткий, с нажимом, оставляющий отметину. Он заставил Сару вздрогнуть всем телом от внезапного, дикого, электрического разряда удовольствия, что пронзил её насквозь. Из груди вырвался низкий, хриплый смешок, полный одобрения и вызова, в то время как её собственные пальцы усилили натиск, двигаясь с новой, требовательной силой. Игривость исчезла, сменившись чистой, концентрированной страстью. Губы Сарасвати соскользнули с чужих губ по линии челюсти, оставляя за собой влажный след. Они прильнули к шее Дивии, целуя, засасывая кожу, оставляя на ней тёмные, цветущие отметины, что стирали границу между болью и наслаждением. Глаза Басу, вспыхнувшие диким, первобытным огнём в полумраке комнаты, встретились с взглядом Шармы в тот самый миг, когда её собственные, долго сдерживаемые действия наконец принесли плод. Дивия простонала в голос — длинно, срывающимся, неконтролируемым звуком, в котором не осталось ни главы рода, ни наследницы, а лишь женщина, охваченная неистовым пламенем. Резким, почти яростным движением Дивия стянула с себя чоли. Тонкая ткань соскользнула, обнажив упругую грудь, и уже твёрдые, почти багровые от прилива крови соски. Это был вызов, брошенный в пространство между ними, залитое гулом дыхания и теплом их тел.       Сарасвати застыла. В её расширенных зрачках плясали отражения пламени свечей и тени собственных эмоций: чистая, первозданная ярость от этой дерзкой откровенности, неистовое желание поглотить это зрелище и животное удовольствие от того, что именно ей это даровано. Когда пальцы Дивии вновь впились в её тёмные волосы — уже не откидывая, а притягивая — она не сопротивлялась. Позволила, сдалась, уступила этой силе с внутренним трепетом. Её лицо оказалось прижато к горячей коже, а губы, повинуясь инстинкту, сами нашли и обхватили напряжённый сосок. Её язык, горячий и требовательный, принялся яростно ласкать нежную кожу прямыми, властными движениями, заставляя грудь вздрагивать под её губами. В ответ Дивия нашла лазейку под сари Басу. Её ногти скользнули по обнажённой спине. Они оставляли на смуглой коже длинные, красные полосы, чёткие, как заявка на обладание. Сарасвати ответила мгновенно. Не отрываясь от груди, она вонзила зубы в нежную плоть вокруг ареола — укус был не сильным, но достаточно ощутимым, чтобы послать по спине Дивии волну дрожи, смешанной с таким острым наслаждением, что у неё потемнело в глазах. Язык Сары заскользил по её груди с обновлённой яростью, словно пытаясь стереть границу между ними. Рот чередовал широкие, влажные ласки с острыми, щиплющими укусами, оставлявшими на коже фиолетовые цветущие отметины. Каждая из них была клятвой, печатью, доказательством происходящего.       Стоны, которые Дивия больше не могла — да и не пыталась — сдерживать, вырывались из неё не звуками, а низкой, глубокой вибрацией, которая отдавалась в Саре. В порыве, в котором смешались благодарность, требование и непереносимое наслаждение, она снова дёрнула девушку за волосы, отрывая её от своей груди. И Сарасвати позволила. Позволила своей голове откинуться назад, обнажая горло в жесте предельного доверия и вызова. Их взгляды встретились — оба дикие, потемневшие, лишённые всего, кроме желания. И когда губы Дивии настигли её, поцелуй, который последовал, не имел в себе ничего от нежности. Это было столкновение. Слияние двух одинаково яростных желаний. Их языки сцепились, боролись, отвечали на каждое движение встречным вызовом, каждый впитывал, забирал, отдавал. Вкус Дивии — солёный, пряный, с оттенком благовоний и чистой страсти — смешался с её собственным, забыв о воздухе, о времени, о мире за стенами этой комнаты, где всё ещё пахло сандалом и читались мантры.       