Двойной пас

Такси высадило Тэхена в двух кварталах от его жилого комплекса. Он шел по тротуару, натянув капюшон до самых глаз, чувствуя, как ледяной ветер Сеула пробирается под тонкую ткань рубашки. Тепло лесного домика и шепот Чонгука казались теперь чем-то инопланетным, галлюцинацией, которую он сам себе придумал. Он поднялся в пентхаус, мечтая только об одном: упасть на кровать и провалиться в сон без сновидений. Но стоило ему приложить карту к замку и толкнуть дверь, как его ноздри уловили чужой, резкий запах. Дешевый табак и застарелый перегар — запах, который преследовал его в кошмарах с шестнадцати лет. В гостиной горел только один светильник. На его дорогом итальянском диване, развалившись и закинув ноги в грязных ботинках на журнальный столик, сидел Ким Донхён. Его старший брат. Тэхен замер в дверях. Сумка медленно соскользнула с его плеча, глухо ударившись о пол. — О, а вот и наша гордость! Золотая нога Кореи соизволила вернуться в свое гнездышко, — Донхён оскалился, не убирая ног со стола. В руках он крутил хрустальный стакан с виски Тэхена. — Где пропадал, Тэ-Тэ? Наверняка зализывал раны после того, как тебя вышвырнули с поля как плешивую собаку? — Как ты вошел? — голос Тэхена был едва слышным. — Обижаешь. Для родного брата нет закрытых дверей, особенно когда у него есть друзья в охране, которым тоже хочется немного прикоснуться к «прекрасному», — Донхён поднялся, медленно сокращая дистанцию. Он выглядел неопрятно, с сальными волосами и мутным взглядом, но в каждом его движении сквозила та самая первобытная жестокость, которую Тэхен помнил костями. — Ну, повернись-ка. Дай рассмотреть тебя. Он бесцеремонно схватил Тэхена за подбородок, заставляя поднять голову. Его пальцы, пахнущие никотином, больно впились в кожу. — Смотрите-ка, какой холеный. Кожа нежная, шмотки за тысячи долларов... А внутри всё та же шлюха, — Донхён сплюнул прямо на ковер. — Грязный педик. Ты думал, если ты нацепил на себя эмблему клуба и засветился в телевизоре, то перестал вонять той грязью? Нет, братишка. Ты — позор этой страны. Ошибка природы. Тэхен попытался отстраниться, но брат рывком притянул его к себе, ударяя спиной о дверной косяк. — Слушай меня внимательно, — прошипел Донхён. — Твой президент, Мунхо, — очень щедрый человек. Он предложил мне такой гонорар за «честное интервью» о твоем детстве, что мне хватит на три жизни вперед. Он хочет, чтобы я рассказал всем, как ты развращал мальчиков в школе, как ты сбежал из дома, опозорив отца до инфаркта. И знаешь что? Я с радостью это сделаю. Мне плевать на твою карьеру. Донхён отпустил его и вальяжно прошелся по комнате, проводя рукой по дорогой технике. — Но я ведь добрый брат, верно? Я даю тебе выбор. Либо завтра твоя рожа будет на всех обложках с заголовком «Извращенец в бутсах», либо ты прямо сейчас переписываешь на меня эту квартиру, свою машину и переводишь на мой счет всё, что у тебя есть. Мне нужно много денег, Тэхен. Очень много. Столько, чтобы я больше никогда не вспоминал, что у меня есть такой родственник, как ты. Тэхен смотрел на него, и внутри него что-то окончательно оцепенело. Угрозы Мунхо обрели плоть и кровь в лице его собственного брата. — У тебя есть время до утра, — Донхён снова сел на диван, наливая себе новую порцию виски. — Собирай свои манатки. Если к восьми часам деньги не будут на счету, я нажимаю кнопку «отправить» на письме в редакцию «Dispatch». И поверь мне, после моего рассказа даже твой драгоценный Чонгук не захочет стоять с тобой на одном гектаре, не то что на поле. Тэхен стоял в тени коридора, слушая, как его кровный родственник методично уничтожает остатки его жизни. Он чувствовал, как затягивается петля. Мунхо знал, куда бить. Он не просто хотел уволить Тэхена — он хотел стереть его саму сущность, используя для этого человека, который когда-то обещал его защищать.

