Двойной пас

Над «Национальным стадионом» в Куала-Лумпуре стояла удушливая, тропическая жара. Влажный воздух Малайзии был настолько плотным, что казалось игроки Metropolitan FC продираются сквозь невидимую стену. Это был финал всех финалов. Против Сеула стоял гранд из Саудовской Аравии — «Аль-Хиляль», чьи фанаты превратили чашу стадиона в ревущий бело-синий океан. На табло горели сухие, выжженные жарой цифры — 2:1. Metropolitan FC вели, выгрызая это преимущество буквально с кровью. Первый гол был шедевром Тэхена: он закрутил мяч с углового так, что тот описал невозможную дугу, и Хосок, выпрыгнув выше всех защитников-гренадеров, вколотил его в сетку головой. Второй гол сотворила «золотая связка»: Тэхен прорезал центр поля финтами, вытянул на себя всю опорную зону саудовцев и в падении, уже теряя равновесие, протолкнул мяч Чонгуку. Девятый номер не промахнулся, отправив снаряд точно под штангу. Шла 94-я минута. Судья добавил семь. Арабская команда шла на последний штурм, их атаки накатывались одна за другой, заставляя Намджуна и Юнги блокировать удары ценой собственных тел. Сеул дышал на ладан, удерживая этот хрупкий перевес. Мяч вылетел из штрафной Сеула после очередного выноса Чимина и приземлился точно в ноги Тэхену. В этот миг трибуны затихли. Тэхен стоял в центральном круге, и капли пота градом катились по его лицу, смешиваясь со следами пыли. Он знал, что это — конец. Не только матча. Он видел, как на VIP-трибуне сидит президент Мунхо, видел, как Соён в первом ряду сжимает кулаки. Весь его мир рушился, но у него оставалось это поле. Тэхен сделал рывок. Он не бежал — он летел. Первый защитник остался позади после резкого ухода влево, второй — после изящного переступа. Тэхен шел на таран всей обороны «Аль-Хиляля». Он видел перед собой не вратаря, а финишную черту всей своей жизни. И вдруг он увидел его. Чонгук уже рванул. Он не смотрел на мяч — он смотрел только на Тэхена, ловя тот самый неуловимый момент «телепатии», о которой писали все газеты. Тэхен замахнулся. Это был не просто пас. Это было всё то, что он не успел сказать в том лесу. Это была его свобода, отданная за чужую «идеальность». Тэхен выдал невероятный, разрезающий всю половину поля пас. Мяч прочертил траву, словно лазерный луч, прошивая оборону саудовцев насквозь. Это был пас-самоубийство для защитников — его невозможно было перехватить. Чонгук принял его на ход. Снаряд словно приклеился к его бутсе. Он вышел один на один. Весь стадион затаил дыхание. Один точный удар в дальний угол — и сетка ворот «Аль-Хиляля» содрогнулась от триумфального звука. 3:1. Стадион в Куала-Лумпуре взорвался. Это была точка. Это было золото Азии. Финальный свисток арбитра утонул в безумном реве. Игроки Metropolitan FC повалились на газон, не в силах даже праздновать — они отдали всё. Тэхен стоял неподвижно, глядя в темное малазийское небо. Его глаза были сухими, но внутри выжжена пустыня. Чонгук медленно подошел к нему. Он тяжело дышал, его футболка была мокрой насквозь, а на лице смешались пот и слезы. Он смотрел на Тэхена, и в этом взгляде среди золотого конфетти и шума было столько боли, сколько не выдержал бы ни один кубок. Он хотел обнять его, хотел упасть перед ним на колени, но Тэхен лишь едва заметно кивнул. — Ты сделал это, — одними губами произнес Тэхен. Золотой дождь из конфетти засыпал поле стадиона в Куала-Лумпуре, превращая его в сверкающее море. Над трибунами гремел гимн клуба, а на специально возведенном подиуме уже стояли официальные лица Азиатской конфедерации. Это был момент абсолютного триумфа. Семьи игроков спустились на поле, создавая хаотичную, но прекрасную картину искреннего счастья. Хосок кружил в объятиях свою сестру, Намджун крепко жал руку отцу, а Чимин смеялся, пытаясь отбиться от объятий многочисленных родственников. Даже родители Соён, влиятельные люди, стояли неподалеку от кромки поля, сдержанно, но гордо улыбаясь камерам. Тэхен стоял чуть поодаль, прислонившись к рекламному щиту. У него не было здесь семьи. Никто не прилетел из Тэгу, чтобы обнять его, никто не ждал его за пределами стадиона с букетом цветов. Но, вопреки всему, он был по-настоящему счастлив. Его грудь расширялась от странной, кристально чистой радости — радости за этих парней, ставших ему братьями, и за то, что он смог помочь им выиграть это трофей. Когда диктор объявил имя лучшего игрока матча, стадион взревел так, что заложило уши. Тэхен вышел вперед за своей индивидуальной наградой. Когда он спускался с подиума, его перехватили родители Чонгука. Его отец положил руку Тэхену на плечо и коротко кивнул: — Это было невероятно, Тэхен. Ты — мозг этой команды. Поздравляю с победой. Мать Чонгука мягко улыбнулась и коснулась его руки, выражая ту благодарность, которую не нужно было облекать в слова. Тэхен вежливо кланялся, принимая поздравления от руководства и спонсоров, когда толпа перед ним расступилась. К нему шла Соён. Она выглядела ослепительно в своем светлом платье, подчеркивающем ее хрупкость и нежность. На фоне потных, грязных и разгоряченных игрой футболистов она казалась фарфоровой статуэткой, чудом оказавшейся в эпицентре бури. Ее лицо светилось мягким, добрым светом. — Поздравляю, Тэхен-а, — тихо сказала она, остановившись в шаге от него. — Ты сегодня был выше всех. Если бы не ты... Она протянула руку, чтобы поправить воротник его промокшей джерси, и в этот момент Тэхена словно ударило током. Он посмотрел на нее — такую беззащитную, такую искреннюю в своей радости за Чонгука и за команду. Она была воплощением чистоты, той самой «правильной» жизни, которую заслуживал Чонгук. Внезапно волна жгучего, удушливого стыда накрыла его с головой. Ему стало невыносимо стыдно перед этой девушкой. За каждый тайный взгляд, брошенный на Чонгука, за каждую секунду их запретной близости, за то, что он, Тэхен, позволил себе стать тенью, вставшей между ней и ее любимым. Он чувствовал себя вором, который украл частицу того счастья, которое по праву принадлежало только ей. Стыд за то, что он «влез», что осквернил своими чувствами эту хрупкую идиллию, сдавил горло. Тэхен быстро отвел глаза, не в силах выносить ее ясный, благодарный взгляд. — Спасибо, Соён, — выдавил он из себя, отступая на полшага назад. — Ты... ты должна быть рядом с Чонгуком. Он ждет тебя. Он развернулся, стараясь скрыть дрожь в руках, и пошел к центру поля, где Чонгук уже поднимал над головой тяжелый золотой кубок. Тэхен улыбался, когда камеры ловили его лицо, но внутри него теперь жила эта новая, тихая боль — осознание того, что его величайшая победа на поле навсегда останется его самым позорным поражением в жизни.

