Бог любит двоицу

Шустрые стрелы хлестали по ржавым доспехам, смывая кровь и грязь в мутные ручьи, стекавшие землистой паутиной с подножья форта Греймур. Воздух гудел от криков, звона стали и глухих ударов таранов о ворота, что уже дали трещину. Генерал Туллий стоял на импровизированном командном пункте, нелепой полуразрушенной башне, сжимая рукоять гладиуса так, что кожа перчаток грустно скрипела. Его лицо, обычно напоминающее высеченную из гранита карту, было искажено редкой, но отчетливой гримасой ярости и бессилия. Никогда ещё земли Скайрима за годы этой кампании не сталкивали его лицом к лицу с этим вашим, так называемым, «бессилием»... — Еще один отряд на северную стену! Немедленно! — в его голосе, привыкшем реветь сквозь грохот битвы, звучала вымученная в долгом побоище хрипотца. — Генерал, там никого уже нет! — крикнул молодой легионер, лицо которого было бледнее снега. Туллий не ответил. Он и сам видел. Видел, как сине-пыльные знамена Братьев Бури, словно сорняк, распускались на стенах его форта. Видел, как его люди, доблестные имперские легионеры, падали один за другим под натиском этих фанатичных северных оболдуев. И он видел его. Кетер. Легат, которого он сам когда-то, почти с неохотой, повысил из рядовых после той истории у Вайтрана. Худощавый, как клинок, с упрямым подбородком и глазами цвета пасмурного неба, что сейчас пылали холодным огнем ярости. Его бритая под ёжик голова, обычно такая забавно аккуратная, была присыплена пеплом и грязью. Кетер не стоял на месте: он метался, как дух войны, там, где линия обороны была тоньше всего. Его меч, добротная, относительно дешёвая, но закалённая собственными руками в кузнице имперская сталь, описывал смертоносные дуги, под его командой даже отступающие легионеры сплачивались в грозную стену. «Молодец, парень», — подумал с гордостью Туллий, и в его мыслях прокралась та самая, тщательно скрываемая гордость. Хоть кто-то здесь не поддался бессилию. Кетер был не просто солдатом. Он был… правильным, не знакомым с этим недугом. Преданным делу Империи, принципиальным, безрассудно храбрым и до боли честным. В нем не таилось цинизма старых сиродиильских псов, только чистая, твердая убежденность. Именно поэтому, когда огромный брат Бури, облаченный в клочья медвежьей шкуры, размахивая двуручным молотом, прорвался к подножию башни, Туллий крикнул не приказ, а имя: — Кетер! Налево! Кетер отреагировал мгновенно. Он рванулся навстречу норду, уворачиваясь от сокрушительного удара, и вонзил свой меч в щель между креплениями кирасы на боку врага. Тот взревел, развернулся нервно на последнем издыхании и, вместо того чтобы добить легата, со всей дури схватил его за ворот: сбоку тут же подоспел другой громила и швырнул Кетера в сторону, как тюк соломы. Не успев толком сгруппироваться, он сложился затылком о каменный выступ раскрошенной стены с глухим, мрачным стуком. Генерал, чей взгляд был невольно прикован к схватке, на мгновение замер. Но Кетер тут же вскочил на ноги, тряхнул головой, будто отмахиваясь от воды, как пёс, и снова бросился в бой, перехватив атаку на растерявшегося легионера. Туллий выдохнул. Крепкий парень. Выдержит. По идее. Верно? Падение форта было стремительным и беспощадным. Ворота рухнули, и волна Буриков хлынула внутрь. Приказ на отступление прозвучал горьким и позорным аккордом во всей этой кровавой какофонии, но стоять дальше уже было бы преступлением, если не самоубийством. Их окружали. — Ко мне! — рявкнул Туллий, срубая ближайшего врага и пробиваясь к небольшой группе своих людей, в центре которой был Кетер. Легат дрался молча, сжав зубы, но его движения потеряли хищную грацию, удары были по-своему угловатыми, а взгляд то и дело плыл к земле. Будто он с огромным усилием концентрировался на каждом шаге, каждом движении рук. — Подвалы! Старый тоннель! — гаркнул резво один из товарищей по несчастью, вспоминая карту форта. Их осталось всего шестеро. Шесть торжественно бордовых пятен в море синей озверевшей ярости. Пробиваясь к казарме, они потеряли еще троих. И когда же тяжелая деревянная дверь захлопнулась, запертая на мощный, тугой засов, в живых остались только двое. Генерал прислонился к сырому камню, стараясь отдышаться и соображать быстрее. Мысли рождаться упорно не хотели: поводов для того не было. Они остались вынуждены бежать. Напряженный слух, должный сносить вой битвы, выцепил в ныне относительной тишине тяжёлое, неуверенное дыхание рядом. — Кетер? — Туллий нахмурился, вглядываясь в темноту. — Ранен? — Нет, генерал. Все в порядке, — голос легата звучал напряженно, но ясно. — Очевидно устал. И пыль. Идёмте, генерал. Они выбьют дверь или зайдут с башни. Тоннель, вырубленный в скале и прикрытый надёжно спрятанным люком, был низким и сырым. Вода накрапывала с потолка, образуя противные лужи под ногами. Камень оттого местами казался скользким. Туллий шел первым, на ощупь выискивая путь. За ним, почти вплотную, плелся Кетер. Слишком близко. Иногда он наступал генералу на пятки, иногда, наоборот, чуть отставал, и Туллий слышал, как тот спотыкался на ровном, но мокром месте. — Осторожнее, легат, — бросил Туллий через плечо. — Лужи. — Простите, сэр. Да. Прошли так, казалось, целую