***

Рассвет над Сеулом поднялся тяжелый, затянутый пепельным маревом смога, словно сам город задыхался, не желая видеть то, что должно было произойти. Тэхен не ложился. Он просидел всю ночь в кресле у окна, наблюдая, как гаснут огни в соседних небоскребах, уступая место грязному, больному утру. В его руках был стакан воды, а в мыслях — выжженная, мертвая пустыня. Он чувствовал себя приговоренным к казни, который застыл в камере, вслушиваясь в гулкие шаги палача в коридоре. Стук раздался ровно в восемь утра. Громкий, требовательный, лишенный всякого уважения к чужому пространству — так стучат в дверь те, кто знает, что хозяин больше не имеет прав на этот дом. Донхен вошел в квартиру с той же наглой, липкой ухмылкой, но сегодня в его руках была кожаная папка — пасть зверя, пришедшего проглотить остатки жизни брата. От него за версту несло перегаром, дешевыми сигаретами и тем особым, тошнотворным азартом человека, который упивается чужой гибелью. Он прошел в центр гостиной, небрежно швырнул папку на стеклянный столик и по-хозяйски развалился в кресле напротив Тэхена, закинув ноги в грязных ботинках на диван. — Ну что, принцесса? — Донхен осклабился, обнажая пожелтевшие зубы. Его взгляд скользнул по бледности брата с садистским удовольствием. — Ночь была долгой? Обдумывал, каково это — снова стать никем? Представлял, как твой ненаглядный Чонгук будет плеваться, читая статью о том, какой грязью ты занимался в Тэгу и какой подстилкой стал в Сеуле? Тэхен молчал. Его лицо казалось гипсовой маской, и лишь едва заметная пульсация вены на виске выдавала то, что он еще дышит. Это молчание, полное достоинства даже на краю пропасти, привело Донхена в ярость. Он резко вскочил и начал медленно обходить Тэхена, задевая его плечом при каждом круге, словно хищник, помечающий территорию. — Ты посмотри на него, — прошипел Донхен, внезапно остановившись. — Гордый. Великий футболист. Кумир миллионов. А на деле — обычная дырявая шлюха, которую президент Мунхо пользовал в своем кабинете, когда ему было скучно. Ты думал, что купил себе новую жизнь своими позорными связями? Нет, Тэ-Тэ. Ты просто взял ее взаймы. И сегодня срок аренды истек. Он внезапно и больно схватил Тэхена за волосы, рывком дернув его голову назад так, что Тэхен был вынужден смотреть ему прямо в глаза. В зрачках Донхена полыхнуло истинное, выдержанное годами омерзение, перемешанное с завистью. — Ты — гнойная рана на нашей фамилии, — Донхен приблизился к его лицу, обдавая запахом перегара. — Отец до сих пор не может зайти в местный магазин, чтобы ему в спину не плевали. Ты разрушил наш дом своим существованием. И теперь ты заплатишь. За каждый наш вздох позора, за каждую слезу матери, которая проклинала тот день, когда тебя родила. Ты отдашь мне всё: этот пентхаус, счета, машину. Ты уедешь из этого города в одних трусах, и это будет самой большой милостью, которую я тебе окажу, прежде чем скормлю твою историю псам. Донхен разжал пальцы и с силой толкнул голову брата вперед. Тэхен пошатнулся, едва не ударившись о край стола, но не издал ни звука. Его молчание бесило Донхена до пены у рта — он хотел сломать его, хотел услышать мольбы. — Подписывай, мразь! — Донхен с треском раскрыл папку и ткнул пальцем в кипу бумаг. — Здесь доверенность на всё имущество, договор купли-продажи этой халупы и ордер на перевод всех средств. Живо! Или я прямо сейчас, при тебе, звоню в редакцию. У меня палец на кнопке, Тэхен. Один мой звонок — и твоя репутация превратится в кучу дерьма, которую не отмоет ни один рекламный контракт. Тебя не просто уволят — тебя линчуют. Тэхен посмотрел на бумаги. Юридические формулировки расплывались перед глазами, превращаясь в черные удавки, стягивающие его горло. Он понимал, что это окончательный крах. Что Мунхо через брата вырывает у него саму почву из-под ног, превращая его в бродягу. Но еще больше он боялся за Чонгука. Если Донхен заговорит, яд этого скандала отравит и "золотого мальчика". Чонгук, с его паранойей и страхом перед обществом, просто не выживет под этим гнетом. Тэхен медленно протянул руку к ручке. Пальцы мелко дрожали, но взгляд, поднятый на брата, был ледяным и твердым. — Ты — мразь, — тихо произнес Тэхен. Это были первые слова за утро, и они прозвучали как приговор. — Я — реалист, — расхохотался Донхен, склонившись над его плечом, тяжело дыша ему в ухо. — Подписывай, «звезда». Давай, выводи свою знаменитую закорючку, которой ты подписывал мячи фанаткам. Теперь ты будешь подписывать счета на свое уничтожение. Тэхен прижал ручку к бумаге. Хруст подписи на первом листе отозвался в его сознании звуком ломающихся ребер. Лист за листом. Квартира, где он мечтал о безопасности. Машина, в которой он пел с Чонгуком. Счета, которые были его единственным щитом. Всё уходило в руки человека, который ненавидел его каждой клеткой за то, что Тэхен осмелился быть талантливым. Когда последняя точка была поставлена, Донхен с хищной жадностью выхватил бумаги, проверяя каждую страницу. Его лицо светилось торжеством стервятника. Он победно вскинул папку над головой и с силой хлопнул Тэхена по плечу, отчего тот едва удержался на месте. — Вот и всё. Теперь ты официально — никто. Пустое место. Грязное воспоминание, которое скоро выметут из Сеула, — Донхен подошел к двери, но напоследок обернулся. Его взгляд был пропитан ядовитым восторгом. — У тебя есть три часа, чтобы собрать свои манатки. Через три часа придет охрана. Если ты еще будешь здесь — они вышвырнут тебя пинками под зад прямо на тротуар. И помни: если я увижу твою рожу где-то рядом, я всё равно солью ту запись. Просто ради того, чтобы посмотреть, как ты сдыхаешь в канаве. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным грохотом, который эхом прокатился по пустой квартире. Тэхен остался стоять посреди гостиной, которая в секунду стала чужой. Он посмотрел на свои пустые ладони. У него не осталось ничего: ни дома, ни денег, ни имени. Только любовь к человеку, который в этот самый момент, возможно, просыпался в объятиях своей идеальной невесты.