***

Пар от горячего душа еще клубился в комнате, когда Тэхен вышел в основной зал номера, вытирая мокрые волосы белым полотенцем. На нем были только свободные домашние штаны, а по коже, все еще хранившей жар ванной, бежали редкие капли воды. Чонгук сидел на краю своей кровати. Он уже успел переодеться в футболку, но взгляд его был прикован не к телевизору и не к телефону. В его руках, непривычно бережно, покоилась тяжелая статуэтка лучшего игрока матча, которую Тэхен получил пару часов назад. Золотистый металл тускло поблескивал в мягком свете гостиничных ламп. Тэхен остановился, глядя на эту картину, и на его губах заиграла лукавая улыбка. — Осторожнее, Чон, — подал он голос, бросая полотенце на кресло. — Если ты будешь смотреть на неё с таким обожанием еще пять минут, она может решить, что ты предлагаешь ей свидание. Боюсь, Соён не оценит конкуренцию со стороны куска полированного металла. Чонгук вздрогнул, выплывая из своих мыслей, и поднял на него глаза. В них не было привычного азарта, только странная, давящая тишина. — Она красивая, — негромко произнес Чонгук, поглаживая пальцем гравировку. — Тяжелая. — Конечно, тяжелая, — Тэхен подошел ближе, облокотившись о спинку кровати и заглядывая Чонгуку в лицо. — В ней же замурована вся моя скромность и твоё самомнение. Слушай, а ты не думал использовать её как гантель? Будешь качать свои бицепсы прямо во время завтрака. Станешь первым нападающим в мире, который ест рис, не прекращая тренировку. Тэхен ждал привычного подкола в ответ, ждал, что Чонгук в шутку толкнет его или скажет какую-нибудь колкость о его «звездности». Но Чонгук молчал. Он медленно поставил статуэтку на тумбочку и, не убирая рук с колен, произнес: — Тэхен… Тон его голоса заставил улыбку Тэхена медленно погаснуть. Атмосфера в номере мгновенно изменилась, став плотной и вязкой. — Прости меня, — выдохнул Чонгук. Он наконец поднял взгляд, и в нем было столько выжженной, неприкрытой муки, что Тэхену захотелось отвернуться. — За всё. За тот день на базе, за мой страх, за то, что оставил тебя одного в этом аду. За то, что я оказался слабее, чем ты думал. Прости, Тэ. Я не должен был позволять всему этому случиться. Тэхен замер. Его пальцы судорожно сжали край кровати. Он смотрел на Чонгука и видел перед собой человека, который только что выиграл Азию, но чувствовал себя проигравшим всю жизнь. — Забудь, Чонгук, — тихо ответил Тэхен, стараясь сохранить голос ровным. — Мы победили. Это всё, что имеет значение для мира. — Нет, не всё, — Чонгук сглотнул, и его голос стал почти неразличимым шепотом. — Есть еще кое-что. Соён… она беременна. Мы узнали совсем недавно. У нас будет ребенок. Тишина, воцарившаяся в номере, была такой оглушительной, что казалось, за окном замер сам город. Тэхен не шевелился. Он смотрел в окно на далекие огни Куала-Лумпура, и на мгновение ему показалось, что он снова стоит на том холодном перроне в Тэгу, а мимо проносится поезд, унося всё, что у него было. Прошло десять секунд, которые показались вечностью. Тэхен медленно повернулся к Чонгуку. Его лицо было бледным, но на нем, словно сквозь туман, проступила улыбка — не та дерзкая и яркая, а тихая, прозрачная и бесконечно мудрая. — Это… это прекрасная новость, Чонгук-а, — произнес он, и в его голосе не было ни капли яда, только кристально чистая печаль. — Поздравляю. Он сделал шаг вперед и на мгновение положил руку Чонгуку на плечо, слегка сжав его. — Послушай меня. Теперь это — твоя главная игра. Забудь про кубки и медали. Стань для него лучшим отцом. Будь его защитой, будь его героем не только в телевизоре, но и дома. Тэхен отстранился, его пальцы на секунду задержались на ткани футболки Чонгука, прежде чем окончательно соскользнуть. — Ты справишься. Ты ведь всегда забиваешь, когда это действительно нужно. Тэхен развернулся и пошел к своей кровати, ложась в темноту и закрывая глаза. Он знал, что этот разговор — последняя нить. И теперь, когда она оборвана, он наконец-то мог позволить себе просто дышать.