вечность в кромешной, давящей темноте. Шум битвы остался далеко позади, сменившись оглушительной тишиной, нарушаемой лишь их шагами и тягучим звоном в ушах. В одной... паре ушей, точнее. Туллий, в свою очередь, уже начал строить в уме план: выйти в ущелье, добраться до нейтрального ещё Рорикстеда, отправить весть в Солитьюд… — Кетер, как думаешь, сколько их могло… Он обернулся и замер. Слабое свечение лишайника, пробивавшееся из какой-то щелины, выхватывало из мрака лицо легата. Смертельно бледное, с двумя лишь пятнами краски: ясные, серые глаза Кетера были широко распахнуты, но взгляд был пустым, упёртым не то под ноги, не то вперёд. Он глядел куда-то сквозь Туллия. По виску из-под коротких щетинистых волос стекала тонкая, темная струйка крови, теряясь в красном имперском воротничке у шеи. — Кетер? — Туллий произнес его имя уже совсем по-другому. Тише. Тверже. Шагнул к нему. Легат медленно, с явным запозданием перевел на него взгляд. Брови изогнулись домиком в сбитом с толку выражении лица. Губы шевельнулись. — Генерал. Приказ? — Нет, идиот. Повернись. Туллий, не говоря ни слова, снял перчатку и без лишних церемоний провел пальцами по затылку Кетера. Мокро, липко. Тепло. Хуево. Под ёжиком горела рассеченная шишка. Мысли текли в стандартной полевой диагностике. Да что там диагностике, нужно обладать мозгом грязекраба, чтобы не сложить, что к чему. Удар о стену. Он видел. Он видел это и не придал значения. Считал Кетера крепким. А этот идиот, этот самоотверженный, преданный идиот просто брел за ним, стиснув зубы, отбиваясь от врагов сквозь туман в голове, выполняя последний приказ — отступать. Вроде достойно, вроде логично. И так самонадеянно. — Вот же… — вырвалось у Туллия, и в груди что-то острое и тяжелое сдавило сердце. — Почему молчал, легат? Если бы слёг в самый ответственный момент? Ответственный момент, естественно, был отговоркой. Надо ж чем-то оправдать своё волнение, природа которого никогда не должна была заприродиться в его голове в принципе. Кетер попытался улыбнуться, но получилась лишь болезненная гримаса. — Не до… отчетов было, генерал. Надо… идти. Он сделал шаг вперед, но ноги его вдруг подкосились. Туллий, готовый к такому повороту, считавший всё ещё по чужому лицу, не дал Кетеру упасть. Тело легата было легким и непривычно вялым в его сильных руках. Непривычным вообще, как концепция. Особенно — охуяренным каким-то громилой о стену. — Все, — тихо, но непререкаемо сказал генерал. — Приказ один: молчать и экономить силы. Держись за меня. Он грубо, но надёжно перекинул руку Кетера через плечо, взяв на себя большую часть его веса. Кетер попытался протестовать слабым движением, но Туллий его просто проигнорировал. — Идем. Тихо. Они двинулись дальше, но теперь это уже не было похоже на отступление двух воинов. Картина скорее складывалась в бегство раненого зверя, тащившего своего полуживого сорванца с поля боя. Туллий прислушивался к каждому шороху впереди и к прерывистому, горячему дыханию Кетера у самого уха. Он думал о предательской стене, о своей невнимательности, о том, как легко может погаснуть этот упрямый, прошедший столько битв огонь с колючей башкой. Он не думал о том, что в темноте тоннеля, на почтительном расстоянии, затаив дыхание, за ними крался еще один человек. Человек в изодранной шкуре и синей краске, с кульком на поясе, набитым серой, ядовитой пыльцой из грибной крошки. Тот самый громила, что швырнул Кетера в стену. Он видел, как легат упал. Видел, как и куда они ушли. И в его голове уже созрела карта действий: стать героем, который принесет головы Имперского Генерала и его знаменитой шавки прямо к ногам Ульфрика. Он ждал. Ждал, когда слабость и тоннель сделают за него половину работы. Его время еще не пришло. Пока генерал и легат просто шли. Один — шатаясь, цепляясь за сознание, как стражник за своё простреленное колено, другой — волоча его, в кромешной тьме, где единственным светом было хрупкое мерцание лишайника и бирюзовых грибов на стенах. Мрак был живой, плотной, вязкой сущностью. Грыз сетчатку, давил на веки, искажал длину и без того непредсказуемого тоннеля. Туллий двигался вперед, руководствуясь лишь чутьем и слухом. Вес Кетера становился все тяжелее, не физически, а морально: каждый его подскальзывающийся шаг, каждый прерывистый вдох отдавался в генерале колючим уколом вины. Кетер почти не говорил. Лишь изредка, когда голова его особенно сильно раскалывалась от боли, набегавшей эпизодичными волнами, он притормаживал, замирая у стены в передышке. И все же, даже в этом полубессознательном состоянии, он держался молодцом, волочась рядом, а не повиснув мертвым грузом. Генерал уже начал слышать шум воды, а значит, сообразил он, выход в ущелье где-то близко. Надежда, тусклая и холодная, шевельнулась в груди. Может, они и не потеряют час времени. Может, выберутся совсем скоро. Именно в этот миг Кетер замер. Не просто остановился. Застыл. И Туллий почувствовал, как все мышцы в его худощавом теле внезапно натянулись, как тетива. — Тихо, — выдохнул Кетер, и его голос, слабый и хриплый, вдруг обрел привычную, солдатскую четкость. — Сзади. Шаги. Не наши. Туллий напряг слух. Сквозь собственный тяжелый пульс в