***

В спальне царил тяжелый полумрак, разрываемый лишь холодным неоновым отсветом рекламных щитов, просачивающимся сквозь панорамное окно. Воздух, пропитанный мускусом и ароматом дорогого шелка, казался наэлектризованным от резких, ритмичных толчков и прерывистого, хриплого дыхания. Чонгук двигался неумолимо, почти яростно. Он менял позы, заставляя Соён перевернуться, прогибая её в пояснице и подчиняя своему жесткому, атлетичному ритму. Соён стонала — громко, надрывно, её голос уже давно сорвался, превратившись в едва различимый шепот изнеможения. Её пальцы судорожно впивались в спину Чонгука, оставляя красные полосы, но он был словно в трансе. Он брал её долго, доводя до предела, игнорируя её усталость и то, как её тело обмякало под его тяжестью. Но за этой безупречной картинкой «идеального мужчины» скрывался хаос. Глаза Чонгука были плотно закрыты. Перед его внутренним взором была не нежная кожа Соён и не её красивое лицо. Там, в темноте под веками, всё еще дрожал тусклый свет лесного домика. Там был Тэхен, смеющийся над упавшей в футболку ягодой, Тэхен, чья нагота в свете камина казалась единственной истиной в этом мире. Каждый толчок, который он делал сейчас, в его мыслях был адресован не ей. Он чувствовал под пальцами не хрупкое тело Соён, а ту самую атласную мягкость плеч Тэхена. В его ушах вместо сорванного женского голоса звучал низкий, вибрирующий шепот: «Я люблю тебя... это стало частью моего ДНК». Чонгук ускорялся, пытаясь выбить эти воспоминания из головы, физически заглушить их изнурительным сексом, но становилось только хуже. Он видел Тэхена, стоящего на коленях на прохладных простынях. Он слышал его тихий, надрывный стон в лесной тишине. Перед глазами всплывало то, как Тэхен смотрел на него на заправке — с той самой прощальной, всепрощающей улыбкой. «Запомни, что я был...» Чонгук впился зубами в собственную губу, чтобы не выкрикнуть чужое имя. Он убеждал себя, что любит Соён, что это — его настоящая жизнь, его законный триумф, его билет в нормальное будущее. Но чем сильнее он старался почувствовать близость с женщиной под ним, тем отчетливее осознавал: он пуст. Весь этот затянувшийся акт, все эти позы и стоны — лишь попытка похоронить заживо ту самую любовь, которую он так трусливо оставил на обочине шоссе. Соён всхлипнула от очередной волны удовольствия, а Чонгук, достигая пика, почувствовал лишь ледяной холод. Он упал на неё, тяжело дыша, и в этой звенящей тишине после бури он отчетливо понял: он может обладать Соён тысячи раз, но никогда больше не почувствует себя по-настоящему живым. Чонгук вышел из душа, окутанный облаком горячего пара. Вода не помогла — образ Тэхена, застывший под веками, казался выжженным на самой сетчатке. Он вытирал волосы полотенцем, когда услышал музыку. Тихая, меланхоличная мелодия плыла по гостиной, наполняя пространство фальшивым, стерильным уютом. Соён была там. Она выглядела обезоруживающе домашней: в одних кружевных трусиках и его огромной футболке, которая едва прикрывала бедра. Она двигалась в такт музыке, подготавливая две чашки чая, и на её лице играла странная, загадочная улыбка, которую Чонгук раньше не видел. Заметив его, она замерла, и её щеки мгновенно залил густой, девичий румянец. Она подошла к нему почти на цыпочках, обвила руками его шею и прижалась всем телом, оставляя на его губах легкий, невесомый поцелуй. — Ты сегодня был таким... другим, Чонгук-а, — прошептала она, смущенно пряча лицо у него на груди. — Я чувствовала, как сильно ты во мне нуждаешься. Чонгук машинально обнял её за талию, чувствуя под ладонями ту самую ткань футболки, которую когда-то носил Тэхен. Это прикосновение обожгло его, как раскаленное железо. Соён отстранилась, её глаза сияли так ярко, что ему стало физически больно на неё смотреть. — У меня есть для тебя кое-что, — она протянула ему небольшую бархатную коробочку, перевязанную шелковой лентой. — Я хотела дождаться завтрашнего ужина с родителями, но не выдержала. Я хочу, чтобы ты знал первым. Чонгук медленно взял подарок. Его пальцы казались чужими, не слушались. Он потянул за ленту, крышка откинулась с сухим щелчком. Внутри, на белоснежном атласе, лежал тонкий пластиковый прибор. Две четкие, безапелляционные полоски. Мир вокруг Чонгука пошатнулся. Звуки музыки превратились в неразборчивый гул, а стены пентхауса начали медленно сжиматься, выкачивая из комнаты весь кислород. Это был не просто тест. Это был приговор. Бетонная плита, окончательно и навсегда запечатавшая вход в тот лесной домик. — Чонгук? — Соён затаила дыхание, глядя на его застывшее лицо. Он почувствовал, как по щеке скатилась первая слеза. Затем вторая. Он не всхлипывал, он просто смотрел на эти две полоски, и в его груди что-то с треском лопнуло. Это были не слезы радости. Это были слезы по человеку, которого он только что окончательно убил внутри себя. По «десятке», которой больше нет места в его жизни. По любви, которую он теперь обязан был ненавидеть ради этого нерожденного ребенка. — О, милый... — Соён всхлипнула, бросаясь к нему в объятия. Она приняла его ошеломление за высшее проявление счастья. — Я тоже плакала, когда увидела. Я знала, что ты будешь рад. Теперь всё будет по-настоящему. Наша семья, наш дом... — Да, — голос Чонгука прозвучал как из колодца. Он прижал её к себе, зарываясь лицом в её волосы, и закрыл глаза. В этой темноте он в последний раз позволил себе увидеть Тэхена — стоящего на обочине шоссе, машущего рукой и улыбающегося той самой улыбкой, за которой скрывалась бездна. — Ты счастлив? — Соён отстранилась, заглядывая ему в глаза, её лицо светилось первобытным, чистым восторгом. — Скажи мне, что ты счастлив. Чонгук посмотрел на неё, на её округлившиеся от надежды глаза, на свою футболку на её плечах. Он понимал, что с этого мгновения он — заложник. Заложник долга, репутации и этой новой жизни, которую он не выбирал, но которую теперь обязан защищать. — Конечно, Соён, — он выдавил из себя подобие улыбки, чувствуя, как его сердце окончательно превращается в холодный, мертвый камень. — Я... я просто ошеломлен. Это... это всё меняет. — Всё только начинается, Чонгук-а, — радостно прошептала она, снова прижимаясь к нему. Чонгук кивнул, глядя в окно на ночной Сеул. Он знал правду: для него всё только что закончилось.