***

Пентхаус встретил Чонгука вязкой, почти осязаемой тишиной, в которую вплетался дурманящий аромат вишневого ликера и дорогого мускуса. Он закрыл дверь, и щелчок замка отрезал его от всего мира — от вспышек камер в Инчхоне, от бесконечного шума стадионов. Соён ждала его в центре гостиной. Полумрак скрадывал углы, оставляя лишь пятно золотистого света, в котором она стояла, словно видение из чьих-то самых темных фантазий. Чонгук замер, и сумка с формой с глухим стуком упала на паркет. Он никогда не видел её такой. Это была не нежная наследница империи, а хищница, вышедшая на охоту. На ней была вызывающе короткая юбка из черного винила — настолько тесная и крошечная, что при каждом её микродвижении она задиралась выше, обнажая кружевную алую кромку трусиков и молочно-белую кожу бедер. Её ноги облегали алые чулки в мелкую сетку, которые в свете ламп отливали опасным глянцем. Пояс чулок едва угадывался под краем юбки, маня Чонгука к этой запретной черте. Сверху на ней был тугой черный корсет, который безжалостно утягивал талию, выталкивая грудь вверх. Она едва удерживалась в тесных чашечках, открывая взору глубокую, влажную ложбину. Макияж Соён был воплощением греха: глаза, подчеркнутые густыми смоки-айс, смотрели с вызовом, а губы, залитые густой алой помадой, блестели, словно смазанные маслом. Она медленно пошла к нему, и цокот её шпилек в тишине комнаты бил прямо по натянутым нервам Чонгука. Она остановилась в шаге, и он почувствовал жар, исходящий от её тела. — Ну что, мой чемпион, — её голос опустился до хриплого, грязного шепота, от которого у Чонгука по позвоночнику пробежал разряд тока. — Ты притащил домой свое золото? Весь мир смотрел, как ты потеешь на поле, как ты вбиваешь мячи... А теперь я хочу увидеть, как ты будешь вбивать себя в меня. Она сделала шаг вплотную, прижимаясь корсетом к его груди, и провела кончиком языка по своей верхней губе, слизывая глянец помады. Её рука, уверенная и бесстыдная, скользнула вниз, с силой сжимая его через ткань брюк. — Я хочу, чтобы сегодня ты забыл, что ты «золотой мальчик», — прошептала она ему в самое ухо, обжигая кожу горячим дыханием. — Я хочу, чтобы ты взял меня так грубо, как только можешь. Трахни меня, Чонгук. Прямо здесь, пока на тебе еще запах стадиона. Покажи мне, на что способно это тело, за которое фанатки готовы убить. Она потянула его за ремень, заставляя наклониться к себе, и её глаза потемнели от неприкрытой похоти. — Внутри меня твоя кровь, но прямо сейчас я хочу чувствовать твой вес. Я хочу, чтобы ты вытрахал из моей головы все эти приличные манеры. Ну же, нападающий... Переходи в атаку. Покажи, какой ты на самом деле грязный, когда никто не видит. Чонгук стоял, тяжело дыша, чувствуя, как вены на висках пульсируют в такт ударам сердца. Слова Соён, её вызывающий наряд и этот густой аромат вишни превратили его волю в пепел. Он не узнавал её, но именно эта новая, порочная грань его невесты сейчас была единственным, что могло заглушить крик его истерзанной души. Соён медленно отстранилась, глядя ему прямо в глаза с торжествующим вызовом. На её губах застыла дерзкая ухмылка. Она плавно, смакуя каждое движение, опустилась перед ним на колени. Цокот каблуков по паркету, шорох виниловой юбки, задравшейся до самого пояса, и блеск алых чулок в полумраке — всё это превратилось в концентрированный эротизм. Её пальцы, тонкие и ловкие, уверенно расправились с его ремнем. Чонгук замер, вцепившись пальцами в край кухонного острова, его костяшки побелели. Когда она освободила его из тесного плена брюк, холодный воздух квартиры на мгновение коснулся его кожи, но тут же сменился обжигающим жаром её дыхания. Соён подняла на него взгляд. В её глазах, подведенных темными тенями, горело первобытное желание. Она провела кончиком языка по своим алым губам, слизывая остатки глянца, и подалась вперед. — Смотри на меня, Чонгук-а, — прошептала она, и её голос вибрировал от предвкушения. — Смотри, как я принимаю твой триумф. Когда она коснулась его, Чонгук судорожно выдохнул, запрокидывая голову назад. Потолок пентхауса поплыл перед глазами. Её губы, влажные и горячие, обхватили его с жадностью, на которую он не смел рассчитывать. Соён двигалась уверенно и ритмично, лаская его языком, заставляя его тело содрогаться от каждого движения. Она действовала глубоко и ненасытно, её пальцы впивались в его бедра, притягивая ближе. Чонгук чувствовал, как его пальцы зарываются в её идеально уложенные волосы, безжалостно путая шелковистые пряди. Он направлял её, теряя остатки контроля, его дыхание превратилось в рваные, хриплые стоны. В этот момент в его сознании снова вспыхнул образ Тэхена, тишина и та же поза. Но Чонгук яростно оттолкнул это видение. Он использовал страсть Соён как щит, как способ окончательно замуровать себя в этой новой реальности. Он вжимал её лицо в себя, упиваясь её подчинением, её готовностью быть для него кем угодно, лишь бы он остался. Соён ускорилась, её глаза не отрывались от его лица, она видела его экстаз, его муку и его капитуляцию. Она знала, что сейчас она выжигает из него всё лишнее, оставляя только этот инстинкт, эту животную связь, которая теперь будет держать его крепче любого контракта. Когда разрядка накрыла его — мощная, опустошающая, вымывающая из головы последние мысли о Тэхене — Чонгук едва удержался на ногах. Он тяжело дышал, глядя сверху вниз на Соён, которая медленно поднялась с колен, слизывая с губ остатки его семени с видом победительницы. Она прижалась к нему, обвивая руками его шею, и прошептала прямо в губы: — Теперь ты по-настоящему дома, мой чемпион. Чонгук не стал церемониться. Животная ярость, копившаяся в нем днями, неделями, годами этой фальшивой идеальности, вырвалась наружу. Он схватил Соён за талию и рывком перевернул её, вжимая животом в холодную поверхность кухонного острова. Стеклянная посуда звякнула, разлетаясь в стороны, но он не обратил на это внимания. Юбка задралась до самой поясницы, обнажая безупречные бедра в сетке чулок. Чонгук вцепился в тонкое кружево алых трусиков и с резким, сухим треском рванул их в стороны, пуская лоскуты ткани по полу. На виду оказалась нежная, подставленная под его удар плоть. Он не сдержался: широкая ладонь с размаху обрушилась на её ягодицу. Громкий, хлёсткий хлопок эхом разнесся по пентхаусу. Соён вскрикнула — в этом звуке смешались боль и дикое возбуждение. Он ударил снова и снова, оставляя на её коже яркие багровые следы. — Чонгук-а… — простонала она, выгибая спину, её алые губы прижались к холодному камню стола. — Сильнее… бери меня, как хочешь… Но когда она почувствовала, как его напряженная плоть упирается не туда, куда обычно, в узкое, совершенно нетронутое кольцо мышц, её тело сковал внезапный испуг. Она попыталась обернуться, её глаза расширились. — Нет… Чонгук, постой… — её голос дрогнул, в нем проскользнула настоящая, не наигранная мольба. — Туда… это ведь больно. Я никогда… Чонгук, пожалуйста! Она звала его по имени, пытаясь отодвинуться, но он был неумолим. Это был не тот нежный Чонгук, которого она знала. Это был зверь, которому нужно было выжечь из себя всё человеческое. Он грубо обхватил её лицо рукой, заставляя открыть рот, и глубоко засунул пальцы в её рот, заставляя смочить их слюной. Соён хныкала, чувствуя вкус собственной помады и его кожи. Вытащив пальцы, он тут же направил их вниз, втирая влагу в узкую складку, готовя её — жестко, быстро, почти не давая времени на адаптацию. — Молчи, — прорычал он ей в самое ухо. — Ты сама этого хотела. Он не стал больше ждать. Чонгук надавил всем весом и одним мощным, сокрушительным рывком вошел в неё до самого основания. Соён закричала. Это был надрывный, болезненный звук, который захлебнулся, когда он прижал её лицом к столу. Она забилась под ним, её пальцы судорожно царапали камень, а из глаз брызнули слезы. Это было остро, невыносимо тесно и дико. Чонгук не давал ей передышки. Он начал двигаться — тяжело, глубоко, каждый толчок был похож на удар сваи. Он брал её с какой-то яростной методичностью. Слышались только звуки влажных ударов тела о тело и её непрекращающееся, надрывное хныканье, которое переходило в хриплые стоны. Он чувствовал, как её мышцы сжимают его, как она дрожит, не в силах сопротивляться этой сокрушительной силе. Ему было мало. Он сорвал её со стола и усадил на пол, прямо на ворс дорогого ковра. — На колени! — приказал он. Соён послушно встала раком. Её тугой корсет мешал ему чувствовать её кожу, и он, не заботясь о сохранности дорогого атласа, с силой рванул шнуровку. Металлические крючки посыпались на пол, ткань разошлась, обнажая её грудь, которая теперь тяжело вздымалась от рыданий и возбуждения. Он снова вошел в неё сзади, грубо хватая за волосы и оттягивая её голову назад, заставляя смотреть в потолок. Он брал её долго, снова и снова, выжимая из неё последние силы. Это был акт обладания, лишенный всякой нежности. Чонгук вбивал себя в неё, пытаясь в этой боли и в этих грязных стонах утопить образ леса, запах хвои и те самые слова «Я люблю тебя», которые теперь казались ему проклятием. Соён стонала под ним, её лицо было размазано от слез и помады, она была полностью покорна. В этой ночи не было любви — была только власть и попытка Чонгука окончательно убить в себе человека, способного на чувства к кому-то другому. Чонгук рухнул на ковер прямо там, где стоял, не в силах больше сделать ни шага. Его мышцы, забитые после финала и этого яростного, опустошающего акта, дрожали мелкой, неуправляемой дрожью. Он раскинул руки в стороны, хватая ртом тяжелый, спертый воздух пентхауса, и закрыл глаза. В голове стоял гул, похожий на шум далекого океана, а сердце медленно, нехотя возвращалось к привычному ритму. Спустя минуту он почувствовал мягкое, невесомое движение рядом. Соён, лишенная сил, но ведомая каким-то инстинктивным желанием быть ближе к своему победителю, подползла к нему. Она медленно легла сверху, прижимаясь всем телом к его влажной, горячей груди. Её кожа казалась ледяной по сравнению с его жаром, а дыхание — прерывистым и рваным. Она спрятала лицо в изгибе его шеи, и Чонгук почувствовал, как её слезы, перемешанные с размазанной тушью, мочат его кожу. Тишина, воцарившаяся в гостиной, была оглушительной. В ней не осталось места для страсти — только для глухого, свинцового послевкусия. — Ты как? — Голос Чонгука прозвучал непривычно низко, с хрипотцой, которая царапала горло. — Всё в порядке? Я... я не слишком сильно? Он не открывал глаз, боясь увидеть в её лице осуждение или страх. Его ладонь, всё еще тяжелая, почти механически легла ей на спину, едва ощутимо поглаживая обнаженную кожу там, где еще недавно был корсет. Соён вздрогнула от его прикосновения, но не отстранилась. Напротив, она прижалась еще плотнее, словно пытаясь слиться с ним, занять всё пространство в его мыслях. — Я в порядке, — прошептала она, и её голос был похож на шелест опавшей листвы. — Было больно... в начале. Очень. Но сейчас... я чувствую себя так, будто ты наконец-то полностью меня забрал. Она приподнялась на локтях, заглядывая ему в лицо. Её макияж был безнадежно испорчен, губы припухли, а на скуле виднелось красное пятно от ковра, но в её глазах светилось какое-то пугающее, фанатичное обожание. — Чонгук-а, — она коснулась его губ своими, оставляя на них едва уловимый вкус соли. — Мне нужно было это. Нам обоим. Чтобы ты понял, что я принадлежу тебе вся, без остатка. Чонгук сглотнул, чувствуя, как внутри снова ворочается холодный камень. Он посмотрел на неё, на свою будущую жену, лежащую на нем в разорванном белье на полу, — и почувствовал бесконечную, выматывающую усталость. — Чонгук-а... — Соён коснулась его плеча, её голос стал совсем слабым, детским. — Отнеси меня в ванную. У меня совсем нет сил стоять. Я хочу, чтобы ты меня отмыл. Чонгук молча кивнул. Он медленно поднялся, чувствуя, как ноет каждая связка, и осторожно подхватил её на руки. Соён была легкой, почти невесомой, она доверчиво обхватила его за шею, утыкаясь носом в ключицу. Он нес её через погруженную в сумрак квартиру, мимо брошенных вещей и осколков разбитой посуды. В зеркалах коридора мелькали их отражения — изломанные, темные, непохожие на тех идеальных людей с обложек журналов. Войдя в просторную ванную, облицованную холодным мрамором, Чонгук включил воду. Пар мгновенно заполнил комнату, окутывая их белым коконом. Он осторожно опустил Соён в теплую воду, а затем сел на край ванны, глядя, как струи смывают с её кожи следы его ярости — багровые пятна на бедрах и отпечатки пальцев. Ему хотелось смыть и себя. Смыть этот вечер, этот запах, этот пентхаус и ту пугающую пустоту, которая теперь окончательно поселилась в его груди. Соён закрыла глаза, подставляя лицо под теплые капли, а Чонгук сидел рядом, понимая: он выполнил свой долг. Он замуровал себя в этой жизни. Но цена этого спасения была такой высокой, что дышать становилось всё труднее с каждой секундой.