ушах и капанье воды он уловил этот лишний, едва различимый шорох. Не осторожный. Жадный. Кто-то плелся за ними, стараясь попадать в такт их шагам, чтобы остаться незамеченным, но периодически сбивался. — Один? — едва слышно отозвался Туллий. Кетер кивнул, вернее, чуть качнул головой. Его стеклянный взгляд пронзил темноту с такой яростью, что генералу стало не по себе. Или это воображение дорабатывало в тусклом свете лишайников? И тогда этот идиот, безумный, хрупкий мальчишка с пробитой головой сорвался с места. Выскользнул из-под руки Туллия с силой, которую, казалось, уже истратил. Ринулся назад, в черную пасть тоннеля, низко пригнувшись, беззвучно, как призрак. Туллий лишь успел схватить его за плащ, но ткань выбежала из пальцев. Из темноты донесся испуганный, нелепо высокий визг: тот самый звук, который генерал обычно ассоциировал с напуганными злокрысами, но уж никак не с повстанцами Бури. Послышался шум возни, сдавленное ругательство, звон упавшего о камень металла — молот, не успевший даже быть поднятым. — Чтоб тебя, имперский ублюдок! — прохрипел незнакомый голос. — Тварь… подколодная! — встретил его хрип Кетера, полный такой первобытной злобы, что Туллий даже вздрогнул. Затем резкий, лающий кашель. Пойманный врасплох норд, судя по звукам, в панике и ярости всыпал себе в лицо ту самую удушающую пыльцу, которой планировал их приправить. Он захлебывался, давился, матерился, пытаясь сплюнуть едкий порошок, облепивший рожу, как вторая кожа. Этой секунды неразберихи хватило. Раздался глухой удар тела о каменную стену, сдавленное клокотанье и влажный, резкий хлюп кинжала, входящего в плоть. Удар был нанесен наугад, в темноте, но попал точно в яремную вену. Брат Бури захрипел. Казалось, все кончено. Туллий уже сделал шаг к ним, чтобы вытащить своего дурня из этой кровавой каши, но... Тишину разорвал странный, глухой звук, будто по камню бухнули полупустым ящиком мёда. Ну или... головой. Большая, окровавленная рука в последнем судорожном порыве отчаяния нащупала в темноте лицо Кетера. Пальцы впились в челюсть, сжимая ее с такой силой, что хрустнули кости. С размаху, коротко и живо, ебнули голову легата о выступ с бирюзовым грибом. — Второй... раз... сука... на тебе... — выдавил норд натужным, предсмертным шепотом и обмяк, роняя руки. Слов не было. Потерянный, короткий стон полного, абсолютного забвения. Падающее тело. Почти. Туллий словил. Не видел, но знал, чувствовал будто, куда Кетер может рухнуть. Руки, сильные и уверенные, поймали его на лету, не дав даже коснуться холодного камня под ногами. Он принял на себя весь его вес, мягко, но быстро опустившись с ним на колени. Легат безвольно повис у него на руках. Из свежей раны на виске сочилась кровь, горячая и липкая. Дыхание было поверхностным, шокированно сбитым. Но веки дрогнули, взгляд метался туда-сюда в полутьме с тупой растерянностью. Кетер был в сознании. Каком-то далеком, разбитом, но сознании. — Легат? Кетер? Туллий, не выпуская его из объятий, грубой рукой расстегнул пряжку на своем наплечнике, стянул с шеи шерстяной шарф, скомканный ещё в пылу недавнего сражения, и прижал его к новому разбитому месту. Второй рукой он прижимал к себе голову Кетера, поддерживая, не давая ему в тумане безмыслия шлепнуться многострадальным затылком об пол. — Все, парень. Все, — он говорил в темноту, в никуда, гладя колючую макушку, мокрую от крови и клюющих с каменного свода потолка капель. — Молодец. Ублюдка прикончил. Молодец. Теперь скажи что-нибудь. Я здесь. Видишь? Генерал сидел на холодном камне, в кромешной тьме, посреди тоннеля, укрытого напряжённым молчанием с ещё теплым трупом где-то неподалеку, держа на руках свое самое страшное, кажется, поражение и самую хрупкую победу. Хоть бы заговорил, Боги. Хоть бы заговорил. Но вместо ответа худощавое тело в его руках внезапно напряглось, а затем вцепилось в него с силой утопающего. Холодные, белые пальцы впились в латы Туллия, пытаясь зацепиться за что-то в море боли и темноты. Кетер отрешённо прижался к его груди, зарылся лицом в жесткую ткань ворота. Его хриплое дыхание было горячим и прерывистым у самого горла генерала. — Я не... не, не, — выпалил он сквозь стиснутые зубы. — Ебать копать... Рубины. Баобаб... Слова были лишены всякого смысла. Выброшенные на волне чистой, животной дезориентации. На той же волне Кетер обнял его. Просто зацепился, как мог: похоже это было не на храброго солдата, цепляющегося при смерти за командира, как в тех дурацких героических постановках в Солитьюде, а на... испуганное, потерянное создание. По воле случая оказавшееся в имперской кирасе. Кетер сам не себя не походил. Обхватил чужой торс тонкими, цепкими руками, прижался всем телом. Не по-легатски. Никак нет. Его сдавленный стон прозвучал прямо у Туллия над ухом, горячий и беспомощный: — Вы такой пиздатый... пожалуйста... Генерал замер. В полном тактическом провале и израненном отступлении эти сбивчивые, матерные и отчаянно-искренние слова прозвучали как гром среди ясного неба. На секунду даже боль и вина отступили, уступив место чистому, оглушительному изумлению. — Я что?.. — вырвалось у Туллия, и его собственный голос прозвучал нелепо растерянно. В любой другой