***

Тишина гостиничного номера, пропахшего чистящим средством, была внезапно разорвана резким, дребезжащим звуком. Тэхен вздрогнул, выплывая из вязкого, лишенного снов забытья. Несколько секунд он просто лежал, уставившись в серый потолок, не понимая, где находится и что это за звук, который настойчиво ввинчивается в виски. Он нащупал телефон на полу рядом с кроватью — там, где бросил его вчера вечером вместе с рюкзаком. Не глядя на экран, Тэхен поднес трубку к уху. Голос его был хриплым и надтреснутым. — Алло?.. — Ким Тэхен! Ты что, решил, что я нанял тебя для того, чтобы ты спал до полудня? — Громовой голос мистера Кана ударил по перепонкам так сильно, что Тэхен инстинктивно отодвинул телефон. — Где тебя черти носят?! Тэхен на мгновение опешил. Он сел на кровати, пытаясь сфокусировать взгляд на обшарпанной стене отеля. — Что?.. Тренер? Я не понимаю... О чем вы? — Я спрашиваю, почему твоего заднего места до сих пор нет на газоне?! — Кан не просто кричал, он буквально вибрировал от ярости. — Вся команда на разминке, а моя «десятка» где-то прохлаждается! Тэхен прижал руку ко лбу, чувствуя, как реальность начинает двоиться. — Но... господин Кан, вы же сами... — он сглотнул сухой ком в горле. — Вы же отстранили меня. Сказали — до особого распоряжения. И я... я больше не в составе. — Отстранил?! — Кан перешел на почти ультразвуковой крик. — Я отстранил тебя от тренировок, чтобы ты проветрил свои мозги, а не для того, чтобы ты ушел в монастырь! Ты всё еще часть моей команды, Ким, или ты уже подписал контракт с диваном в своей гостиной? Ты вообще чат команды открывал?! Тэхен замер. Последние дни слились для него в сплошной кошмар: угрозы Мунхо, шантаж брата, потеря квартиры... Он действительно не заглядывал в телефон, боясь увидеть там официальное уведомление о расторжении контракта или новые насмешки. — Нет, тренер... я не читал сообщения. — Идиот! — выдохнул Кан, и Тэхен почти физически почувствовал, как тот на другом конце поля махнул рукой. — Слушай меня внимательно: через десять минут ты должен стоять на поле в полной экипировке. Мы начинаем подготовку к финалу Азиатской лиги чемпионов. Если опоздаешь еще на секунду — заставлю бегать круги, пока у тебя легкие не выскочат через пятки! И даже не думай спорить со мной. Вперед! Трубка взорвалась короткими гудками. Тэхен замер, всё еще прижимая телефон к уху. В номере снова воцарилась тишина, но она была другой — не могильной, а звенящей от предвкушения. Он медленно опустил руку. Финал Азиатской лиги... Подготовка... Команда. Губы Тэхена дрогнули, и по лицу расплылась слабая, почти безумная улыбка. Сердце, которое он считал окончательно разбитым и похороненным под обломками своего прошлого, вдруг сделало мощный, болезненный толчок. «Значит, не всё потеряно», — пронеслось в голове. Президент Мунхо не нажал на курок. Возможно, его удар коленом охладил пыл старика, или Мунхо понял, что Тэхен слишком ценный актив, чтобы уничтожать его перед финалом. Или Намджун и ребята смогли за него заступиться. Неважно. Сейчас это было совершенно неважно. Тэхен сорвался с места. В нем внезапно проснулась та самая дикая, первобытная энергия, которая когда-то заставляла его бегать по пыльным дорогам Тэгу. Он лихорадочно натянул штаны, схватил свою сумку. У него оставалось поле — единственное место, где он был по-настоящему свободен и где никто не мог забрать его силу. Он выбежал из номера, перепрыгивая через ступеньки, и вылетел на улицу навстречу серому сеульскому утру, которое теперь казалось ему самым прекрасным началом новой жизни.

***

Тэхен вышел на поле последним, застегивая на ходу напульсники, которые плотно закрывали багровые следы на запястьях. Стоило его бутсам коснуться идеально подстриженного газона, как гул голосов на поле стих. Вся команда, уже закончившая разминку, замерла. — Смотрите-ка, кто соизволил почтить нас своим присутствием! — первым выкрикнул Хосок, и в его голосе не было ни капли злобы, только чистое, детское облегчение. Тэхен не успел сделать и пяти шагов, как его окружили. Ребята из «основы» налетали на него, по-дружески толкая, хлопая по плечам и взъерошивая волосы. Сокджин подошел вплотную, коротко и крепко обнял его, прижав к себе на секунду, вложив в этот жест всю поддержку, которую не мог выразить словами перед остальными. Чимин сиял, Уджин неловко улыбался, явно радуясь возвращению старшего. — Ким! — раздался резкий, как выстрел, голос мистера Кана. Тренер стоял в центре поля, скрестив руки на груди. — Если ты думаешь, что я буду тебя целовать в обе щеки, то ты ошибся адресом. Живо в строй! И чтобы сегодня ты бегал за двоих, иначе я лично выпишу тебе путевку на трибуны до конца сезона! Тэхен почувствовал, как в груди впервые за долгое время разливается тепло. Он кивнул, коротко улыбнувшись тренеру, и встал в линию. Тренировка началась на запредельных скоростях. Это была подготовка к финалу, и каждый маневр оттачивался до автоматизма. Но самым поразительным было то, как Тэхен и Чонгук вели себя друг с другом. Вся команда подспудно ожидала искр, косых взглядов или тяжелого напряжения после их драки, но на поле вышли два профессионала, между которыми не осталось ничего, кроме футбольной геометрии. Они вели себя удивительно просто. Так просто, словно последних дней — леса, ледяного шоссе, признаний в любви и ночной агонии — никогда не существовало. Словно они были двумя деталями одного отлаженного механизма, которые идеально подходят друг к другу, но не имеют души. Когда Тэхен получал мяч, он не колебался. Он не видел в Чонгуке человека, который оставил его на заправке. Он видел «девятку», находящуюся в идеальной позиции. Тэхен вырезал передачу — ювелирную, на грани фола, именно такую, какую любил Чонгук. Тот срывался с места в ту же секунду, принимая мяч на подъем и вколачивая его в «девятку» ворот. — Хорошо, — бросал Чонгук, возвращаясь на позицию и пробегая мимо Тэхена. — Доигрывай до конца в следующий раз, — спокойно отвечал Тэхен, поправляя гетры. Это было пугающе буднично. Они обсуждали тактику, передавали друг другу короткие команды: «Лево!», «Сзади!», «Мое!». Никаких лишних касаний, никаких затянувшихся взглядов. Чонгук работал с холодной, почти механической эффективностью, а Тэхен дирижировал атакой так легко, будто всё его имущество, все его долги и угрозы брата остались в другой, параллельной вселенной. Для всей команды «золотая связка» снова была в строю. Все выдохнули: лидеры помирились, конфликт исчерпан. Никто не видел, что эта простота — лишь тонкая корка льда над бездной. Они играли в футбол так, будто это был их единственный способ существовать рядом, не уничтожая друг друга окончательно. В лучах утреннего солнца, на зеленом ковре стадиона, они снова были лучшими в стране. И только они двое знали, что этот идеальный футбол — единственное, что у них осталось от разрушенного «мы».

