Возраст приходит и к оборотням

      Эван задумчиво поправил лежавший на коленях арбалет. Оружие безумно старое, но эффективное за счёт того, что наконечник стрелы легко претерпевал любые модификации (и того, что оно вообще наличествовало; лучше плюс один, чем ничего). Там же лежал немного устаревший револьвер. Люк лично напылял на патроны серебро.       Все они вчетвером – включая оружие – смотрели на входную дверь. За окнами наблюдать не было смысла: когда-то в местную стаю затесался осевший здесь путешественник из Армении, и теперь к большинству оборотней прилипла парочка свойств оттуда, включая отпирание дверей при приближении в нечеловеческой форме. Люк говорил, что через пару поколений конкретно это рассосётся. Эван, конечно, склонен был верить, но надеялся, что нет: только за дверью, к которой этих ребят теперь тянуло по привычке, наблюдать было не в пример проще.       – Меня до сих пор смешит, что я уехал искать тишины и покоя, а осел здесь, – вслух заметил он. Люк, развалившийся рядом с его креслом на застеленном журнальном столике, поднял голову, забавно глядя на него ещё и ушами, и приложился щекой к его плечу. – Нет, я не жалуюсь, просто в сокращении звучит забавно.       Люк со вздохом уложил голову обратно ему на предплечье.       – Что за несчастный вид? – со смешком осведомился Эван, почёсывая щёку того. Люк едва поднял провисающие на внешних концах брови, пытаясь посмотреть ему в глаза не поднимая головы из неспешно ласкающих рук. – Заканчивай, а то похож на старого сенбернара.       Люк обвинительно и обиженно взвыл, пихнув его головой.       – Ладно, не старого, просто сенбернара, – исправился Эван, ловя того за щёки. – Просто. Не обижайся, я пошутил.       Он чмокнул Люка в лоб над бровями; тот, сопя, встряхнулся, но опустил голову обратно.       Тема возраста начинала становиться чувствительной. Люку было уже пятьдесят два, что однозначно выходило за черту среднестатистической жизни оборотня в прошлом веке. Не то чтобы на этот показатель целиком влияла агрессия, наиболее часто проявляемая молодыми особями; даже большую долю влияния составляла общая изнашиваемость организма и несвоевременное обнаружение и лечение всяческих заболеваний (в том числе из-за почти генетически въевшейся боязни диагностики). И, насколько Эван понимал, Люк нервничал как из-за малой определённости перспектив впереди, так и из-за отрыва в возрасте: ему было тридцать девять. И тот иной раз трясся так, словно между ними не тринадцать лет разницы, а вдвое больше.       Сухо облизнувшийся Люк снова поднял голову, к чему-то прислушиваясь, и утопал попить. Эван воспользовался моментом, чтобы хорошенько потянуться.       Когда они только сошлись, полнолуния Люк проводил иначе – просто шатался где-то ночами, чтобы дома никто не учуял и не пугал мирно спавшего Эвана, а к утру притопывал отсыпаться. Года четыре так тянулось, а потом, после того, как Люку стукнуло сорок пять, последний усадил его серьёзно поговорить. Проблема состояла в том, что молодые оборотни в животной форме, ещё не сросшиеся с ней до сохраняющейся сознательности, цеплялись преимущественно друг к другу (особенно когда кто кого обидел или из-за подспудной неприязни) и не гнушались выковыривать объект антипатии наружу или вламываться в дом. Так как покидать последний Люк больше не желал, особенно в холодное время года, выбор у Эвана сократился от попытки остаться и отпугивать нежеланных посетителей вместе с собственно владельцем дома до проведения трёх-четырёх ночей в местном отеле. Он выбрал первое. Затем его попытались отговорить, несколько опасаясь того, что подобное отношения вовсе не укрепит, и он всё равно выбрал первое.       В общем-то, Люк промахнулся. Его не смутили ни ежемесячное смещение режима сна, ни новая необходимость иметь дело с врывавшимися в дом зверюгами, ни даже участие в территориальных распрях: если какой залётный оборотень не удирал сам, а терял сознание от встречной трёпки, то на первый раз Эван вытаскивал тушу за двор, но когда один и тот же возвращался на вторую ночь – Люк требовал спускать в подвал, где особо глупый зверь проводил и третью. Не то чтобы Эван обязан был этим заниматься; Люк мог и сам... но между пятью минутами труда и последующим вычищанием чужой шерсти из зубов своего зверя он выбирал понятно что. Подвал, то бишь.       – Кто это у нас такой хорошенький вернулся? – поинтересовался он, улучив момент, когда Люк вернулся на стол, но ещё не улёгся ожидать, и обхватил ладонями щёки того, приподнимая их в имитации улыбки. Вкупе с опустившимися от возраста бровями и сразу посуровевшим взглядом выглядело комично. – Кто это у нас...       Эван затрясся от почти беззвучного смеха, убирая руки: взгляд сделался ещё и обвинительным. Его, сопя, пихнули мордой под челюсть, а потом улеглись с горделивым видом, словно ничего сейчас вообще не было.       – Иди сюда, – позвал он, призывно раскрывая ладони; показательно повернувший голову ко входу Люк только покосился на него. – Ладно тебе. Как лапы? – сменил тему Эван, щупая того за облачённое в вязаную муфту запястье. Люк лапу не дал, давая понять, что немного ныли на четвёртые сутки, но носом в руку ткнулся.       В общем-то, можно было понять, что Люк его очень любил, с первого взгляда на то, как стоически оборотень, в нечеловеческой форме изъявлявший куда менее кроткий нрав, терпел его заботливые потуги в попытку уберечь кое-кого от артрита хотя бы запястий и голеностопа. Обувь лежала за чертой. На неё Люк готов был рычать. На вязаные ботиночки для домашних питомцев, показанные чисто ради потехи, едва буквально не зарычал и Люк-человек (ощерился так, что Эван хохотал до боли в щеках, а потом до следующего полнолуния носил утренние чаи в постель в качестве извинения). По крайней мере, позволял натягивать на себя на ночь тёплые носки, и то хорошо...       – Ну, ну, иди сюда, – заворковал Эван, утягивая того за шею; Люк поддался, опять укладывая ему в руки голову.       Сегодня, в общем-то, можно было себе позволить расслабиться: на последнюю ночь обычно всю молодёжь уже утихомиривали, и в неё охотнее выбирались уже оборотни постарше – порезвиться, размять косточки, поделать всё те глупости, которые не к лицу при младших... Люка, тоже обычно присоединявшегося, сегодня уже зазывали к одиннадцати, но тот не пошёл, только извинительно повывши из-под двери. Эван подозревал, что именно из-за нывших лап.       Когда часовая стрелка часов достигла четырёх – самое паршивое время, к которому Эвана клонило спать хуже всего, – он взялся за письмо: Люк писал ему что-нибудь, чтобы не забыть, как это вообще делалось (он отчаянно старался обходиться в этом месте без шуток о старческой памяти), либо повествуя о каких-нибудь забавных или памятных моментах из молодости (тут уже Люк воздерживался от намёков на то, что в самый увлекательный период жизни Эван так-то ещё под стол пешком ходил), либо поднимая темы на обдумывание. Иногда щекотливые, иногда очень личные, иногда... просто требующие полного восприятия картины, недоступного при живом разговоре, где непременно прервут на полуслове. Ну и, собственно, оное письмо помогало ему не уснуть.       «В общем, да».       Эван на несколько секунд просто поднял глаза от бумаги, отчаянно сдерживая глупый смешок: за шесть с лишним лет, как они этим занимались, у Люка появилась проблема чистого листа, и тот просто оставлял произвольную фразу, чтобы сдвинуться с места и вообще начать писать. Иногда было очень забавно, но тут Эван осторожничал с хихиканьем: вдруг разговор серьёзный. Люк-то сидел прямо тут же.       «Всё ещё насчёт будущего, Эван. Мы давно друг друга знаем, я не хочу оскорблять тебя предложениями задуматься или одуматься, я просто хочу, чтобы ты знал, – писал дальше Люк. Эван, полагавший, что они с этим уже объяснились, только вздохнул, но комментировать не стал. – «Я говорил, что в какой-то момент организм больше не сможет превращаться, это будет примерно после шестидесяти, и все бедняги, которых я знаю, лежат эти трое-четверо суток пластом с болью в костях, особенно в первые годы. Конечно, ничего такого, с чем не справятся обезболивающие, причём не самого мощного толка, но из жизни я буду выпадать на это время. Сам понимаешь, что это будет значить. Помимо прочего, у меня наверняка испортится характер. Или не испортится, но знакомые говорят, что пусть тело уже и не может – всё ещё что-то происходит по части биохимии. То есть, ты вполне можешь познакомиться с чем-то, что не является ни Люком-человеком, ни Люком-волком (по характеру, все говорят, что сознательность продолжает сохраняться, но другие концентрации гормонов в крови порой толкают на слова и поступки, которые следовало бы подавить). Я не могу заранее что-то спрогнозировать и предупредить. Могу разве что сказать, что в числе нового вряд ли появится агрессия, потому что таким я никогда не был».       