ситуации, с иными, так сказать, исходными данными, он бы и позволил себе засмеяться. Но тут же инстинкт пересилил. Он крепче прижал к себе дрожащее тело, одной рукой продолжая прижимать к свежей ране на виске всклокоченный шарф, а другой бесцельно гладя его по спине, по напряженным мышцам, которые постепенно начали терять силу. После сюрреалистичного, но, кажется, такого важного для Кетера признания, дрыгательный запас оглушенного умелого воина иссяк. — Ш-ш, мальчик мой. Тихо. Ты бредишь. Все кончилось. — бормотал непривычно для себя Туллий, понимая, что стоит сказать хоть что-то. Но не кончилось ничего, на самом деле. Всё ещё только начиналось: где-то там, в конце проклятого тоннеля, который мог стать их могилой, если бы белобрысый громила остался незамеченным. Кетер всхлипнул, и это был жалкий, смущенный звук, от бредовой тоскливости которого даже лишайнику на стенах впору было бы заплакать. — Там... тот дохлик... — он мотнул головой куда-то в сторону трупа. — А вы... вы у меня пиздатый... Последнее слово он произнес уже почти неслышно, сонно, как будто это была не матерная похвала, а самая важная тайна, которую нужно было успеть выдохнуть перед тем, как провалиться в чей-то темный и тихий даэдрический план. И он провалился. Сознание, и так висевшее на волоске, наконец отпустило его. Тело обмякло, став совершенно безвольным в объятиях Туллия. Где-то глубоко внутри, под грудой усталости, вины и страха, теплился крошечный, неподвластный логике уголек. Самый нелепый комплимент в его жизни. Глупый, честно, не самый изящный, но оттого самый, возможно, дорогой. «Пиздатый»? Серьезно? — Идиот... — хрипло прошептал он в темноту, касаясь губами короткой, колючей щетины на голове Кетера. — Полный идиот. И, подхватив его на руки, как неродивую дворнягу, генерал зашагал к выходу, к свету, к надежде. Неся свою самую тяжелую и самую нелепую ношу. Тоннель, казалось, не кончится никогда. Он извивался, сужался, местами заставляя Туллия буквально проползать на коленях, не выпуская из рук бесчувственное тело Кетера. Он брёл на чистой воле, на адреналине, который уже давно выгорел, оставив после себя тупую мышечную усталость и леденящий ужас за того, кого он тащил. Он чувствовал каждый прерывистый вздох Кетера у своей шеи. Слышал его сердцебиение, слишком частое и, можно было бы подумать, нервное. И молился. Не богам, в которых давно разуверился после десятков войн, а просто в пустоту, чтобы этот стук не стих. Кетер не приходил в сознание. Но он и не был в отключке. Что-то промежуточное мучало его упёртый мозг, который не сдавался до конца, но и прийти в себя был не способен. Сюрреалистичный полусон, где настырная боль в затылке, слабость и то, что было глубоко запрятано, вырывалось наружу бессвязным потоком. Сначала он просто вздрагивал и жмурился от каждого грибосвета, попадавшегося на пути. Потом заговорил. — Слишком... много синих, — прошептал он, и голос его был тонким, как у юнца, едва научившегося держать гладиус в руках. — Сэр... прикажите им... не синеть. Туллий, шагая, только сильнее прижал его к себе. — Приказано. Больше не посинеют. Кетер затих, удовлетворенный ответом. Затем, через несколько минут, снова подал голос. — Кольцо... Массер? Нет. Не то... как вы. Железом и... снег в Солитьюде. Генерал споткнулся. Снег в Солитьюде? Что за чертовщина? Он никогда не делился с подчиненными такими глупостями. У него и в голове-то таких глупостей не водилось. Когда он вообще последний раз в Солитьюде видел снег за всё время своего пребывания в Скайриме? — Тихо, легат. Экономь силы. Но Кетер не слышал. Его бред становился все страннее и... личнее. — Ваши перчатки... всегда такие чистые. На картах. А я себя... чернилами заляпал. Стыдно. Туллий вспомнил. Месяц назад. Совещание в Вайтране. Молодой легат, красный как рак, вытирающий чернильное пятно с донесения. Генерал тогда лишь хмыкнул. А он запомнил. И понеслось, будто откупорили вино хорошей выдержки. — Голос... когда вы ругаетесь на леги... онеров... низкий. Как гром над землей. Мне нр-а... Он не договорил, закашлявшись. Туллий почувствовал, как горит его собственное лицо. От нелепости. От чего-то еще. — Я бы... на драконе... для вас летал... — бормотал Кетер, уткнувшись лицом в его плечо. — Если б они ручные... Или... или пельмени слепил. Имперские. С оленем. Вы любите с оленем... я спрашивал у повара... — Кетер, заткнись, — прошептал генерал, но в его голосе не было ни капли злости. Только растерянность. И какая-то щемящая нежность, которую он изо всех сил старался подавить. — Это приказ. — Приказ... — повторил Кетер сонно. — Да, сэр. Я всегда... ваш приказ. Ваш легат. Ваш... Кетер. Слова вылетели с такой простой, самоочевидной преданностью, что у Туллия перехватило дыхание. Бред становился тише, переходя в смутное бормотание. — Не отдавайте меня лекарям... они... У вас руки теплые, даже через перчатки... на плече... когда хвалили после... Туллий зажмурился. После успешной зачистки второго за первую неделю наступления форта он действительно похлопал легата по плечу. Мимоходом. Дежурно. Потрепал. А этот... этот запомнил. — Глупости, — резко сказал генерал в темноту, обращаясь больше к себе, чем к