Парадокс

Больница снова превратилась в филиал ада. Слово «Лира» уже не было просто названием кафе — оно стало диагнозом. «Поступление с "Лиры"» — означало ожоги, осколки стекла в лицах, контузию и этот сладковато-горький запах горелого мяса и пластика, который даже хлорка не брала. И как же это всё было не во время. Мне уже хотелось рвать на себе волосы. Куча раненных молодых парней, громкий женский плач и столько же усталых стонов от санитарок и врачей. Я быстро шагала по темному коридору, постоянно сталкиваясь с людьми, которые сидели на лавочках в коридоре, ожидая, когда уже закончится операция. Другие сидели в палатах, крепко держа за руки раненных «бойцов». У меня же был чёткий план: дойти до регистратуры и придумать отмазку, чтобы уйти домой. Сидеть здесь еще сутки, чтобы спасти бандитов, которые сами подписали себе приговор — не в моем стиле. Но Вселенная, похоже, сегодня решила поиздеваться надо мной лично. Прямо у поста медсестры, как нарочно, стоял очередной герой. Не раненый, не в шоке, а просто в стельку пьяный и оттого невероятно важный (это было видно по его шатающейся походке и наглому голосу). В потрёпанной косухе, с царапиной на щеке — ну чистая пуля, ясное дело. Ну и к тому же орал. Орал на молоденькую дрожащую медсестру Галю, которая стояла перед регистратурой. Кажется, пока к ней не прицепился очередной герой подъездных разборок, она собиралась зайти внутрь. По ее виду можно было понять, что она уже давно перешла на стадию тихого беспомощного всхлипывания. — Мне немедленно! Ты глухая, блять?! Щас тебе самой понадобятся бинты! — он наклонился к ней. Мозг, уже отключенный на режим экономии энергии, выдал единственную логичную реакцию: игнорирование Я сделала шаг, чтобы просто обойти этот цирк. Мне всего лишь нужно было войти внутрь, написать записку и уйти отсюда нахрен. Но, как обычно, у меня все через одной место... Его рука, липкая и тяжелая, впилась мне в предплечье. — А ты куда прёшь?! Не видишь тут разговаривают? Одна слепая, другая глухая! Чё вы все тут тупые суки! — продолжал кричать он, сильнее сдавливая мою руку. Я замерла, но не от страха. А от бешеной, удушающей ярости, которая копилась все эти часы, дни, месяцы. Я медленно повернула голову, глядя на его пальцы, вцепившиеся в белую ткань моего халата. — Убери. Руку, — сказала я ровным, низким голосом, в котором не было ни капли эмоций. Только холодная констатация. — И заткнись. Ты мешаешь, блять. Он опешил на секунду. Видимо, привык, что от него шарахаются. Хотя нет, не «видимо». Судя по его резко поменявшемуся взгляду, то его действительно постоянно боялись. — Ах ты, сука больничная! Я тебя щас… Но он не договорил. Внезапный взгляд за спину заставил его заткнуться. Такая густая и тяжёлая, что даже его пьяный рык застрял в горле. Я почувствовала это раньше, чем поняла. Даже не звук шагов, а прсото запах. Дорогой — но этого не противнее — табак, прогорклый одеколон и что-то металлическое с нотками крови. Ну и тепло мужской ладони, которая легла мне на талию. Я чувствовала твёрдое прикосновение даже сквозь теплую водолазку и больничный халат. Он утверждал свои права на меня. Прямо, как ставят печать. Я не обернулась. Мне и не надо было, я и так прекрасно поняла, кто сзади меня. Догадается можно было и по тому, как меняется лицо пьяного ублюдка. Злоба сползла, обнажив сначала недоумение, а потом чистый животный ужас. Тот самый, который я видела в глазах задержанных кроликов в морге, когда понимали, что дальше будет скальпель. Я медленно, преодолевая желание убрать руку на своей талии, повернула голову слева. Боковым зрением я видела того, кого пыталась всеми силами избегать. Кащей стоял чуть сбоку, глядя на того типа поверх моей головы. На его лице не было ни злости, ни напряжения, а была привычная скука. Будто он оторвался от какого-то важного, но утомительного дела, чтобы раздавить мешающего таракана. — Что-то не так? — спросил тихо Кащей. Так тихо, что