В тот самый миг, когда их дыхание сплелось воедино, а границы тел оказались растворившимися, пальцы Сарасвати, скользкие от влаги, проникли внутрь. Без предупреждения. Как естественное, неотвратимое продолжение их поцелуя, борьбы и голода. Они вошли глубоко. Нарочито медленно, с непереносимым, растягивающим время терпением, преодолевая сопротивление горячих, влажных мышц. Это движение заставило тело Дивии выгнуться прекрасной дугой, оторвавшись от дивана. Из её горла вырвался короткий, хриплый крик. Сарасвати чувствовала всё: каждое содрогание, каждую пульсацию внутри этой обжигающей плоти. Чувствовала, как каждый внутренний мускул, сначала сопротивлялся, а затем сжимался вокруг её пальцев с новой силой, заставляя её собственное дыхание остановиться. И она начала двигаться. С мерным, неумолимым ритмом. Выход. Вход. Глубже. Её пальцы нашли ту самую чувствительную, скрытую точку, прикосновение к которой заставляло глаза Дивии закатываться. Сара наблюдала. Пьянела от этого зрелища. Видела, как с этих раздувшихся, покусанных губ срывались стоны, прерывистые, хриплые выдохи. Чужие ногти в ответ впились в её плечи, глубже, до боли, оставляя на смуглой коже чёткие, кроваво-красные полумесяцы. Не замедляя ритма, Сарасвати загнула пальцы внутри. Нежно, но с безошибочно точным, хирургическим нажимом. Она надавила именно туда и ощутила, как по всему телу Дивии, от кончиков пальцев ног до корней волос, пробежала мгновенная, мощная судорога наслаждения — электрический разряд, который вырвал у неё новый, бессвязный звук. Бёдра Дивии, уже не контролируемые разумом, дёрнулись в ответ инстинктивно. Они не отталкивали, а потянулись, прижимая руку Сарасвати ещё сильнее, ещё глубже внутрь себя, требуя завершения.       Сквозь туман наслаждения Дивия нашла точку опоры. Её ладонь скользнула к шее Сарасвати. Пальцы легли на пульсирующую артерию, чтобы уловить ритм, бьющийся в такт их общему безумию. Она слегка сдавила — предупреждение и приглашение. Её затуманенный взгляд скользнул по лицу Басу: пробежал по её приоткрытым, влажным от их поцелуев губам, спустился по линии напряжённой челюсти и устремился ниже, к скрытой тканью груди. Сила, вернувшаяся в её тело вместе с волной ощущений, была внезапной. Дивия приподнялась, и быстрым движением задрала лёгкую блузу Сары над грудью. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, и та покрылась мурашками. И тогда Дивия приникла к ней. Её губы прикоснулись к твёрдому соску, и тут же горячий язык обхватил его, закрутил вокруг, вобрал в себя. Сарасвати резко вдохнула. Ощущение было острым, чётким. Волна жара прокатилась от груди прямо вниз, в самую глубину её живота, в ту точку, где её собственное желание пульсировало в ответ. От этого из её горла вырвался глухой, непроизвольный стон. Её пальцы внутри Дивии не остановились. Они углубились, следуя новому, более прерывистому ритму дыхания Шармы, её стонам, биению её пульса под ладонью на шее. Сара чувствовала каждое содрогание, каждое судорожное сжатие вокруг себя. Чувствовала, как внутренности Дивии наливались жаром, готовясь к взрыву. Чувствовала, как чужая влага обильно заливала её руку, стирая последние границы. Сарасвати открыла глаза, которые сама невольно зажмурила. Мир плыл. Её взгляд был мутным, незрячим, затянутым плёнкой нарастающей волны, которая копилась и в ней самой, синхронизируясь с волной в Дивии. И тогда её толчки стали другими. Уже не методичными, не исследовательскими. Они стали резкими, глубокими, безжалостно точными. Каждый ввод пальцев заставлял тело Дивии выгибаться неестественно, дугой напряжённого лука, каждый вывод вырывал из её горла новый, всё более высокий и разбитый вскрик. Ритм ускорялся, превращаясь в спазматическую, неконтролируемую пульсацию, ведущую к самому краю. И Дивия достигла его.       Когда последние судороги наслаждения отступили, оставив тело девушки тяжёлым, податливым и безвольным, в комнате воцарилась иная тишина: насыщенная, густая, как тёплый мёд, наполненная лишь звуком их общего, ещё не успокоившегося дыхания и далёким гулом крови в ушах. Свободной рукой Сарасвати мягко, почти невесомо обхватила девушку за талию. Она прижала её ближе, и в этом движении не было ничего от прежней ярости, только глубокая заветная привязанность. И она чувствовала. Чувствовала, как бешено бьётся чужое сердце в такт её собственному. Два отдельных ритма, слившиеся в один общий пульс, отдававшийся в точках соприкосновения их груди. Она чувствовала горячее, частое дыхание Деви на своей шее. Каждый выдох был влажным, тёплым, ласкающим кожу. Она чувствовала последние, отдающиеся эхом содрогания в том теле, что теперь полностью доверилось её цепким, но нежным объятиям. Мелкую дрожь в мышцах спины, непроизвольный вздох, тихое, довольное постанывание. И сама Сарасвати не могла выровнять дыхание. Её лёгкие жадно хватали воздух, а грудь вздымалась, прижимаясь к груди Дивии. Перед её глазами, чуть затуманенными, был