Кетеру, стараясь концентрироваться на собственном трезвом уме и том самом шуме воды где-то далеко впереди, что должен был вывести их наружу. — Полная ерунда. Из тебя душу выбили. Ты бредишь. В ответ он услышал лишь слабый, счастливый вздох. Тишина, наступившая нестройным перемирием после этого потока бессвязных откровений, была оглушительной. Генерал шел, пробирался вперёд, а в голове у него крутились эти обрывки фраз. «Как вы, снег в Солитьюде». «Ваши перчатки». «Ваш... Кетер». Он смотрел на этого человека: бледного, искалеченного, с двумя страшными ранами на голове, и видел уже не просто способного легата. Туллий видел того, в чьей памяти, вопреки всей нелепости этой информации, ютились чернильные пятна и тайное знание о том, любит ли он пельмени с олениной. Того, кто считал тепло его рук наградой. Кто в полубреду назвал его «пиздатым» и умолял «пожалуйста», черт вразуми о чём, будто Туллий был его последней надеждой не просто на выживание, а на что-то большее, в самом необъятном и нелепом смысле. Он шел, механически переставляя ноги, а в голове стоял оглушительный звон. От усталости, от страха. От слов. Кетер в его руках был безвольным грузом, но бредовая эпопея не прекращалась. Он бормотал о паршивой кольчуге, о непонятных баобабах, легенду о которых тот узнал, как оказалось, у какого-то бродячего алхимика в Фолкрите. Туллий слушал, и каждая такая хоть как-то, пускай криво законченная, мысль Кетера входила иглами куда-то глубоко под броню цинизма. Оставалась там чем-то горячим и неудобным. Впереди, наконец, показался слабый отсвет. Не веселье солнечного дня — лу́ны, пробивающиеся маяком через расщелину. Выход. Спасение. Туллий остановился, переводя дух и прикидывая наспех дальнейший план действий. Поправил окровавленный шарф на колючей макушке своего легата быстрым, осторожным движением. И побрел навстречу свету, крепко прижимая к груди этот неумолимый источник странноватых и драгоценных исповедей. Кетер был подозрительно тих. Дыхание его уже успело выровняться, и Туллий было подумал, что тот наконец провалился в сон. Но нет. Почти у самого выхода, где серебрились края расщелины, Кетер заговорил снова. Голос его был тихим, сонным, но удивительно четким, будто он говорил о самой простой и очевидной вещи на свете. — Вы тогда... над картой склонились... — прошептал он, губами почти касаясь кожи на шее Туллия, скрытой бордовым воротником. — После Драконьего Моста... Весь такой... строгий. Линии... между бровей... Туллий устало вздохнул, приготовившись к новой тираде сомнительного содержания, и поморщился, пытаясь вспомнить что-нибудь связанное с Драконьим Мостом. Да... было дело. Совещание в палатке. Неудачная вылазка, потери. И он, в который раз склонившись над картой, стиснув кулаки, пытался найти хоть какое-то решение вылупившегося на ровном месте хаоса. — Я... я тогда подумал... — Кетер глубоко, прерывисто зевнул, и следующая фраза вышла на одном дыхании, тихо и ясно. — Я бы лёг под вас. Вместо карты. Туллий замер, как вкопанный. Нога, занесенная для шага, неловко опустилась на землю, подошва соскользнула с каменистого выступа. Воздух вырвался из его легких с каким-то потерянным, приглушенным хмыком. Информацию принял. Обработал. Весь мир сузился до этих слов. До их чудовищной простоты. Кетер, довольно мотнув своей проломленной башкой, сладко вздохнул и окончательно затих. А Туллий стоял. Стоял и держал его. Держал этого худощавого, искалеченного, бредящего нелепостями мальчишку. Легата, который только что перевернул все в его голове с ног на голову одной фразой. Под вас. Вместо карты. Отлично. Просто превосходно. Хотелось, почему-то, окунуться головой в ледяной ручей. Вместо холодного пергамента, стало быть, был бы живой жар. Вместо тактических флажков — упрямое, поджарое тело, отданное в распоряжение. Капитуляция перед своим же. Полная, безоговорочная, сдававшая в плен далеко не преданность солдата. Преданность — она рядом, где-то, но никак не «под». — Ты... — начал Туллий и снова замолчал. У него не было слов. Все слова остались там, в темноте, смешавшись с кровью и лишайником. А здесь был свет. Свет и какая-то больная в своей причудливости картография. Он отвёл взгляд и закрыл глаза, вглядываясь на отпечатавшееся на сетчатке под веками отражение Массера и Секунды. Прижав губы к колючему виску Кетера, тому, здоровому, не рассеченному о камень. Долгим, твердым касанием. Признанием поражения в битве. Какой-то. Которую он даже не знал, что ведет. Слишком много поражений выходило на один вечер. — Даэдра тебя дери, — выдохнул он наконец, хрипло и с невероятной нежностью. — Даэдра тебя дери, Кетер. Ладно. Туллий не знал, что «ладно». Что он принимает. Что обещает. Знало только его тело, которое крепче, почти болезненно крепко, прижало к себе бесчувственного легата. Знало его сердце, которое колотилось теперь не только от страха за чужую жизнь и будущее кампании. — Ложись, куда хочешь, — прошептал он с усталым принятием, сделав последний шаг навстречу открытому выступу, залитому лунным светом во всей красе. — Только будь жив. Понял? Желательно, в здравом уме. Это единственный приказ. А там... посмотрим. — Понял... — Сомневаюсь. — Генерал? — Кетер.

