ПОСЛЕДНИЙ ЗВУК: ТЕРАКТ

Лед тронулся в шесть утром, когда еще темно. Я стою у плиты и варю гречку. Не пачку, а на развес, из прозрачного пакета. Двести грамм крупы, четыреста воды. Ни соли, ни масла. Пока варится, раскладываю на кухонном столе остальное. Два магазина «Пенала»: один черный полимерный, для дробовика, другой старый армейский брезентовый, для патронов. Четыре обоймы. Двадцать патронов «сотка» – они тяжёлые, с стальным сердечником. На поражение. Инструменты: плоская отвёртка, чтобы подпиливать ударник, если что; тряпка для протирки; маленькая бутылочка со швейным маслом. Всё это я купил или стащил в разное время за последний год. По одной вещи. Никому не интересно, зачем парень покупает отвёртку или берёт у деда на даче старый подсумок. Гречка готова. Я перекладываю её в плоский пластиковый контейнер. Еда на весь день. Потом долго, наверное, не придётся. Причина не в играх и не в фильмах. Причина – в звуке. Вернее, в его отсутствии. Когда я был мелким, этот звук ещё был. Смех отца, когда он смотрел футбол. Голос матери, звавшей ужинать. Потом звук стал тише. Отец запил, его смех сменился хрипом. Мать замолчала совсем. Потом они исчезли. Отец – в запой на неделю, потом на две. Мать – в тишину, которая густела, как кисель. Потом они разъехались, оставив мне эту трёшку и алименты. Звук пропал полностью. Его заменил другой. Шёпот в школьных коридорах. Слова, которые не говорят громко, но которые висят в воздухе: «чурка», «чёрные», «понаехали». Сначала это был просто фон. Потом фон стал конкретнее. Я видел, как у школы старшеклассники отбирали телефон у узбекского парнишки, торговавшего чесноком. Он молчал, глаза в пол. Видел, как в троллейбусе женщина в платке сжимала сумку, когда рядом садился мужик с южным лицом. Видел посты в пабликах, где под фотографиями наших дедов, прошедших войну, писали, что теперь их страну «загадили». И в этом шепоте была какая-то… ясность. Простое объяснение, куда ушёл звук. Кто его украл. Я не ненавидел их всех скопом. Это не так работает. Ненависть – это горячка. У меня было другое. Холодное понимание. Как уравнение. Проблема: тишина, пустота, бесполезность всего. Переменная X: они. Они заняли место, которое не их. Они принесли сюда свой гам, свою грязь, свою чуждость. Они – симптом болезни под названием «распад». И лекарство было очевидным. Очищение. Возвращение баланса. Тишину можно вернуть, убрав лишний шум. Я заканчиваю укладку. Всё идеально. Патроны в подсумке не звенят. Я переодеваюсь. Чёрные джинсы, тёмно-серая толстовка без надписей, обычные кроссовки. Ничего «милитари». Никакого камуфляжа. Нужно слиться, быть тенью. Достаю из-под матраса главное. «Сайга-12», обрез. Куплена полгода назад у алкаша-охотника в соседнем городе. За наличные. Он даже не спросил. Я переделал её сам, по форумам. Спилил приклад, укоротил ствол до предела, убрал всё лишнее. Теперь она помещается в простой спортивный рюкзак с дополнительным дном. Вес – семь килограммов. Тяжесть приятная, серьёзная. Проверяю последний раз. Заряжена? Да. Предохранитель включён? Да. Рюкзак застёгнут? Да. Ключ от квартиры кладу в карман. Обратно я не вернусь. Взгляд падает на стол. Там, под стеклом, лежит старая фотография. Наш класс, седьмой, кажется. Все улыбаются. Я стою с краю, с нейтральным лицом. Рядом со мной – Димка. Он тогда ещё был Димкой, а не «этим дауном». Он смеётся во весь рот. Потом его отец уехал на заработки и не вернулся. Мать запила. Димка стал тенью, мишенью для насмешек. В прошлом году он прыгнул с крыши. Никто даже не заметил, кроме меня. Я заметил. Потому что тишина после его ухода стала ещё громче. Он не был «ими». Он был своим. Но его убрали не они. Его убрала эта система. Школа, которая не защитила. Мир, которому он был не нужен. Он – жертва той же болезни. Просто другой её симптом. На секунду меня передёргивает. Но это не сомнение. Это подтверждение. Всё взаимосвязано. Больное дерево надо рубить, а не лечить ветки. Я беру рюкзак. Он тяжелее, чем кажется. Надеваю его на одно плечо, потом поправляю, чтобы нагрузка распределилась. Иду в прихожую. Останавливаюсь у зеркала. Взгляд плоский, мёртвый. Лицо – маска. Ни страха, ни злости, ни экзальтации. Пустота. Я и есть эта пустота, идущая наводить порядок. Сцена уже готова. Я репетировал её в голове тысячу раз. Утро понедельника. Линейка в актовом зале к десяти. Все соберутся: ученики, учителя. Директор будет говорить о начале нового учебного года, о важности знаний, о дружбе народов. Ирония судьбы. Они все будут в одном месте. В ловушке. Мой план прост. Войти через чёрный ход со стороны котельной. Дверь там сломана год назад, её держат на цепочке. Я прихвачу с собой кусачки. Пройти в гардероб, оставить там рюкзак с гречкой. Взять оружие. Пройти по пустому коридору к дверям актового зала. Они откроются внутрь. Я открою их. Войду. Подниму «Сайгу». Сначала – по потолку. Для внимания. Потом – по сцене. По директору и завучам. Потом – веером по рядам. Не буду целиться в кого-то конкретно. Буду стрелять в скопление. В идею. В шум. В болезнь. Патронов двадцать. Этого хватит, чтобы нанести ущерб. Чтобы прозвучало громко. Чтобы эхо разнеслось далеко. Потом – два варианта. Или они меня скрутят. Или я успею выйти тем же путём, дойти до заброшенной стройки на окраине и там… закончить сам. Второй вариант предпочтительнее. Чище. Я выхожу из квартиры, щёлкая замком. Больше этот порог не переступлю. Спускаюсь по лестнице. Никого. В подъезде пахнет сыростью и старым линолеумом. На улице – серый рассвет. Воздух пахнет дымом и осенью. Город просыпается. Я иду привычным маршрутом к школе, но сегодня я не ученик. Я – хирург, идущий на операцию. Инструмент у меня за спиной. Мои шаги отдаются в тишине утра. Ровно, чётко. В голове – не стихи, не манифест. Только одна мысль, холодная и отполированная, как сталь ствола: Сегодня тишина вернётся. Сначала здесь. Потом, возможно, везде. И я иду. Чтобы поставить точку. Чтобы заменить один звук – другим. Более громким. И окончательным.