чарующий, невыразимо прекрасный вид. Вид разгорячённой, обессиленной, абсолютно беззащитной Дивии Шармы — молодой, но амбициозной главы рода, неприступной крепости — расслабившейся в её руках, с тёмными, спутанными волосами на подушке, с полуоткрытыми влажными губами, с веками, отяжелевшими от блаженной усталости. На её шее и груди алели, как драгоценные рубины, свежие следы укусов и поцелуев. Этот вид был опьяняющим. Более опьяняющим, чем любое вино, более священным, чем любая увиденная ею в храме мурти. В этом молчании, в этом общем ритме дыхания и сердцебиений, в этой липкой, сладкой близости таилась странная, незнакомая ей доселе нежность, смешанная с триумфом и каким-то глубоким спокойствием.       Идиллия длилась лишь несколько мгновений. Расслабленное тело в её объятиях внезапно напряглось, наполнилось новой, решительной силой. Дивия приподнялась на локтях, и её тень упала на лицо Сарасвати. Взгляд, ещё минуту назад затуманенный, теперь был ясным, острым, как клинок. Он скользнул вниз, уткнувшись с намеренной, медлительной оценкой в обнажённую грудь младшей Басу, будто изучая добычу. Под этим взглядом Сарасвати почувствовала внезапную уязвимость. Она инстинктивно сжала тело руками, пытаясь, спрятаться, но Дивия не дала. Она положила ладони на её рёбра. Тишину разорвал её голос. Он был тихим, прерывистым, но насквозь пронизанным желанием продолжить.       — Госпожа Басу, вам разве чужда справедливость?       Сарасвати замерла. Её ум, ещё плавающий в остатках блаженства, не сразу нашёл в этих словах смысл. Справедливость? Но у неё не было времени на размышления. Дивия двинулась. Она перевернула их позиции с одной плавной, уверенной силой. И вот уже Сарасвати лежала на спине, а Дивия нависала над ней, её тело, тёплое и мокрое, прижималось сверху, а колени оказались по бокам от её бёдер. Всё встало на свои места с кристальной ясностью.       — Деви, не…       Дивия не стала дослушивать. Её серые глаза, холодные, как дымчатый кварц, недовольно впились в лицо девушки, вынося немой приговор её попытке протеста. Большой палец Дивии скользнул по её нижней губе, ощущая напряжение. А затем бесцеремонно проник в её полуоткрытый рот, касаясь зубов, чувствуя, как чужой язык судорожно задвигался по нему. В то же время её свободная рука опустилась дальше. Она скользнула по разгорячённому телу Сары, лаская, изучая. Ладонь легла на её грудь и сжала с намеренным, властным желанием. Пальцы впились в мягкую плоть, мяли и растягивали её, заставляя Сару выгибаться под этим смешанным давлением боли и пробуждающегося вновь желания. Дивия усилила хватку. Её пальцы скользнули к уже набухшему, твёрдому и невероятно чувствительному соску. Она зажала его между подушечками указательного и большого пальцев, и слегка, но ощутимо оттянула. Боль была острой, чистой, яркой. Она пронзила туман в голове Сары и смешалась с новой, немедленно нахлынувшей волной глубинного, постыдного удовольствия. Контраст был невыносимым. Её тело сжалось в судорожной дуге, а из горла вырвался длинный, сдавленный стон, в котором не было ни протеста, ни просьбы остановиться, лишь полное признание власти, которую Дивия так уверенно на себя взяла.       Взгляд Сарасвати, затуманенный слезами от смеси отчаяния и непереносимого наслаждения, встретился с её взглядом. В глазах Дивии горело тёмное, глубокое удовлетворение. Не говоря ни слова, она наклонилась. Её губы легли на губы Сары в поцелуе, который был чувственным, влажным, полным обещаний. Затем она начала свой путь вниз. Её губы и руки двигались по телу Басу, как художники, одержимые деталями. Каждое движение было обдуманным, неторопливым, почти ритуальным. Сбрасывая с Сары оставшиеся лоскуты одежды, она оставляла на обнажающейся коже мгновенные, влажные следы своим языком — по животу, по изгибу талии, по выступу бедренной кости. Опустившись между её дрожащих бёдер, Дивия не стала спрашивать разрешения. Она лишь откинула голову, и её серые глаза, полные игривого, почти жестокого вызова, встретились с напуганным, потерянным взглядом Сары сверху. И этого безмолвного вопроса и ответа, ей было достаточно.       