***

Дом семьи Чон был наполнен тем особенным, густым теплом, которое бывает только в семьях, где успех передается по наследству. В столовой, залитой мягким светом янтарных ламп, пахло запеченной рыбой, имбирем и дорогим вином. Это был вечер абсолютной гармонии — для всех, кроме одного человека. Отец Чонгука, Чон Хёнсик, сидел во главе стола. Вне рабочих кабинетов он преображался: его властный голос становился мягче, а в уголках глаз собирались добрые морщинки, когда он смотрел на жену. Госпожа Сунхи, воплощение материнской заботы, то и дело поправляла салфетки и подкладывала Соён лучшие кусочки. Брат Чонгука, Чжихён, весело переговаривался со своей женой, а родители Соён — Ли Кванхо и Минджон — смеялись, чувствуя себя здесь как дома. Чонгук сидел почти неподвижно. Он механически передвигал еду по тарелке, чувствуя себя лишним в этой декорации идеального счастья. Соён, сидевшая рядом в нежно-розовом платье, весь вечер светилась тихим восторгом. Она то и дело бросала на Чонгука многозначительные взгляды, ожидая момента. Когда наступила пауза, Соён слегка толкнула его коленкой под столом. Чонгук вздрогнул. Он понимал: бежать некуда. Он медленно поднял бокал, чувствуя, как рука становится свинцовой. — Мы хотели сказать... — начал он, и его голос прозвучал сухо, почти безжизненно, но в общем гуле этого никто не заметил. Соён тут же подхватила, не давая ему закончить. Она встала, сияя так ярко, что Чонгуку захотелось зажмуриться. — У нас есть чудесная новость. Мы с Чонгуком скоро станем родителями. У нас будет ребенок. Секунда оглушительной тишины — и комната взорвалась. Сунхи вскрикнула, бросаясь к Соён, Минджон расплакалась, прижимая салфетки к лицу. Чон Хёнсик медленно поднялся, его лицо озарила искренняя, глубокая радость. Он подошел к Чонгуку и крепко, по-отцовски обнял его, прижимая к себе. — Сын... — прошептал Хёнсик, и в его голосе была такая неприкрытая гордость, что Чонгуку стало тошно. — Спасибо тебе. Это лучшее, что могло случиться. Теперь я спокоен за наше будущее. Чонгук стоял в объятиях отца, как манекен. Его руки безвольно лежали вдоль тела, а взгляд был устремлен в пустоту над плечом Хёнсика. Пока вокруг него все обнимались, смеялись и хлопали пробками шампанского, он чувствовал, как внутри него захлопывается ловушка. Каждое слово поздравления, каждый восторженный возглас были как удары молота, забивающего гвозди в его гроб. Ребенок, который теперь навсегда привяжет его к этой жизни, к этой женщине и к этому сценарию, где нет места Тэхену. — Мы решили пока не давать новость в прессу, — тихо добавил Чонгук, когда его наконец отпустили. Это была единственная мысль, которая давала ему крошечную иллюзию контроля. — Хотим тишины. — Конечно, дорогой, — Сунхи подошла к нему, нежно погладив по щеке. — Соён-а теперь наше самое драгоценное сокровище. Я сама буду следить за каждым её шагом. Ты должен оберегать её, Чонгук-а. Теперь ты не просто чемпион, ты — защитник своей семьи. Вечер продолжался в эйфории. Чжихён подначивал брата, обсуждая, как они будут вместе гулять с детьми, а Ли Кванхо и Хёнсик уже начали спорить о именах, выстраивая жизнь еще не родившегося человека на десятилетия вперед. Чонгук сидел, зажатый в тиски этой всеобщей любви. Его мама давала наставления Соён, обещая найти лучших врачей и окружить её миром, а Соён смущенно улыбалась, принимая заботу. Это была идеальная идеология семьи — теплая, поддерживающая и абсолютно удушающая. Чонгук посмотрел на Соён. Она выглядела такой счастливой, такой правильной в этом шелковом платье. И вдруг он отчетливо понял: его больше не существует. Есть «Чонгук — надежда клуба», «Чонгук — гордость отца» и теперь «Чонгук — будущий папа». А тот парень в лесном домике, чье сердце разрывалось от боли, умирал здесь, за этим столом, под звон хрусталя и благословение родителей.