***

Тяжелый, ритмичный стук в дверь ввинчивался в сознание Тэхена, словно отбойный молоток. Он с трудом разлепил веки, дезориентированный и раздавленный вязким сном. Комната отеля была залита тусклым светом, пробивавшимся сквозь плотные шторы. Тэхен нащупал телефон на тумбочке — 8:37. Персонал? Так настойчиво горничные не стучат. — Тэхен! Открывай, паршивец! Я знаю, что ты там! — Громовой, сорванный от ярости голос Пак Чунхо заставил Тэхена похолодеть. Тэхен едва успел повернуть замок, как дверь распахнулась с такой силой, что ударилась об ограничитель. Агент влетел внутрь, словно фурия, и, не сбавляя хода, с силой толкнул Тэхена в грудь. Полузащитник пошатнулся, едва не упав на кровать. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! — Пак Чунхо орал так, что на его шее вздулись багровые вены. — Ты — труп! Политический, спортивный, социальный труп! Я предупреждал тебя не злить Мунхо! Я говорил тебе, что он сотрет тебя в порошок! — Хён, о чем ты… — Тэхен потряс головой, пытаясь отогнать остатки сна. — О чем я?! — Агент с остервенением выхватил смартфон и буквально ткнул его в лицо Тэхена, едва не задевая нос экраном. — Смотри! Читай! Теперь тебя знает вся страна, но не как «золотую десятку», а как последнюю дешевку! Тэхен сфокусировал взгляд на экране. В глазах зарябило от кричащих, кроваво-красных заголовков, которые сменяли друг друга на главных страницах всех таблоидов: «ПАДЕНИЕ ИДОЛА: КИМ ТЭХЕН — ПРОШЛОЕ В ГРЯЗИ И СЕУЛЬСКИЙ ПОЗОР» «ШОКИРУЮЩЕЕ ИНТЕРВЬЮ БРАТА ЗВЕЗДЫ: ТЭХЕН ЗАНИМАЛСЯ ПРОСТИТУЦИЕЙ С ШЕСТНАДЦАТИ ЛЕТ» «ТОРГОВЛЯ ТЕЛОМ ВМЕСТО ФУТБОЛА: КУМИР МИЛЛИОНОВ ОКАЗАЛСЯ ЭЛИТНЫМ ЭСКОРТНИКОМ» Руки Тэхена задрожали. Чунхо вырвал телефон обратно и начал зачитывать отрывки из интервью Ким Донхёна, чеканя каждое слово с нескрываемым отвращением: — Послушай, что говорит твой родной брат! «Мы пытались его спасти. Вся семья в Тэгу молилась за него, отец на коленях умолял его бросить этот грязный промысел. Но Тэхену нравились легкие деньги. Ему нравилось продавать себя мужчинам за углом школы. Он сбежал в Сеул не за мечтой о футболе, а потому что в Тэгу его уже все знали как подстилку». Чунхо пролистал страницу вниз к фотографиям. — И вот оно — подтверждение! Фото из Тэгу с твоим одноклассником в той каморке. Это — только начало. Дальше — Сеул. Тэхен смотрел на экран и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Там были кадры, снятые скрытыми камерами. Он узнавал интерьеры элитных отелей, где бывал по приказу президента Мунхо. На фото он был в разных стадиях раздетости, в объятиях мужчины. Лицо его партнера было предусмотрительно заблюрено до неузнаваемости — Мунхо защищал себя, выставляя на растерзание только Тэхена. Было даже видео — зернистое, темное, где Тэхен входит в номер люкс и падает на колени перед темным силуэтом. — Это ложь! — выкрикнул Тэхен, и его голос сорвался на хрип. — Я не торговал собой! Донхён всё перевернул! Он выставил мою ориентацию как способ заработка! — Да кому теперь интересна твоя правда?! — взревел Чунхо, нависая над ним. — Ты пошел против Мунхо! Ты отказал человеку, который владеет твоим контрактом и твоим будущим! Ты хоть понимаешь, какая у него власть? Он купил твоего брата с потрохами, чтобы тот превратил твою жизнь в помойку! Агент схватил Тэхена за воротник майки, встряхивая. — Признавайся, что произошло в ту последнюю встречу? — Я... я ударил его в пах, когда он пытался взять меня силой, — прошептал Тэхен, закрывая глаза. — Я отказал ему навсегда. Я сказал, что больше не буду его подстилкой. — Идиот! Гордый идиот! — Чунхо оттолкнул его с таким презрением, словно Тэхен был куском мусора. — Ты думал, что можно просто ударить бога и уйти? Теперь ты — изгой. Тебя не возьмет ни один клуб, даже в третью лигу. Твой брат выставил тебя шлюхой со стажем, и это клеймо не отмоет ни один юрист. Внезапно в кармане агента зазвонил телефон. Чунхо мгновенно замолчал, посмотрел на экран и его лицо приобрело восковую бледность. Он отошел к окну. — Да... Слушаю... Понял. Да, он со мной. Сейчас будем. Он отключил телефон и обернулся к Тэхену. В его глазах больше не было ярости — только холодная решимость человека, выполняющего приказ. — Собирайся. Быстро. Намджун и ребята из клуба... Они подняли такой шум, что Мунхо пришлось вызвать охрану, чтобы оцепить базу. Но нас ждут не там. Чунхо схватил Тэхена за локоть и буквально потащил к выходу из номера, не давая ему даже надеть куртку. — Прячь лицо. На улице уже папарацци. Начинается настоящий ад, Ким Тэхен. И я боюсь, что из него ты уже не выберешься. Они выбежали на лестничную клетку, оставляя в номере разбросанные вещи и остатки той жизни, которая закончилась сегодня в 8:37.