пришлось прислушаться в шуме больницы. В голосе не было никакой угрозы: всего лишь вопрос, который судя по всему, адресован был мне. Его рука на моей талии была неподвижной гирей — меткой для всех стоящих поблизости: для этого пьяного идиота, для дрожащей Гали, для всего этого ада в белых стенах. Тип с косухой отпрянул, быстро отпуская мою руку, будто меня окружало невидимое силовое поле. — Кащей… я… извини, я ж не знал, что она твоя… — тут же стал лебезить он. — Она ничья, — поправил Кащей, и в его тишине впервые прозвучала сталь, тупая и неоспоримая. — Она — доктор. А ты — говно, которое ей мешает. Иди отсюда. Пока я не решил, куда тебя деть. Больше не потребовалось ничего. Никак тебе ни криков, ни угроз. Мужик растворился в морозе улицы, будто его и не было. Испарился от одного взгляда и каких-то двух фраз. Так легко, серьёзно?! Кащей повернулся ко мне. Его рука с моего бока, кажется, и не собиралась убираться. Он смотрел на меня своими мутными и уставшими глазами. В них читалось «Я решил. Это легко. Так что теперь ты у меня в долгу». Удовлетворение мастера, который только что починил сломанный механизм — мою жизнь. Как будто я об этом его просила. — Не хочешь сказать «спасибо», например? — тихо усмехнулся Кащей, притягивая меня к своему телу еще ближе. — Даже не надейся. Я не просила, — закатила я глаза, даже не пытаясь убрать его лапищу. — Руку убери. И убирайся к чёрту отсюда. Ты мне не нужен. Твоя охрана мне не нужна. Я сама могу справиться. Он усмехнулся почти беззвучно, будто я была веселой зверушкой в зоопарке. Несколько недель назад       Думаю, если бы я знала, что меня ждет дальше, после начала 90-х, то точно переехала куда-нибудь подальше отсюда. Но, к сожалению, тогда я не знала ни о чем. Это сейчас я рассказываю всё, так как прошло куча времени с того момента, но тогда-то я не знала.       Память, конечно, штука коварная. Она выхватывает из прошлого самые ненужные картинки и тычет в них носом, как в доказательство. Вот эта, с Кащеем в больнице. А вот другая. Похожая, но с другим героем. Тоже про «заботу». Тоже про то, что тебя считают вещью, за которую надо драться или которой надо пугать других. Я шла домой. Руки горели от тяжести двух авосек с продуктами — дешёвые консервы, хлеб, пачка чая — всё на что мне хватило. В голове крутился один и тот же мотив: дойти, раздеться, заварить этот чай и упасть в кресло в полной блаженной тишине. Без запаха крови, антисептика и чужих проблем (самое главное!). — Эй, красавица, куда такая спешишь? — слащавый голос прозвучал слева, из полутьмы подъезда пятиэтажки. Молодой, наглый, с той самой уличной пластикой, которую я научилась распознавать за километр. Я даже не повернула голову. Просто шагнула быстрее, хотя нет, просто продолжила шаг. — Я с тобой разговариваю! — он догнал меня, встал сбоку, загораживая часть тротуара. — Не слышишь, что ли? — Слышу, — ответила я, глядя не на него, а на тёмные окна дома напротив. — Но мне неинтересно. Иди своей дорогой. — Ого, какая вредная, — он усмехнулся, подходя ещё ближе. Его дыхание коснулось моего виска. — Давай познакомимся. Я Сергей. А тебя как? — Убирайся, Сергей, — сказала я тем же ровным, уставшим тоном, каким просила Турбо убрать нож. — Пока ты целый.       Он засмеялся, будто я сказала что-то смешное. Его рука потянулась ко мне, не чтобы ударить (он же не настолько придурок), а чтобы коснуться волос. Медленный, похабный жест, которому, кажется, всех группировщиков обучали. Но его рука на пол пути остановилась, не потому что я её остановила, а потому что сзади нас, из глубокой тени между гаражами, прозвучал голос. Низкий, спокойный и от этого в разы страшнее любого крика. — Потеряйся, — глубокий мужской голос, от которого у любого бы поползли противные мурашки. Это был простой, ясный, как день приказ. Сергей тут же обернулся. Я видела, как его лицо, секунду назад наглое и весёлое, стало сначала недоуменным, а потом стало мертвенно-бледным. Он