***

Дорога к пентхаусу тянулась бесконечной лентой огней ночного Сеула. Соён сидела на пассажирском сиденье, и её голос, мягкий и восторженный, заполнял всё пространство салона. Она говорила о цвете стен в будущей детской, о том, как Сунхи обещала привезти семейную колыбель из загородного поместья, о том, что это, должно быть, знак судьбы — забеременеть именно сейчас, перед его главным триумфом. Чонгук сжимал руль так сильно, что кожа на костяшках побелела. Он кивал в нужных местах, выдавливал короткие «да» и «конечно», но внутри него разрасталась оглушительная, ледяная пустота. Когда они вошли в пентхаус, Соён не замолчала. Она порхала по гостиной, зажигая тусклый свет, и продолжала строить их общее, неминуемое будущее. Она подошла к нему, нежно прижалась к груди и, подняв сияющие глаза, прошептала: — Ты же понимаешь, Чонгук-а? Мы станем родителями. Она ушла в спальню, оставив его одного в центре огромной, вылизанной до блеска гостиной. Чонгук подошел к панорамному окну. Город внизу казался россыпью драгоценных камней, но для него он выглядел как сложная, безупречно работающая ловушка. Внезапная мысль, острая и болезненная, пронзила его сознание: «А если я всё брошу? Прямо сейчас». Он представил, как уходит. Как оставляет Соён одну с этим нерожденным ребенком, как выключает телефон и исчезает в предрассветных сумерках. Но воображение тут же нарисовало продолжение. Он увидел лицо отца — Чон Хёнсика. Увидел, как та гордость, которая светилась в его глазах сегодня за ужином, превращается в пепел. Как ломается осанка этого сильного человека, столкнувшегося с позором любимого сына. Он представил маму, чья любовь всегда была его щитом, — её разочарование и слезы стали бы для него более невыносимыми, чем любая физическая боль. Бросить всё — значило показать свою неидеальность. Признать, что «золотой мальчик», гордость нации и надежда семьи — всего лишь слабый, запутавшийся человек, который предпочел личное счастье священному долгу. А Соён? Как она примет такое предательство? Женщина, которая не сделала ему ничего плохого, которая любит его своей чистой, правильной любовью и носит его наследника. Разрушить её жизнь значило стать монстром, которого он сам бы ненавидел до конца дней. А потом — общество. Корейские медиа, которые вознесли его на пьедестал, растерзали бы его в клочья. Футбол... останется ли в нем место для «извращенца», бросившего беременную невесту ради мужчины? Сможет ли он когда-нибудь снова выйти на поле под рев трибун, или этот рев превратится в свист презрения? Чонгук прислонился лбом к холодному стеклу. Он понимал, что его идеальность — это не подарок, это его клетка. Каждая его победа, каждый одобрительный кивок отца, каждая улыбка Соён — это новые прутья, которые он сам помогал ковать. Он не мог быть слабым. Ему было запрещено быть настоящим. В спальне стихли звуки, и Чонгук понял, что остался один на один со своим выбором. Он посмотрел на свои руки, которыми сегодня обнимал отца и Соён, и почувствовал их чужими. Теперь он — не просто человек. Он — символ. Он — заложник. И ради того, чтобы мир вокруг него продолжал сиять своим фальшивым, безупречным светом, он должен был окончательно похоронить того Чонгука, который умел любить по-настоящему. Чонгук прошел в спальню и опустился на пол возле кровати, глядя на Соён. Она спала, едва заметно улыбаясь во сне, и эта улыбка сейчас казалась ему самым тяжелым обвинением. Он наклонился и невесомо коснулся губами её щеки. — Соён, — прошептал он, когда она зашевелилась, открывая сонные глаза. — Прости, мне нужно отъехать. Парни из клуба… Намджун и Хосок зовут, решили собраться ненадолго, обсудить разбор предстоящий игры. Соён тут же проснулась, её лицо на мгновение омрачилось детским расстройством. Она приподнялась на локтях, кутаясь в одеяло. — Прямо сейчас? Уже так поздно… — она жалобно шмыгнула носом. — Мы ведь только что праздновали… — Я не задержусь, обещаю, — Чонгук быстро отвел взгляд, натягивая куртку. Ему было невыносимо видеть её разочарование, но задыхаться в этих стенах было еще страшнее. — Спи, отдыхай. Тебе нужно. Он практически сбежал из пентхауса. В лифте он прислонился затылком к зеркальной стене и закрыл глаза. Он лгал. Снова лгал. Но какая-то неведомая сила, похожая на инстинкт самосохранения, гнала его прочь. Ему не нужны были парни, ему не нужны были тактические схемы. Ему был нужен Тэхен. Просто увидеть его. Просто убедиться, что он всё еще существует в этой реальности, а не остался призраком на лесной дороге. Дорога до дома Тэхена заняла всего пятнадцать минут. Чонгук припарковался, не глуша мотор, и несколько минут смотрел на темные окна верхних этажей. Он сам не знал, что скажет. «Я стану отцом»? Или «Прости, что я трус»? Любое слово казалось лишним, но тишина внутри была еще мучительнее. Он поднялся на этаж. Коридор встретил его стерильным безмолвием. Чонгук постучал — сначала осторожно, затем требовательнее. Тишина. Пальцы сами набрали знакомый код доступа. Замок щелкнул с сухим звуком, и дверь открылась. Чонгук шагнул внутрь, ожидая увидеть полумрак и спящий силуэт на диване. — Тэ? Ты здесь? — негромко позвал он. Никто не ответил. Чонгук прошел в гостиную, зажег свет и замер. Квартира была пуста. Чонгук проверил спальню, кухню — никого. Он взглянул на часы. 23:15. Холодный пот прошиб его спину. Он быстро выхватил телефон и зашел в чат команды. Никаких встреч. Никаких сборов. Намджун писал час назад что идет спать, Хосок скидывал мемы три часа назад. Значит, Тэхен не с ними. И тогда в сознание ядовитой змеей вползла единственная мысль: Тэхен с кем-то другим. Подозрения, которые Чонгук пытался похоронить, вспыхнули с новой силой. Он вспомнил тот день, когда они уехали в лесной домик. Он ведь тогда тоже ждал его у этой самой двери. Тэхен вернулся поздно, а на его шее горел свежий, вызывающий засос. И когда Чонгук спросил его: «У тебя кто-то есть?», Тэхен не отрицал. Он промолчал, и это молчание сейчас жгло Чонгука сильнее, чем любое признание. Злость, жаркая и неконтролируемая, затопила грудь. «С кем он сейчас? В чьей постели забывает всё то, что было между нами?» — Чонгук ударил кулаком по кухонному острову, и звук эхом разнесся по мертвой квартире. Он чувствовал себя ужасно. Он понимал всю абсурдность ситуации: он, будущий отец, имеющий идеальную невесту, стоит в пустой квартире мужчины, которого он сам же бросил, и задыхается от ревности. Он не имел права злиться. Он не имел права требовать верности. Он сам был тем, кто разрушил их хрупкое «мы». Но логика бессильна перед уязвленным эго и любовью, превратившейся в одержимость. Он ревновал Тэхена ко всему миру. К каждому случайному встречному, к каждому, кто мог сейчас касаться этой кожи, к каждому, кто видел его улыбку. Чонгук сел на пол прямо в центре пустой гостиной, обхватив голову руками. Он приехал сюда за спасением, а нашел лишь подтверждение собственного ада. Тэхена не было в этой квартире. Его, кажется, вообще больше не было в жизни Чонгука, кроме тех коротких часов на футбольном поле. И осознание того, что у Тэхена может быть кто-то другой — кто-то, кто не скрывает его, кто не стыдится, кто не строит «идеальное будущее» с другими — превращало сердце Чонгука в кровавое месиво.