***

Холодный воздух ущелья ударил в лицо, как пощечина. Но для Туллия он был слаще любых бризов теплого Чейдинхолла. Он выполз из расщелины, почти падая под тяжестью ноши и собственного измождения, и огляделся. Мир выглядел черно-серой гравюрой. Внизу, вдали, тускло мерцали огни Рорикстеда. Нейтральная территория. Спасение. Сначала нужно было остановить кровь и оценить масштаб катастрофы. Туллий аккуратно опустил Кетера на относительно ровную площадку, подстелив под него свой собственный плащ. Легат был бледен как смерть, но дыхание было ровным. На губах застыла умиротворенная улыбка. Генерал, дрожащими от усталости руками, достал из походной сумки флягу с водой, остатки чистого тряпья и маленький, из закалённого стекла флакон с красным зельем. Не целительным эликсиром, а простым восстанавливающим отваром. Слабая походная бурда, но это лучше, чем ничего. Он промыл обе раны на голове Кетера: страшную, свежую на виске и ту самую, первую, рассеченную шишку на затылке. Перевязь быстро пропитались красным. Туллий работал молча, с сосредоточенной уверенностью, отработанной на поле боя. Каждое прикосновение к холодной коже, каждое непроизвольное вздрагивание Кетера даже в бессознании отзывалось в нем резкой болью. Потом он осторожно приподнял голову легата и поднес к его губам флакон с отваром. — Пей. Вот. Это приказ. Кетер послушно сглотнул, не заботясь о том, что вообще в него вливают, только лишь скривившись от горького вкуса. Часть жидкости, отдающей чертополохом, стекла по подбородку. Туллий вытер ее рукавом, и этот необдуманный, нежный жест заставил его замолчать, вновь осознав всю глупость ситуации. Имперский генерал, герой десятков кампаний, на коленях в грязи, вытирает подбородок своему оглушенному легату, который час назад бредил о том, чтобы лечь... Нет. Не думать. Работать. Он закончил перевязку, укутал Кетера в плащ потеплее и сел рядом, прислонившись спиной к холодной скале. Теперь нужно было решать. Нести его дальше, в деревню, рискуя быть узнанными? Или остаться здесь, в надежде, что утренний патруль из лагеря или случайный торговец их найдет? Пока он размышлял, Кетер зашевелился. Не то, чтобы очнулся, но зазвучал более уверенно, хотя тихо и обрывисто. — Холодно... — простонал он. — Те лужи... скользкие. Мы всё? Туллий устало наклонился ближе. — Можно сказать и всё. Не анализируй ничего. Сейчас моя очередь. Кетер, будто почувствовав его близость, повернул голову. Ладонь, ледяная, высунулась из-под плаща и неуверенно нащупала руку Туллия, лежавшую рядом. Легла сверху слабым, доверчивым жестом. — Не оттяпали, — облегчённо пробормотал Кетер. — Что, прости? Притязания разве были? — Не помню. А вдруг. Вы главное не... расплывайтесь, — выдохнул он на этот раз задумчиво. Туллий замер. Он смотрел на эту бледную ладонь, лежащую на его собственной, грубой, в шрамах. На запястье легата тоже красовался шрам, и генерал, кажется, даже помнил, откуда. Но тот был розоватой, нелеченной временем полосой. Туллий медленно, осторожно обхватил Кетера за руку, вздохнул глубже, будто свыкаясь с чем-то. — Глупый мальчишка, — прошептал он, — Совсем глупый. Куда ты меня втянул. Он принял решение. Нести дальше было слишком рискованно. Развел небольшой, почти бездымный костер из сухого горного хвороста, укрыл Кетера как мог, а сам встал на пост. Его долг теперь виделся двояким: охранять раненого подчиненного и охранять... всё остальное. Ночь тянулась бесконечно. Туллий не спал. Глядел то на бледное, перевязанное лицо Кетера в свете костра, то на дальние огни деревни, то на их сплетенные руки. В голове крутились обрывки его бреда и тот матерный комплимент, который теперь казался не дикостью, а самой честной похвалой из всех возможных. Рисовались отчего-то воспоминания их первой встречи. Всплывал разношёрстный перефраз случайных горожан в округе Солитьюда. «Кетер то, Кетер это»: ещё до того, как тот вступил в легион. Как он крутился у ног Балгруфа, пытаясь выслужиться ради права приобрести дом. Как ютился в той пропахшей медом и травами таверне в Ривервуде, где генерал с патрулем вынуждены были остановиться пополнить припасы, а завязли из-за засады мятежников на неделю. Под утро, когда небо на востоке стало светлеть до цвета стали, Кетер наконец открыл глаза. Мутные, но цепкие и жадные до деталей. Он с трудом сфокусировал взгляд на сидевшем рядом Туллие. — Генерал... — голос был просевшим, как у потомственного забулдыги. — Мы... где? Греймур? Туллий почувствовал, как камень свалился с плеч. Сознание вернулось. Память, судя по всему, нет. — Греймур пал, легат. Мы в ущелье. Доберемся до Рорикстеда. Пал? О, Восемь. Кетер попытался приподняться, застонал и схватился за голову. Туллий тут же положил свободную руку ему на плечо, удерживая. — Лежи. Ты получил два серьезных удара по голове. Контужен. Легат