узнал его, и этого было достаточно, чтобы «потеряться». Он не сказал ни слова. Просто отшатнулся, развернулся и почти побежал в обратную сторону, растворяясь в темноте декабря. Я медленно обернулась, уже зная, кто меня там ждет. Из тени вышел Вадим. Жёлтый. Он был в тёмной куртке, руки в карманах. На его лице не было ни злорадства, ни даже злости. Было то самое каменное, сосредоточенное выражение, которое я помнила с детства: когда он «разбирался» с теми, кто дразнил меня в школе. — Вика, — произнес он, и в его голосе тоже не было эмоций. Только констатация. Он спас сестру. Опять. И теперь я наверняка буду ему должна. Идиот, блять. Я не почувствовала ни облегчения, ни благодарности. Во рту встал тот же горький привкус ярости. Снова. Опять моё тело, моя безопасность, моя свобода передвижения становятся разменной монетой в их мужских играх. То один метит территорию, то другой её «очищает». — Ты зачем здесь? — спросила я, не двигаясь с места, только сильнее сжимая ручку авоськи. — Район мой, — ответил он просто, выдыхая морозный пар. — Вижу, что к моей сестре пристают — реагирую. Или ты хотела, чтобы он тебя до дома проводил? У тебя плохой вкус на кавалеров. — Я хотела, чтобы меня вообще не трогали, — выдохнула я, закатывая глаза. — Ни он, ни ты! Я сама! Я не просила тебя быть моим телохранителем! Ты у себя в «понятиях» разберись, а ко мне не лезь! Даже если у меня будет кавалер, это будет не твое дело. Он молча смотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость. Или на обиду (?). — Я тебя защищаю, Вика, — тише сказал Вадим, но с такой интонацией, будто это я виновата, что хочет это делать. — Мне не нужна твоя защита, — сквозь зубы проговорила. — Мне нужен покой. ПО-КОЙ. От тебя, от твоих дружков, от всего этого дерьма, в которое ты погрузился с головой. Твоя «защита» — это просто ещё один способ показать, что я твоя собственность! — Вика, — догнал он меня, сжимая предплечье. — Всё, что касается тебя — касается меня. Я охраняю этот район. Я должен знать, что здесь происходит. — А ты меня «защищаешь», потому что мой брат или Жёлтый? Это разные состояния, Вадим, — тут же объяснила я, не дожидаясь, когда он договорит. — Потому что если второе, то лучше отъебись. — Не ругайся! Девушке не идет, — по привычке поправил он меня. — Отъебись, — повторила я холоднее, резко вырывая свою руку. — «Гудбай»! — помахала я рукой и прошла к своему подъезду. — Вика! — крикнул брат на всю улицу. Я вошла в подъезд, не оглядываясь. Но, к счастью, не услышала его шагов — он не пошёл за мной. Но знала, что он стоит там, в темноте, и смотрит мне вслед. С тем же каменным лицом и с тем же искажённым чувством долга, которое уже давно стало для меня не защитой, а клеткой. Поднимаясь по лестнице, я думала об иронии. Два мужчины. Один — бандит, который считает меня своей добычей. Другой — брат-бандит, который считает меня своей обязанностью. И оба уверены, что действуют в моих интересах. Оба готовы ломать других, чтобы доказать свою правоту. Даже, возможно, ломать меня. А я, между ними, просто хотела донести авоськи до квартиры и выпить чаю в тишине. Но, похоже, в этом городе тишина стала самой дорогой и самой недоступной роскошью. За неё приходилось платить либо свободой, либо чувством вины. И оба варианта казались одинаково горькими. Одинаково отравительно. Я открыла дверь, забросила авоськи в прихожую и прислонилась к косяку, закрыв глаза. Запах квартиры был моим единственным убежищем, которое, может быть, скоро покинет меня. Но даже здесь, в тишине, отдавалось эхо двух голосов. Один, тихий и опасный: «Что-то не так?». Другой, жёсткий и знакомый: «Потеряйся». И где-то между ними терялся мой собственный голос, который всё чаще звучал только у меня в голове: «Оставьте меня в покое». Но покоя, как я уже давно поняла, не будет. Потому что в войне за территории, которую они все ведут, я сама стала той самой спорной территорией. И битва только начиналась.