***

Чонгук вернулся в пентхаус глубоко за полночь. В квартире стояла вязкая, душная тишина, изредка прерываемая лишь мерным гулом системы климат-контроля. Он двигался как тень, стараясь не издавать ни звука. В спальне Соён спала, свернувшись калачиком; её безмятежность в этот момент казалась ему чем-то запредельным, почти оскорбительным. Не зажигая света, он прошел в ванную. Одежда полетела на пол бесформенной кучей. Чонгук шагнул в душевую кабину и включил ледяную воду — он хотел, чтобы холод выжег из него эту обжигающую ревность, чтобы он стер из памяти пустоту в квартире Тэхена и образ того неизвестного, кто мог сейчас оставлять следы на его коже. Но вода не помогала. Под закрытыми веками настойчиво всплывал взгляд Тэхена на тренировке — тот самый, прозрачный и пустой, которым смотрят на незнакомцев. Чонгук уперся лбом в холодный, скользкий кафель, и его внезапно затрясло. Дрожь была такой сильной, что зубы начали выбивать дробь. Горло сдавило спазмом, который он больше не мог сдерживать. Первые всхлипы утонули в шуме воды, но слезы, горячие и горькие, смешивались с ледяными струями, стекая по лицу. Он плакал навзрыд, содрогаясь всем телом от осознания собственного бессилия. Он ненавидел свою безупречность, ненавидел этот пентхаус, эту жизнь, которую он сам себе выбрал. В этой ледяной камере он наконец перестал лгать самому себе. Отрицать очевидное больше не было смысла — он был сломлен, уничтожен и полностью зависим. В этот момент дверь кабины мягко отъехала в сторону. Чонгук, ослепленный водой и собственным горем, ничего не слышал. Соён шагнула внутрь. Она замерла прямо за его спиной, глядя на то, как его мощные плечи сотрясаются. — Я люблю тебя... — прошептал он, и эти слова сорвались с губ вместе с мучительным, рваным стоном. — Люблю тебя... Боже, как же сильно я тебя люблю... Люблю, люблю, люблю... Он шептал это как молитву, как единственное признание, которое могло бы оправдать его существование. В этом «люблю» было всё: лес, запах костра, заправка и та невыносимая пустота в чужой квартире. Он признавал это каждой клеткой своего существа, не называя имени, но обращаясь к образу, который выжег его изнутри. Теплые руки Соён обвили его за талию. Она прижалась к его мокрой, вздрагивающей спине, пряча лицо между его лопатками. — Я тоже люблю тебя, Чонгук-а, — раздался её тихий, сонный и бесконечно нежный голос. Чонгук вздрогнул так сильно, что едва не ударился о кран. Его сердце в груди совершило кульбит и замерло в первобытном ужасе. Он застыл, не смея пошевелиться, пока ледяная вода продолжала бить по его плечам. Соён стояла там, принимая его надрыв за высшую степень страсти, а его отчаянные признания — за слова, предназначенные ей. Она не знала правды. Она слышала только то, что хотела услышать её счастливая, защищенная душа. Чонгук стоял с закрытыми глазами, чувствуя её нежные руки, и понимал: правда признана, но она ничего не изменила. Она лишь сделала его плен навсегда невыносимым, потому что теперь он делил свою самую сокровенную истину с человеком, который был для этой истины чужим.