замер. Он лениво мотнул головой, чувствуя плотную перевязку на своем затылке. Осознал источник, собственно, тепла — заботливо укутывающий его плащ. Взгляд, внимательный и изучающий, упал на их все еще сплетенные пальцы. Он медленно отвел глаза на лицо Туллия. И спросил тихо, с настороженностью человека, который так отчаянно опасается, что сболтнул лишнего: — Я ничего... глупого не говорил, сэр? В беспамятстве? Туллий выдержал его взгляд. Его собственное лицо было непроницаемой генеральской маской. Только в глазах, в самой их глубине, теплилась искра. В который раз за последние сутки ему хотелось рассмеяться, несмотря на всю паршивость ситуации, в которой они увязли. — Много чего говорил, — пробормотал он нарочито задумчиво, и его голос звучал низко, как тот самый «гром над землей», который Кетеру так нравился. — О драконах, пельменях... и картах. Особенно о картах. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в студеном утреннем воздухе. Затем слегка сжал его плечо. — Но ничего... что потребовало бы дисциплинарного взыскания. Пока что. Отдыхай, легат. Сегодня нам спешить некуда. И, сказав это, генерал Туллий всё же позволил себе слабую, едва заметную улыбку. Впервые за много часов.

***

К вечеру Кетер заснул ненадолго, но не беспамятно, а тяжелым, истощенным сном. Генерал не уходил. Не смел. Он сидел, скрестив ноги, спиной к скале, и наблюдал. Следил за движением груди в такт дыханию под плащом, за тем, как гримаса боли на бледном лице постепенно сглаживалась. Он не выпускал его руку. Казалось, этот контакт — единственное, что удерживает его самого в реальности, отгоняя призраки поражения и напряжённое чувство неизвестности впереди. Когда горные вершины окрасились в розовое золото, генерал аккуратно высвободил свою ладонь. Он потянулся, кривясь от затекших мышц, и огляделся. Нужна была еда, вода. Главное, посреди этого, маскировка. Два имперских лица не последней известности, один из которых — сам генерал Туллий, были ходячей мишенью в этих землях. Форт захвачен. Скоро братья Бури будут прочёсывать округу. Он осторожно скрыл следы их небольшого лагеря, завалил камнями вход в тоннель и, бросив последний взгляд на спящего Кетера, бесшумно исчез в серых скалах ущелья. Опытный глаз воина быстро отметил признаки присутствия людей: обрывок веревки, пепел от костров, недавний след подошвы. Он вышел на небольшой лагерь, спрятанный в расщелине. Трое бандитов, жалкие отребья в рваных шкурах, беспробудно дрыхли, устав от ночного грабежа. Дешевым элем и дорожной пылью от них, кажется, пасло за версту. Туллий действовал как тень. Ни лишнего движения, ни звука. Генерал не стал убивать их. Шум был ни к чему. Всего лишь взял то, что искал. Из грубого мешка у входа вытащил два серых, поношенных, но целых плаща из плотной шерсти, пару простых штанов и две туники. Одна темно-зеленая, другая землисто-коричневая, с красной нитью. В придачу прибрал кожаный футляр с сушеным мясом и буханкой румяного белого хлеба. Честная покупка, оплаченная его молчанием и их жизнями. Он ушел так же незаметно, как и пришел. Кетер проснулся от запаха еды. Он лежал, уставившись в синеющее небо, вновь пытаясь собрать в кучу обрывки воспоминаний: битва, боль, темнота, голос Туллия... что-то еще. От чего щеки горели, а в груди было стыдно. Он попытался приподняться. — Погоди, — раздался знакомый голос. Туллий стоял над ним, заслоняя солнце. В руках у него была простая деревянная миска с водой и размоченным в ней хлебом. — Поешь немного. — А вы? — Что – я? Думаешь, я не в состоянии нарвать ягод? Вот. Здесь ещё мясо. Кетер покорно взял миску. Руки дрожали. Он ел молча, украдкой наблюдая за генералом. Туллий выглядел уставшим, но собранным. На нем не было и намека на панику или растерянность. Он был... твердым. Как скала. И от этого становилось спокойнее. — Сэр, что дальше? Как мы и куда? — Дальше маскировка, — Туллий откинул в сторону плащ, под которым спал Кетер, и положил перед ним грубую коричневую тунику и штаны. — Нас ищут. Снимай это безобразие... В Солитьюде потом пусть пожалуют новые доспехи. Приказ был отдан обычным тоном, но Кетер почувствовал прилив жара к лицу. Раздеваться здесь, под открытым небом, при нем... Это было логично, необходимо и, да, от этого перспектива не становилась менее смущающей. Кетер кивнул, стараясь не смотреть в глаза генералу, и начал расстегивать пряжки на своей изрядно потрепанной имперской кирасе. Туллий, тем временем, повернулся к нему спиной, снимая свой собственный, знаменитый генеральский панцирь. Демонстративно давая приватность. Звуки металла, падающего на землю, шуршание ткани. Когда они обернулись друг к другу, оба были неузнаваемы. Два усталых путника в серых плащах, в простой, немаркой одежде. Только осанка Туллия, прямая, как клинок, и перевязь, красующаяся