слишком рано

воздух в квартире хёнджина всегда пах чем-то дорогим и тяжёлым: смесью антикварного дерева, парфюма с нотами сандала и едкого сигаретного дыма. феликсу казалось, что этот запах — и есть сама «взрослость». он вдыхал его, и у него кружилась голова, то ли от нехватки кислорода, то ли от осознания того, насколько он здесь лишний. хёнджин стоял у открытого окна. его силуэт в свете уличных фонарей казался вырезанным из чёрной бумаги — безупречно острые линии плеч, длинные пальцы, сжимающие тонкую сигарету. ему было двадцать пять. в этом возрасте люди уже умели прятать хаос внутри за идеальной осанкой. — опять ты за своё, ликс, — не оборачиваясь, произнёс хёнджин. его голос был низким, бархатным, но холодным, как лёд в стакане виски. — ты смотришь на меня так, будто я — спасение. а я всего лишь человек, который хочет докурить в тишине. феликс сидел на краю кожаного дивана, подтянув колени к подбородку. в свои девятнадцать он чувствовал себя слишком «громким» для этой стерильной квартиры. каждое его чувство, каждая мысль отражались на лице, как на открытой ладони. — я просто скучал, — тихо ответил феликс. голос предательски дрогнул. — мы не виделись три дня. хёнджин наконец обернулся. он сделал затяжку, и кончик сигареты вспыхнул ярко-алым, на мгновение осветив его лицо: уставшие глаза и тонкую усмешку. он медленно выдохнул дым в сторону феликса. тот не поморщился, наоборот — подался вперёд, ловя это серое облако, как единственный способ прикоснуться к нему. — три дня — это мгновение, когда тебе двадцать пять, — хёнджин подошёл ближе и остановился в шаге, возвышаясь над младшим. — но для тебя это вечность. в этом и проблема. ты весь состоишь из этих «сейчас» и «хочу». он протянул руку и коснулся щеки феликса тыльной стороной ладони. кожа была холодной, пропахшей табаком. феликс прикрыл глаза, инстинктивно ластясь к этой скупой ласке, но хёнджин тут же отстранился. — хёнджин... — феликс потянулся к его ремню, его пальцы коснулись грубой ткани брюк. — пожалуйста. я хочу доказать, что я... — что ты что? — хёнджин перехватил его запястья. хватка была стальной, почти болезненной. — что ты готов играть во взрослые игры? малыш, ты даже курить не умеешь, не закашлявшись. тебе не нужно это всё. не со мной. в глазах феликса вспыхнуло упрямство, смешанное с отчаянием. он ненавидел это слово — «малыш». оно звучало не как нежность, а как приговор. — я не ребёнок, — прошептал феликс, глядя прямо в тёмные зрачки хёнджина. — я хочу быть с тобой. по-настоящему. хёнджин усмехнулся, и в этой усмешке было что-то пугающее. он затушил сигарету прямо о край дорогой мраморной пепельницы, не сводя глаз с феликса. — по-настоящему со мной — это больно, ликс. это не про любовь из твоих книг. это про грязь, про зависимость и про то, как я буду ломать тебя просто потому, что мне скучно. ты слишком чистый для этого. тебе ещё слишком рано ломаться. он схватил феликса за подбородок, заставляя смотреть на себя. в комнате стало невыносимо тесно. феликс чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. он хотел этого «ломаться», если это означало, что хёнджин наконец перестанет смотреть сквозь него. — а если я сам хочу? — выдохнул феликс в самые губы старшего. хёнджин молчал долго, сканируя его лицо. в его взгляде промелькнуло что-то похожее на жадность, смешанную с глубоким отвращением к самому себе. он резко толкнул феликса спиной на подушки дивана, нависая сверху. — тогда не плачь, когда поймёшь, что я тебя предупреждал, — прошептал он, и в его голосе впервые за вечер прорезалась опасная, необузданная нота. на тумбочке всё ещё тлел брошенный окурок, наполняя комнату сизым маревом, в котором тонули последние остатки детской безопасности феликса.