***

Двери за спиной Пака Чунхо закрылись с тяжелым, окончательным щелчком, отрезая Тэхена от остального мира. В огромном кабинете президента Ким Мунхо стояла вязкая, душная тишина, пропитанная запахом дорогого табака и абсолютной власти. Мунхо сидел в своем кресле, медленно выпуская сизый дым сигары. Он долго не смотрел на Тэхена, смакуя его неподвижность и ту обреченность, что исходила от парня. Наконец, он развернул кресло и улыбнулся — холодно и расчетливо, как рептилия. — Ну что, Ким Тэхен? Прочитал утренние газеты? Как тебе слог твоего брата? По-моему, вышло очень... убедительно. Тэхен стоял, не шевелясь. Его пальцы судорожно вцепились в края майки, а взгляд замер на ковре. Мунхо медленно поднялся и начал обходить стол, сокращая дистанцию. — Ты думал, что твой удар коленом сделает тебя героем? — голос президента стал вкрадчивым, почти ласковым, и от этого по коже Тэхена пробежал мороз. — Ты решил, что можешь диктовать мне условия? Посмотри на себя. Кто ты сейчас? Великий полузащитник? Нет. Ты — обычная шлюха из Тэгу, чье имя теперь стоит дешевле, чем грязная листовка в подворотне. Мунхо остановился за спиной Тэхена. Парень вздрогнул, когда почувствовал горячее дыхание у самого уха. — Шах и мат, мальчик мой, — прошептал Мунхо. — Я ведь всё просчитал. Я позволил тебе играть в финале. Я позволил тебе поднять этот кубок, почувствовать вкус величайшей победы, чтобы ты взлетел так высоко, как только можешь. А на следующее утро... я сделал из «национального героя» кусок грязи. Я выждал момент, когда падение будет самым болезненным. Тэхен почувствовал, как рука Мунхо медленно и нагло опустилась ему на поясницу. Пальцы президента, сухие и властные, грубо сжались на его ягодице, бесцеремонно прощупывая мышцы сквозь ткань. Тэхена передернуло от отвращения, но он не смел двинуться — стальная хватка Мунхо на его плече пригвоздила его к месту. — Жалко, — выдохнул Мунхо прямо в ушную раковину, — с такой приученной, послушной дыркой прощаться. Столько лет я дрессировал тебя, столько вложил в то, чтобы ты знал вкус моей власти... А теперь ты — просто отработанный мусор. Инфекция, которую я вырезал из своего клуба. Мунхо с силой сжал плоть Тэхена, заставляя того до боли закусить губу, чтобы не вскрикнуть. — Твой контракт расторгнут. Твои деньги — у брата. Твоя квартира — больше не твоя. Но самое забавное, Тэхен-а... это Чонгук. Как думаешь, он захочет стоять возле тебя, после того, как вся страна узнала, скольким мужчинам ты раздвигал ноги, чтобы попасть в Сеул? Он будет вспоминать твое имя с рвотным рефлексом. Ты для него — помойная яма, в которую он случайно заступил. Мунхо брезгливо оттолкнул Тэхена от себя, вытирая ладонь белоснежным шелковым платком, словно коснулся чего-то нечистого. — Ты думал, что правда тебя освободит? Нет. Она тебя уничтожила. Для мира ты больше не талант. Ты — извращенец, который торговал собой с подросткового возраста. Иди в ту канаву, из которой я тебя достал, Тэхен. Наслаждайся своей свободой. Теперь ты официально — никто. Тэхен пошатнулся, чувствуя, как слова Мунхо выжигают внутри последние остатки души. Он медленно повернулся к двери, а за спиной слышался тихий, торжествующий смех человека, который только что стер его жизнь в порошок.

***

— Чонгук! Чонгук, проснись! Боже мой, ты должен это видеть! — голос Соён, обычно мелодичный и мягкий, сейчас звенел от плохо скрываемого возбуждения и шока. Чонгук с трудом разлепил веки. Соён сидела на краю кровати, освещённая лишь мертвенно-бледным светом экрана своего телефона. Её лицо, ещё хранившее следы их недавней ночи, застыло в гримасе брезгливого изумления. — Что… что случилось? — прохрипел он, пытаясь сесть. Тело болело, а разум всё ещё блуждал в тумане. — Тэхён… твоя «золотая связка»! — Соён буквально сунула телефон ему под нос. — Весь интернет взорвался! Его родной брат дал интервью. Чонгук, это просто чудовищно! Мы пускали его в наш дом, он стоял рядом с тобой на пьедестале, а на самом деле… Чонгук сфокусировал взгляд на экране. Первый же заголовок ударил его в грудь сильнее, чем любой защитник на поле: «ИЗНАНКА КУМИРА: КИМ ТЭХЁН — ПУТЬ В СЕУЛ ЧЕРЕЗ ПАНЕЛИ ТЭГУ» Пальцы Чонгука мелко задрожали, когда он выхватил телефон из рук Соён. Он начал быстро листать статью, и каждое слово брата Тэхена, Ким Донхёна, обжигало его, словно раскалённый свинец. — Читай, читай! — подгоняла Соён, нависая над его плечом. — Он во всём признался! Он говорит, что Тэхён с подросткового возраста торговал собой. Что семья пыталась его лечить, запирала дома, а он сбежал, чтобы продолжать это здесь, в Сеуле. Господи, Чонгук, там видео… и фото. Посмотри на эти кадры! Чонгук смотрел на зернистые снимки. Он узнавал этот профиль, эти плечи, этот наклон головы. Тэхён в дверях отелей, Тэхён в полумраке номеров… Его партнёр на фото был скрыт, но сам Тэхён был выставлен на позор с хирургической точностью. — Это не может быть правдой… — прошептал Чонгук, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Как это не может?! — Соён всплеснула руками, её глаза горели праведным гневом. — Это говорит его кровный брат! Он показывает их переписку, он показывает его старые фото из Тэгу с какими-то парнями в подворотнях! Чонгук, ты понимаешь, что он гей? Грязный, продажный извращенец, который всё это время строил из себя твоего лучшего друга! Она схватила Чонгука за руку, и её ногти больно впились в его кожу. — Мой отец уже звонил. В клубе паника. Спонсоры разрывают контракты, фанаты жгут его плакаты прямо у офиса. Чонгук-а, ты должен немедленно заявить, что ты ничего об этом не знал! Ты должен откреститься от него, пока эта грязь не перекинулась на тебя и на нашего ребёнка! Ты понимаешь, какой позор, если подумают, что ты его покрывал? Чонгук молчал. В его ушах звенели слова Тэхена из лесного домика: «Я люблю тебя... ». Он вспомнил те самые засосы на его шее, которые он так ревниво высмеивал. Ему хотелось закричать, броситься к Тэхену, защитить его. — Скажи что-нибудь! — Соён трясла его за плечо. — Ты ведь понимаешь, что он тебя использовал? Использовал твою репутацию как прикрытие для своей гнили! Чонгук медленно поднял на неё взгляд — пустой, выжженный дотла. — Соён, замолчи, — выдавил он из себя, и этот звук был похож на хруст ломающихся костей.