на голове у Кетера, выдавали в них нечто иное, на порядок выше и серьёзнее. Туллий подошел ближе. Его взгляд скользнул по фигуре Кетера в мешковатой тунике, остановился на лице. — Повязку нужно спрятать, — голос его звучал нежнее, тише, без командных нот. — Иди ко мне. Генерал достал из мешка темно-зеленый шерстяной капюшон, часть той же добычи. Аккуратно, чтобы не причинить боли, натянул его на голову Кетера, поправил складки, скрывая пропитанные засохшей кровью обмотки. Его пальцы на мгновение задержались на виске легата, чуть выше свежей раны. Прикосновение было быстрым, профессиональным, но от него по спине у Кетера пробежали мурашки. — Вот так, — прошептал Туллий, отстраняясь ровно настолько, чтобы оценить свою работу. Его глаза встретились с взглядом Кетера. В них не было ни насмешки, ни гнева. Была усталость. И какая-то глубокая, сосредоточенная серьезность. — Теперь ты похож на торговца-неудачника, которого ограбили в горах. А я – на его невеселого дядю. Вперед. Он протянул Кетеру простую дубовую палку для опоры и подхватил их скудные вещи. — Дядю? — тихо переспросил Кетер, держась за палку, — Сэр, а... Генерал. Сколько вам? Туллий беззвучно усмехнулся. Губы его чуть дрогнули в подобии нечитаемой улыбки. — Сорок. Я слышал, что в Скайриме к этому возрасту уже принято няньчить внуков. Кетер скривился. От резкой боли в голове и того острого, горького, засосавшего под ложечкой, впервые высказанного вслух в тоннелях. — Хорошо, что мы не из Скайрима, — бросил он. Они начали спускаться по тропе. Шли медленно, из-за слабости Кетера. — Почему? — спросил Туллий, оборачиваясь, чтобы убедиться, что легат плетется следом, — Мне казалось, ты прожил здесь большую часть своей жизни. Или всё дело во «внуках», как в сомнительной перспективе? — Прожил, — Кетер сглотнул, переводя дыхание на подъеме, — Но были бы деньги, остался бы в Сиродииле. А внуки... М-м. У меня есть участок, но нужен управитель, чтобы построить дом. Сейчас... не до того. Я только с фундаментом и управился тогда, год назад. Не знаю. Но я слышал, что в Рифтене есть приют. Можно усыновить ребенка. Когда-нибудь. Туллий бросил на него быстрый, оценивающий взгляд. В этом простом бормотании было столько одинокой, неустроенной жизни, что у него сердце сжалось. — Не знаю насчёт детей, но ты можешь продать участок, когда мы закончим эту войну. Цены вырастут, если ситуация в регионе стабилизируется. В Скайриме красиво, найдутся свои ценители. — Всё равно этого не хватит, чтобы переехать домой. — Переехать домой... необычная формулировка. Домой – это? — Сиродиил. — В Сиродиил – это...? — Чейдинхолл. Чейдинхолл. Серьезно? Туллий остановился, пропуская Кетера вперед по узкой части тропы. Его лицо было скрыто поднятым воротником плаща, но голос, когда он снова заговорил, звучал приглушенно. Слегка задумчиво, с несвойственной генералу заинтересованностью: — М-м. А кто сказал, что не хватит? Кетер замер, оперевшись на стукнувшую о гравий палку. Вскинул голову. Взгляд из-под капюшона был острым, прояснившимся, несмотря на боль. Он смотрел на Туллия, на этого человека в простом плаще, лишённого алых обмундирований и блестящего гладиуса; человека, который только что вложил в простой вопрос целую вселенную смыслов. Туллий не отводил взгляд. Он просто ждал. Ждал, уловит ли он. Заметит ли ту дверь, которую генерал только что едва заметно приоткрыл. Ветер прошелестел с юга, сорвав капюшон с головы Кетера и обнажив перевязь. Он не стал его поправлять. Он смотрел. И в его глазах, застленных пеленой стратегических дум и усталости, зажегся тот самый упрямый, чистый огонь, который генерал так ценил. — Никто, — ответил наконец Кетер, и голос его окреп. — Это я... сам решил. — Плохое решение, — отозвался Туллий, и в его тоне вновь зазвучали знакомые командирские нотки: на этот раз нежные, почти играючи или, скорее, подтрунивающе ласковые. — Особенно если не проверил все варианты. Двигайся, Кетер. До деревни еще идти и идти. Он снова побрел вперед, возобновив шаг, но теперь легат смотрел ему в спину не просто как подчиненный. Давно уже не «просто», в общем, но сейчас это ощущалось гораздо острее. Он смотрел, вглядывался как человек, которому только что мягко, недвусмысленно намекнули, что его одинокое будущее в Сиродииле — не единственный возможный сценарий. Что кто-то, чье мнение для него важно, считает иначе. И это «иначе» имеет приятный вес. Они двигались дальше, и тишина между ними стояла густым, насыщенным полотном. Насыщенной невысказанными планами, отброшенными страхами и крошечным, едва зародившимся проблеском надежды, которая проросла сквозь боль и поражение в холодном утреннем свете Скайрима. — Генерал? Вам приходилось бывать в Чейдинхолле? — Ещё бы. — И какими судьбами? — Живородящими, Кетер. Береги силы и смотри под ноги.