Сначала её губы коснулись внутренней стороны бедра, в том месте, где кожа наиболее тонкая и чувствительная. Она оставляла там медленные поцелуи, горячие и влажные, продвигаясь вниз по трепещущей коже. Каждый поцелуй заставлял мышцы Сары вздрагивать и сжиматься в ожидании. Она задержала воздух в лёгких, когда почувствовала первое, невероятно лёгкое прикосновение. Кончик языка Дивии, почти невесомый, горячий, медленно, с невыносимой нежностью, провёл по всей длине её входа, от самого верха до низа. Затем язык нашёл её клитор. Лёгкими, крошечными, бесконечно точными круговыми движениями он водил по нему, не давя, а лишь скользя. Одновременно с этим её тонкие пальцы подошли к её влажному входу и аккуратно, почти церемонно, проникли внутрь. Всего на несколько сантиметров. И замерли. А затем начали имитировать неглубокие, дразнящие, бесконечно медленные толчки. Звуки, охватывающие комнату, были влажными, откровенными, наполненными прерывистыми попытками вдохнуть. По щекам Сары невольно потекли слёзы, смешиваясь с потом на висках. Её тело, полностью вышедшее из-под контроля, выгибалось, подставляясь, моля о большем. Её бёдра непроизвольно подрагивали в такт каждому круговому движению языка, каждому толчку пальцев. И Дивия чувствовала удовлетворение от ответной реакции Сарасвати на каждое её касание. Губы внезапно впились в её клитор, не кусая, а плотно обхватывая его. А кончик языка запульсировал резкими, точечными, невероятно быстрыми движениями. Одновременно её пальцы проникли глубже, на полную длину, одним уверенным, решительным движением. Реакция была мгновенной и взрывной. Бёдра Сарасвати резко дёрнулись вниз, насаживаясь на чужие пальцы с силой отчаяния и потребности. Из её горла вырвался разбитый, абсолютно непроизвольный стон, такой громкий, что она сама испугалась. Инстинктивно, пытаясь заглушить себя, она впилась зубами в собственную руку, но было уже поздно.       Когда последние, отдающиеся эхом спазмы наконец стихли, оставив тело Сарасвати истощённым и невесомым, Дивия медленно вытащила пальцы. Она почувствовала последнее содрогание внутри, тихий финальный аккорд в этой симфонии. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их тяжёлыми, общими выдохами, которые теперь наполняли пространство не жаром страсти, а тёплым, почти осязаемым ощущением нежности и взаимного внимания. Сарасвати, охваченная внезапной, почти девичьей робостью, отвернулась к спинке дивана, пряча лицо в тени. Она не хотела, чтобы Дивия видела её несомненно заплаканные глаза, раздувшиеся губы и выражение полного, смущённого потрясения — разоблачённую душу, оставшуюся без защиты после такого падения. Но Дивии не нужны были её глаза, чтобы увидеть. Она, итак, заметила напряжённую линию её плеч, трепет ресниц, дрожь тела. И ей ужасно захотелось утонуть в этой уязвимости. Потому она мягко, без малейшего давления, взяла Сару за подбородок. Её прикосновение было тёплым, нежным. И повернула её обратно к себе. Губы Дивии, когда они коснулись губ Сары, были совершенно иными. Не жадными, не требовательными, не властными. Они были мягкими, почти неподвижными, полными глубокой, безмолвной тишины. Любви.       Сара замерла, поражённая до глубины души этой внезапной, непривычной нежностью, которой в яростном танце их тел до сих пор не было места. Затем, медленно, почти нерешительно, её собственные губы начали отвечать. Они слегка приоткрылись, впуская тёплое, ровное дыхание Дивии, смешивая его со своим. Рука Шармы скользнула к её шее, и большой палец провёл по линии челюсти — жест успокаивающий, утверждающий, защитный. И затем наклонилась ниже. Она прижала свой лоб ко лбу Сары, закрыв глаза. В этой точке соприкосновения, в этом простом жесте, остановился весь их мир. Дыхание, наконец-то, выровнялось и слилось в один спокойный, мерный ритм — море после шторма.       Тишину нарушил голос Сарасвати, тихий, слегка хриплый, но с вернувшейся в него искоркой игры:       — Знаешь, — её губы дрогнули в полуулыбке, — я почти уверена, что майтхуна проводится не так.       Губы Дивии растянулись в едва уловимой, понимающей ухмылке. Медленно открыв глаза, она приподнялась. Её серые, как утренний туман, глаза медленно, оценивающе прошлись по оголённому, покрытому следами их страсти телу младшей Басу, задерживаясь на каждом синяке, каждом следе. Затем её взгляд вернулся к её ярким глазам, и в нём вспыхнул знакомый, дерзкий огонёк.       — Да? — её голос прозвучал низко и спокойно. Она сделала крошечную паузу. — Значит, придётся повторить.