***

Чонгук не видел ничего перед собой, кроме серой ленты асфальта и мигающих уведомлений на экране телефона, закрепленного на панели. Его пальцы, привыкшие уверенно держать мяч, сейчас судорожно сжимали руль, а костяшки побелели от напряжения. Он вылетел из пентхауса, едва накинув куртку, игнорируя крики Соён, которая что-то кричала ему вслед о благоразумии и имидже. Он снова и снова нажимал на кнопку вызова. «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». — Черт, Тэхен, возьми трубку! Ну же, ответь мне! — выкрикнул Чонгук в пустоту салона, ударив ладонью по рулю. Он переключился на мессенджеры. Его пальцы дрожали так сильно, что он едва попадал по буквам, совершая ошибки, исправляя их и снова отправляя сообщения одно за другим: «Тэ, где ты? Я видел новости. Это бред, это какая-то ошибка!» «Кто этот ублюдок, который называет себя твоим братом? Почему он несет эту чушь?!» «Тэхен, ответь мне, умоляю. Тебе нужен юрист? Я найду лучших. Я всё оплачу. Тебя нужно вытащить оттуда». «Не делай глупостей. Просто скажи, где ты, я приеду». Десятки сообщений оставались с одной серой галочкой. Тэхен был не в сети. Чонгука трясло. Это была не та дрожь, что перед финалом, а ледяной, парализующий ужас. Он вспомнил лицо Тэхена в отеле, его тихий голос, его просьбу стать лучшим отцом... Вспомнил те странные намеки, которые раньше казались просто шутками. Теперь всё это складывалось в чудовищную картину, в которую Чонгук отказывался верить. Он не хотел видеть в Тэхене «шлюху», он видел в нем только свою половину, без которой он — не игрок, а просто тень. Слезы застилали глаза, мешая видеть дорогу. Он зло смахнул их рукавом, едва не задев встречную машину. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить. Весь мир вокруг него рушился: его идеальная жизнь с Соён, его карьера, его репутация — всё это внезапно стало ничем по сравнению с тем фактом, что Тэхен сейчас где-то один, раздавленный этой лавиной грязи. Чонгук резко вывернул руль, нарушая правила и выезжая на полосу, ведущую к базе клуба. Он знал, что там сейчас ад. Он видел в новостях, что фанаты уже собираются у ворот. Но ему было плевать на прессу. — Я найду тебя, — прошептал он, стискивая зубы так, что челюсть заныла. — Я не дам им тебя сожрать. Машина на огромной скорости подлетела к главным воротам базы, где уже толпились люди с плакатами и камерами. Чонгук нажал на газ, заставляя толпу расступиться перед его черным внедорожником, и ворвался на территорию, направляясь прямиком к офисному зданию, где, как он чувствовал, решалась судьба Тэхена.