***

Чонгук ворвался на базу, когда рассвет едва коснулся горизонта, окрасив небо в цвет застывающего свинца. Внутри него полыхал пожар, раздуваемый бессонной ночью и эхом признаний, которые он вырывал из себя в ледяном душе. Он знал, что Тэхен здесь. Его «десятка» всегда приходил первым, прячась в гулкой тишине раздевалки от шторма, который они сами и создали. Дверь раздевалки захлопнулась с тяжелым стоном. Тэхен стоял у своего шкафчика, наполовину обнаженный. Чонгук рванулся к нему, как хищник к раненой добыче. Тэхен вздрогнул, вскидывая руки в защитном жесте, Взгляд Чонгука, налитый безумием и соленой кровью недосыпа, жадно, почти остервенело ощупывал каждый сантиметр тела Тэхена — острые ключицы, напряженные плечи, изгиб шеи. Он искал следы. Он искал на этой коже чужие губы, чужое право обладания, которое выжигало его сердце всю ночь. Тэхен не выдержал. Он резко отвернулся, лихорадочно натягивая футболку, но его пальцы так дрожали, что он едва справлялся с тканью. — Где ты был вчера ночью? — Голос Чонгука был хриплым, надтреснутым, в нем сквозило пугающее право собственности, которое он давно потерял. Тэхен замер. Он медленно повернул голову, и в его взгляде Чонгук увидел такую невыносимую горечь, что на мгновение задохнулся. — Тебя это не касается, Чонгук. Никогда не касалось. — Я спрашиваю: где и с кем ты был?! — Чонгука сорвало. Он сократил расстояние в один яростный шаг и с силой впечатал Тэхена спиной в металлический шкаф. Звук удара, казалось, расколол тишину базы. — Я был у тебя! Зашел как последний идиот... Квартира была пуста! Где ты шлялся до утра? В чьей постели ты прятался от меня? — Отпусти... — Тэхен уперся ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть эту массивную, пульсирующую болью скалу. Но Чонгук был неподвижен, как гранит. — Отвечай мне! — Чонгук уже кричал, его лицо было в миллиметре от лица Тэхена, дыхание обжигало, как открытое пламя. — С кем ты был? Кто этот ублюдок, который касался тебя, пока я сходил с ума?! — Какая тебе разница?! — Тэхен взорвался ответным криком, и в его голосе зазвенела такая нечеловеческая мука, что стены, казалось, вздрогнули. — Мы никто! Ты сам не впускал меня в свою жизнь! Ты сам выбрал свой золотой сценарий! — Ты признался мне в любви! — прорычал Чонгук, еще яростнее вжимая его в металл, чувствуя, как под пальцами дрожит чужое тело. — В том лесу! Ты сказал, что я — твоя кровь, твое ДНК! Ты не можешь просто взять и отдать это кому-то другому! Это мое! — У тебя есть невеста! — Тэхен сорвался на крик, его глаза горели ненавистью и обожанием одновременно. — У тебя есть идеальная жизнь, чертов «золотой мальчик»! Какое право ты имеешь пытать меня ревностью, пока возвращаешься к ней и целуешь её?! Какое право ты имеешь требовать от меня верности, пока строишь свое безупречное будущее?! — У тебя тоже кто-то есть! Те засосы... я видел их! И вчера ты был с кем-то! — Чонгука трясло от ярости, он терял контроль, терял себя. Тэхен в остервенении попытался высвободить руку, замахнулся, чтобы ударить, чтобы просто прекратить этот ад, но Чонгук перехватил его кисть с пугающей силой. Он зафиксировал обе руки Тэхена над его головой одним стальным захватом. Тэхен рванулся, но Чонгук был непробиваем — его физическое превосходство сейчас казалось Тэхену клеткой, из которой нет выхода. — Между нами всё кончено! — выкрикнул Тэхен, задыхаясь от близости и бессилия. — Слышишь? Всё! Пусти меня! — Не смей этого говорить! — Чонгук тряхнул его так, что голова Тэхена глухо ударилась о шкаф. — Это не конец! Ты любишь меня так, что это убивает нас обоих! Ты не сможешь без меня дышать! — Я не хочу так любить! — прошипел Тэхен. — Я не хочу так жить! Оставь меня! Уходи к своей семье, к своей правильной жизни! Чонгук внезапно замолчал. Его тяжелое, рваное дыхание заполнило комнату. Он смотрел в эти глаза, полные соленой боли, и чувствовал, как внутри него с грохотом рушится всё: карьера, ожидания отца, нежность Соён. Вся эта «идеальность» превратилась в едкую кислоту. — Ты хочешь, чтобы я всё бросил ради тебя? — Голос Чонгука внезапно стал пугающе, смертельно тихим. Тэхен замер. Его зрачки расширились, он перестал бороться, не веря тому, что слышит. В раздевалке стало так тихо, что было слышно, как кровь стучит в их жилах. — Что... что ты сказал? — Я спрашиваю... — Чонгук ослабил хватку, но не отпустил, его взгляд впился в душу Тэхена с неистовой искренностью. — Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас сжег всё? Семью, которая мной дышит. Карьеру, за которую я дрался. Её. Мое «святое» имя. Я готов, Тэ. Я готов стать никем, готов быть проклятым всеми, лишь бы ты никогда больше не смотрел ни на кого, кроме меня. Лишь бы ты не дышал рядом с другими. Скажи одно слово. Одно «да». И я не выйду сегодня на поле. Тэхен долго смотрел в его глаза, пытаясь найти там ложь, но находил лишь бездонное отчаяние и готовность к саморазрушению. Он медленно высвободил руку. Он не ударил. Он осторожно, с бесконечной, разбивающей сердце нежностью, коснулся щеки Чонгука, стирая капельку пота, смешанную со слезой. — Ты не готов, Гук-и, — Тэхен печально, надломленно улыбнулся. В этой улыбке была мудрость приговоренного. — Ты предлагаешь это сейчас, в этом бреду... Но ты не выдержишь. Ты сломаешься через неделю, когда увидишь разочарование в глазах отца. Ты не сможешь жить, зная, что ты — предатель для Соён. Ты возненавидишь меня за то, что я позволил тебе это сделать. Чонгук открыл рот, чтобы закричать, что это не так, но Тэхен мягко прижал палец к его губам. — Возвращайся к ней, — прошептал Тэхен, и это было похоже на смертный приговор. — Возвращайся в свой сияющий рай. Тебе нельзя быть рядом со мной, Чонгук. Я — твоя погибель. Я не хочу быть тем, кто превратит твою жизнь в руины. Я люблю тебя слишком сильно, чтобы позволить тебе всё бросить. Тэхен отстранился, оставляя Чонгука стоять в одиночестве у холодных металлических шкафов. Он уходил на поле, не оборачиваясь, чувствуя, как с каждым шагом внутри него умирает что-то живое. Он знал: если он оглянется, они оба рухнут в эту бездну и больше никогда не поднимутся.