Эван отвлёкся, чтобы погладить наблюдавшего за ним Люка по спине. Последний как-то отыскал в интернете форум, где околачивались дожившие до уважительных сроков оборотни, и с тех пор вечно там обитался, выискивая полезные советы на будущее и периодически принося всякие хохмы.       «Знаешь, просто хочу, чтобы ты знал, потому что сейчас у тебя одно мировоззрение, а через восемь-десять лет оно вполне может поменяться. Чтобы ты знал, на что ты подписываешься. В принципе, это всё, что я сегодня хотел сказать, наверное. Люблю тебя».       Умилившийся Эван потянулся обниматься.       – Я тебя тоже, Люк... Знаешь, я понятия не имею, что я буду думать через эти самые восемь-десять лет, но с имеющейся динамикой я подозреваю, что всё ещё буду тебя любить. И никуда я не денусь. И ты тоже от меня никуда не денешься.       Люк так тягостно вздохнул, словно он нёс чушь, но головой к нему прислонился.       «P. S.: На форуме изобрели новый термин «лунопауза» и ржали как сволочи».       Вот тут Эван и впрямь хохотнул.       «P. P. S.: Яйца отпадают. Меня в прошлый раз всё равно тошнило, так что из диеты, пока я на всех четырёх, их придётся исключить. Прости. Забыл сказать».       Так вот почему Люк в этот раз отказался от варёных яиц... а сказать-то никак, только с виноватым видом помотал головой на вопрос о том, испортились ли яйца.       – Почему... почему ты выбрал написать про отпадающие яйца именно после сообщения про «лунопаузу»? – выдал сдавленно хихикающий Эван. Люк, издавший короткое кряхтение, потрогал его лапой, смеясь вместе с ним. – Вот же человек юморной... яйца у него отпадают... Ладно, будем тогда что-то придумывать другое. Но не сейчас. Сейчас я ничего хорошего не придумаю. Эх... ночь вроде тихая сегодня. Думскроллинг до утра?       Покивавший Люк улёгся поудобнее, чтобы видеть экран мобильника, перекочевавший Эвану в руки, и они почти до шести утра бездумно листали ленты соцсетей, пока Люк не утопал в ванную, избавляя его от вида процессов превращения; сам Эван перекусил, почистил на кухне зубы (у него там давно уже прижился комплект обычно принадлежавших ванной вещиц) и вполз в постель отсыпаться. Люк всё равно сначала ещё принимал душ, способствующий ещё и согреву.       В полдень он, проснувшись, обнаружил Люка ещё в постели. Обычно тот вставал раньше.       – Это кто это у нас тут такой сонненький?       – Сам не лучше, – отозвался наморщивший нос Люк. – Хочу ещё подремать, вчера еле отогрелся.       Эван молча подвинулся поближе, держа при себе шутки насчёт старости, потому что под глазами у того и впрямь темнели синяки от недосыпа, и приобнял, стараясь не мешать особенно.       – Так что ты мне скажешь насчёт вчерашнего? – поинтересовался Люк, подтягивая его к себе вплотную, чтобы уткнуться носом под подбородок.       – Что скажу? Люк, я остаюсь с тобой, не надо меня пилить. Я принял решение.       Тот только вздохнул под одеялом, погнав по нему меленькие мурашки.       – Да, и... сочувствую насчёт яиц. Тяжело без отпавших...       Люк лениво прыснул.       – Вот отосплюсь, убедишься сам, что не так уж тяжело.       – Ого! Какая энергичность.       – Только попробуй сказать что-нибудь про возраст. Я тебя покусаю.       – М-м. Тогда скажу, как отоспишься.       Люк, всхрапнувший почти как конь в изъявлении чего-то среднего между смешком и упрёком, коротко, тепло поцеловал его в шею, улёгшись потом дремать дальше. Время почти застыло. Эван вскорости заснул и сам под тихое дыхание под боком, убаюканный ощущением надёжности и стабильности.