***

В раздевалке Metropolitan FC воздух, казалось, превратился в ядовитый туман. От былой эйфории после финала не осталось и следа. На центральном столе, где еще вчера стояли бутылки шампанского, теперь лежал планшет Намджуна с открытой страницей того самого интервью. Грязные заголовки и зернистые фото светились в полумраке, словно открытая рана. Игроки сидели на своих местах, но в их позах не было привычной расслабленности. Напряжение выкручивало мышцы сильнее, чем любая тренировка. — Я просто не могу в это поверить, — первым нарушил тишину Чимин. Его голос дрожал не от печали, а от жгучей, душащей обиды. — Мы делили с ним поле. Мы называли его братом. А он всё это время… Господи, вы видели эти видео? Это же не просто ошибки молодости, это системная грязь! — Система? Да он нас всех подставил! — Юнги с силой грохнул бутсой о кафельный пол, и звук эхом разнесся по пустой раздевалке. Его лицо исказилось в гримасе омерзения. — Из-за него наш трофей теперь пахнет дешевым отелем. Вы понимаете, что теперь будут писать? Что «Золотая связка» Сеула — это прикрытие для эскортника? Хосок, всегда бывший душой команды, сидел, обхватив голову руками. Он не улыбался. — Моя сестра... она рыдала всё утро, — глухо произнес он. — Она считала его идеалом. А теперь её телефон разрывается от сообщений: «Твой Хосок тоже из этих?». Эта мразь замарала каждого из нас. Мы все теперь под подозрением, потому что стояли с ним рядом. Намджун встал и начал мерить раздевалку шагами. Его капитанская выдержка дала трещину. Он подошел к шкафчику под номером десять — тому самому, который еще вчера был символом их надежды. — Он лгал нам в глаза, — процедил Намджун, глядя на закрытую дверцу. — Каждый день. Приходил сюда, улыбался, давал советы Уджину… А сам после тренировок ехал обслуживать папиков. Ты хоть понимаешь, Уджин, у кого ты учился? Молодой Со Уджин, бледный как полотно, лишь ниже опустил голову. — Самое паршивое — это Чонгук, — подал голос Сокджин, нервно поправляя волосы. — Он ведь буквально дышал с ним в унисон. Представляете, каково ему сейчас? У него невеста, а тут выясняется, что его «лучший друг» — это... — он запнулся, подбирая слово, которое не было бы слишком грязным. — Да какая разница! — выкрикнул Юнги, вскакивая с места. — Чонгук — жертва. Мы все — жертвы его вранья. Он использовал наш клуб как ширму для своего борделя. Я не хочу больше видеть его имя на стене. Я не хочу дышать с ним одним воздухом. Если он придет сюда, я… — Он не придет, — отрезал Намджун, и в его глазах вспыхнул холодный гнев. — Его уничтожат. И это будет справедливо. Шлюхам не место в футболе. Он не просто опозорил себя — он плюнул в лицо каждому фанату, каждому ребенку, который носит его футболку. По раздевалке пронесся гул одобрения, смешанный с проклятьями. Игроки, связанные годами пота и крови, в этот миг были едины в своей ненависти. Тэхен, их «золотая десятка», перестал для них быть человеком. Он стал инфекцией, которую нужно было выжечь, чтобы спасти остальное тело. Они сидели и ждали новостей об увольнении, готовые лично вышвырнуть его вещи на помойку, если он посмеет показаться на базе. Дверь раздевалки распахнулась с таким грохотом, что железные шкафчики отозвались жалобным стоном. В проеме стоял Чонгук. Его грудь тяжело вздымалась, волосы были спутаны ветром, а в глазах горел лихорадочный, почти безумный огонь. На мгновение в комнате воцарилась тишина. Первым сорвался с места Чимин. Он подбежал к другу, пытаясь обхватить его за плечи. — Чонгук-а… Боже, ты приехал. Мы уже думали звонить тебе. Ты как? — голос Чимина дрожал от сочувствия. — Мы всё знаем. Весь этот ужас… Держись, парень. Мы понимаем, какой это удар для тебя. — Отойди, Чимин, — Чонгук резко сбросил его руки, проходя в центр круга. Он обвел взглядом команду: Намджуна, застывшего у тактической доски, Юнги, сжимающего кулаки, Хосока, Сокджина и еще добрый десяток игроков — Ким Минчжэ, Пак Санхо, Ли Канмина. Все они смотрели на него с жалостью, которая сейчас была для него хуже яда. — Вы что, серьезно?! — голос Чонгука сорвался на крик. — Вы сидите здесь и судите его по словам какого-то подонка, который называет себя его братом? Где этот «брат» был все это время? Почему он вылез именно сейчас, когда мы взяли кубок? Это же очевидный вброс! Шантаж! Зависть! — Чонгук, приди в себя, — Намджун сделал шаг вперед, его голос звучал тяжело и рассудительно. — Мы все в шоке. Но это не просто слова. Там доказательства. Фотографии, видео… Это нельзя просто «придумать». — Фотографии можно подделать! — выкрикнул Чонгук, и его голос сорвался. — Видео может быть вырвано из контекста! Вы хоть понимаете, что такое современный монтаж? Тэхен… он не такой. Мы знаем его! Мы делили с ним поле пять лет! Мы должны выступить единым фронтом. Мы должны поддержать его, заявить прессе, что это ложь, пока его не уничтожили окончательно! В раздевалке повисла тяжелая, звенящая пауза. А затем Ли Канмин, защитник из второго состава, издал короткий, сухой смешок, который подхватили остальные. Через секунду раздевалку заполнил громкий, издевательский хохот. Это был не веселый смех, а звук разбивающегося стекла — жестокий и беспощадный. — Поддержать?! — Ким Минчжэ вытер выступившие от смеха слезы, глядя на Чонгука как на умалишенного. — Чонгук, ты ослеп от своей преданности? На этих видео всё ясно как день. Там не просто «партнеры», там видна сама роль… Роль шлюхи, которая знает свою работу. — Даже если там его «партнеры», как ты говоришь, — Юнги сплюнул на пол, и в его глазах вспыхнуло омерзение, — это делает всё еще хуже. Ты хоть понимаешь, что он педик? Он — извращенец, Чонгук. Это неправильно, это против природы! Мы пускали его в нашу семью, а он… — Господи, меня сейчас стошнит, — подал голос Пак Санхо, брезгливо глядя на пустую скамью Тэхена. — Мы ведь принимали здесь душ при нем. Мы переодевались, ходили голыми, шутили… А этот грязный педик стоял рядом и, небось, пускал слюни, представляя нас на месте своих клиентов. Это же просто омерзительно! Каждое воспоминание о раздевалке теперь кажется измазанным в его гнили. — Он не просто лгал, он нас всех осквернил! — выкрикнул кто-то из глубины. — Его присутствие здесь — это плевок в лицо каждому нормальному мужику в этой команде. Чонгук стоял в центре этого шторма издевательств и ненависти, и ему казалось, что стены раздевалки сжимаются, пытаясь раздавить его. Громкий хохот коллег, их брезгливые мины и слова о «грязном извращенце» вонзались в него, словно тысячи раскаленных игл. Он хотел ударить каждого из них, заставить замолчать, но их было слишком много, а их правда — подкрепленная миллионами репостов в сети — была сейчас сильнее его веры. — Вы… вы ничего не понимаете… — прошептал он. — Вы не люди что ли? — Нет, Чонгук, — отрезал Намджун, глядя ему прямо в глаза. — Мы — те, кто остался чистым. А Тэхен… Тэхена больше нет. Есть только Ким Тэхен из статьи — позор Сеула. И если ты не хочешь, чтобы тебя затянуло в ту же воронку, советую тебе прямо сейчас забыть это имя. Разговор в раздевалке резко оборвался, когда тяжелая дверь медленно отворилась. Тэхен стоял на пороге. Он был похож на ожившее изваяние из пепла: лицо смертельно бледное. Он слышал всё. Каждое слово о «грязном извращенце», каждый издевательский смешок и каждое обвинение в осквернении их «чистого» пространства. — Тэ… — Чонгук рванулся к нему, его голос дрожал от смеси ужаса и безумной надежды. Он схватил Тэхена за плечи, заглядывая в пустые глаза. — Тэхен, скажи им! Скажи им всем, что это ложь! Я уже сказал им, что твой брат — подонок, что это подстава! Посмотри на меня, Тэ… Я верю тебе. Слышишь? Мне плевать, что они несут. Я знаю, кто ты на самом деле. Тэхен посмотрел на Чонгука. В этом взгляде, затуманенном бесконечной усталостью, на мгновение вспыхнуло то самое тепло, которое они делили в лесу. Видеть Чонгука таким — отчаянным, готовым пойти против всех, готовым разрушить свою жизнь ради защиты «тени» — было для Тэхена высшей наградой и одновременно самым страшным наказанием. Он видел, как Намджун, Юнги и остальные уже смотрят на Чонгука с подозрением, как в их глазах зарождается то самое ядовитое «а, не из этих ли и ты тоже?». — О, гляньте, — подал голос Ким Минчжэ, брезгливо кривя губы. — Явился. Решил проверить, достаточно ли надышал своим спидом в нашем душе? — Убирайся отсюда, Ким! — выкрикнул Ли Канмин, вскакивая со скамьи. — Ты не имеешь права здесь находиться! Ты больше не часть этой команды! Ты — позор, который нужно вымести! Чонгук резко развернулся, закрывая Тэхена своим телом. Его кулаки сжались, челюсти работали. — Заткнитесь! Хоть одно слово — и, я клянусь, я выбью из вас всё это дерьмо! Он — лучший из нас! Он принес вам этот кубок! — Он принес нам грязь, Чонгук! — Намджун подошел вплотную, его взгляд был холодным и режущим. — Отойди от него. Ты губишь себя. Посмотри на него — он даже не отрицает. Он просто молчит, потому что крысе нечего сказать в свое оправдание. Тэхен почувствовал, как спина Чонгука напряглась. Еще секунда — и случится непоправимое. Чонгук ударит капитана, и тогда его карьера, его будущее, его ребенок — всё сгорит в этом огне солидарности с изгоем. Тэхен понял: его время вышло, но Чонгук должен жить. Он должен остаться их «золотым мальчиком», чистым и непричастным. Тэхен мягко, но решительно положил ладонь на плечо Чонгука и отодвинул его в сторону. — Хватит, Чонгук, — тихо произнес Тэхен. Его голос был удивительно твердым, лишенным дрожи. Он вышел в центр круга, прямо под прицел презирающих взглядов. Тэхен обвел их всех глазами — тех, с кем проливал пот, тех, кого считал братьями. А затем перевел взгляд на Чонгука. В этом взгляде было прощание. — Чонгук верит мне, потому что он слишком хороший человек, — громко сказал Тэхен, обращаясь к команде. — Он пытается защитить то, чего никогда не существовало. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как внутри всё окончательно каменеет. — Мой брат не лгал. Всё, что написано в интервью — правда. Каждое слово. Каждое фото. Я — тот самый гей из Тэгу. Я — тот, кто торговал собой, чтобы выжить. Я спал с десятками мужчин, чтобы стоять здесь, в этой раздевалке. Я лгал вам пять лет. Я осквернял ваш душ, ваши разговоры и вашу «чистую» победу. В раздевалке воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудит люминесцентная лампа под потолком. Чонгук застыл, его руки бессильно опустились. Он смотрел на Тэхена, и его мир, который он так отчаянно пытался склеить, рассыпался в пыль. — Видишь, Чонгук? — Тэхен горько улыбнулся, глядя ему прямо в глаза, выжигая в его памяти этот образ. — Тебе не за кого бороться. Я именно то ничтожество, о котором они говорят. Не пачкайся об меня больше. У тебя впереди великая жизнь. А я… я просто возвращаюсь туда, где мне и место. Тэхен развернулся. Он шел к выходу сквозь строй застывших игроков, которые расступались перед ним, как перед зачумленным. Он чувствовал на своей спине взгляд Чонгука — взгляд, полный невыносимой боли и крушения всех надежд. Тэхен знал: сейчас Чонгук ненавидит его за эту «правду». И это было именно то, что нужно Тэхену, чтобы Чонгук смог выжить. Он вышел из раздевалки, не оборачиваясь, оставляя за собой руины своей жизни и единственный шанс на спасение для человека, которого любил больше самой жизни.

***

Тяжелые двери клуба захлопнулись за спиной Тэхена, и на него мгновенно обрушилась стена яростного, хищного шума. Сеульский полдень взорвался сотнями вспышек. Пресса, дежурившая у входа с пяти утра, словно почуяла запах крови — они не просто ждали, они жаждали растерзать «павшую звезду» на куски. Тэхен замер на мгновение, ослепленный этим белым, нещадным светом. Микрофоны с логотипами всех ведущих каналов и желтых таблоидов совались ему прямо в лицо, преграждая путь. — Ким Тэхен! Это правда, что вы годами скрывали свое прошлое от клуба?! — Тэхен-ши, сколько вы платили брату за молчание? — Правда ли, что вы сбежали из Тэгу, потому что занимались проституцией еще в школе?! — Вы спали с мужчинами в Сеуле ради денег? Как вы смотрите в глаза своей команде?! Тэхен шел, низко опустив голову, натянув капюшон так, что видел только носки своих бутс и лес чужих ног. Он пытался пробраться сквозь живую изгородь из тел, объективов и едких вопросов, которые вонзались в него острее ножей. Кольцо людей сжималось. Журналисты буквально наступали ему на пятки, толкали в плечи, не давая сделать и шага. — Посмотрите в камеру! — кричали ему в ухо. — Ваша семья отказалась от вас, потому что вы извращенец? На видео действительно вы? Кто эти мужчины?! Паника, холодная и липкая, сдавила горло. Тэхен чувствовал себя загнанным зверем. Каждый затвор камеры звучал как выстрел. Он почти физически ощущал их презрение — для них он больше не был гением паса, он был грязной сенсацией, которую нужно выжать досуха. Он каким-то чудом прорвался к самому краю проезжей части. Репортеры облепили его со всех сторон, отсекая путь назад и вперед. И когда отчаяние уже готово было накрыть его с головой, визжа тормозами, прямо перед ним замер старый, потертый внедорожник. Дверь пассажирского сиденья распахнулась с силой. — Прыгай! Быстро! — Прогремел голос, который Тэхен узнал бы из тысячи даже в аду. Тэхен буквально ввалился в салон. Едва дверь захлопнулась, машина рванула с места, едва не задевая бампером особо наглых фотографов. Те продолжали бежать следом, колотя по стеклам и пытаясь снять салон через густую тонировку. За рулем сидел мистер Кан. Его лицо было серым от напряжения, челюсти сжаты так, что на скулах ходили желваки. Он не смотрел на Тэхена, сосредоточенно выруливая из плотного потока машин, уводя их прочь от этого безумия. В салоне воцарилась тишина, прерываемая только тяжелым, судорожным дыханием Тэхена. Он сжался в комок, обхватив себя руками за плечи. Его колотило. — Дыши, Ким, — не оборачиваясь, бросил Кан. Его голос, обычно рычащий на поле, сейчас звучал сухо и глухо. — Просто дыши. Мы уходим. Они ехали прочь от центра города, туда, где неоновые вывески Каннама сменялись унылыми промышленными зонами. Тэхен смотрел на свои дрожащие ладони и понимал: сейчас рядом с ним его тренер, который не побоялся испачкать свою репутацию, забирая «позор нации» с порога клуба. Тот самый тренер, который еще час назад слышал его признание в раздевалке. Мистер Кан молча гнал машину, крепко сжимая руль. Он знал, что сейчас весь Сеул кипит, обсуждая «грязную правду» о его лучшем игроке, но он продолжал ехать, увозя Тэхена в единственное место, где камеры не смогут его достать. Внедорожник мистера Кана мерно рассекал серый сеульский туман. Внутри салона зависла тяжелая, мертвая тишина, которую нарушал лишь тихий шелест шин по асфальту. Тэхен сидел на пассажирском сиденье, абсолютно неподвижный. Его спина была неестественно прямой, руки безжизненно лежали на коленях, а взгляд застыл в одной точке на лобовом стекле. Он напоминал сломанный механизм. Его лицо, бледное до прозрачности, не выражало ничего — ни страха, ни боли, ни отчаяния. Казалось, за последние часы из него выкачали всю жизнь, оставив лишь пустую оболочку, которая функционировала по инерции. — Зачем? — Его голос прозвучал внезапно, надломленно и сухо, словно скрип старого шарнира. В нем не было ни одной живой интонации. — Зачем вы это сделали, тренер? Зачем помогли мне уйти оттуда? Кан не шевельнулся, его взгляд был прикован к дороге. — Разве вам не противно? — Тэхен медленно повернул голову к нему, и этот жест был механическим, лишенным человеческой плавности. — Вы видели статьи. Я — всё то, что они говорят. Грязный извращенец. Обманщик. Позор вашей команды. Разве вам не хочется просто высадить меня на ближайшем перекрестке и помыть салон? Мистер Кан сильнее сжал руль. Он долго молчал, прежде чем ответить, и его голос, обычно громоподобный, теперь звучал с неожиданной, почти отеческой глубиной. — Я работаю с тобой три года, Ким, — негромко произнес он. — Три года я видел тебя каждый день. Видел, как ты приходишь раньше всех и уходишь последним. Видел, как ты отдаешь свои бутсы юниорам и как делишься премией с персоналом базы. Статьи пишут о «звезде», а я знаю человека. Он на секунду отвел взгляд от дороги и посмотрел Тэхену прямо в глаза — в эти пустые, выжженные зрачки. — Ты можешь называть себя как угодно, Ким. Но грязь, которую на тебя льют, не отменяет того, что ты — хороший человек. Простой, честный парень, который просто пытался выжить в мире, который изначально был к нему несправедлив. Мир любит судить тех, кто не вписывается в их удобные рамки. Но запомни: твоя ценность не в том, что о тебе кричат газеты, а в том, что ты остался человеком там, где другие давно бы превратились в зверей. Эти лишенные осуждения слова ударили Тэхена в самое незащищенное место. Его «роботизированный» щит, который он так старательно выстраивал, чтобы не сойти с ума, пошел трещинами. Пустота в груди начала заполняться невыносимым, жгучим жаром. Тэхен судорожно вздохнул, его губы задрожали. Он резко уронил голову на пластиковую панель машины, пряча лицо в согнутых руках. Его тело содрогнулось от первого, надрывного всхлипа. Он плакал. Это не были тихие слезы — это была лавина, копившаяся семь лет. Он плакал от унижения в кабинете Мунхо, от предательства брата, от жестокого смеха команды и от той невозможной любви к Чонгуку, которая теперь была окончательно погребена под обломками его репутации. Мистер Кан не пытался его успокоить фальшивыми фразами. Он просто протянул руку и на мгновение крепко сжал плечо Тэхена, давая ему почувствовать, что он не один. — Плачь, Ким, — тихо сказал он, прибавляя скорость. — Выплачь всё это дерьмо прямо здесь. Оставь эту боль в этой машине. Мы едем ко мне, в загородный дом. Там нет прессы, нет никого. Там только горы и тишина. Тебе нужно поспать. Тэхен продолжал рыдать, уткнувшись в панель, пока внедорожник уносил его прочь от огней мегаполиса, который так легко его вознес и так безжалостно растоптал.