ПОСЛЕДНИЙ ЗВУК: ТЕРАКТ

Они были как стог сена. Плотный, жёлтый, шевелящийся стог. Я вошёл в дверь, толкнул плечом – она распахнулась с тупым стуком. Сначала не поняли. Директриса, Римма Васильевна, на сцене, в своём синем костюме, говорила что-то про «семью лицеистов». Стояла ко мне боком. Голова моя работала чётко, как метроном. Оценила зал: человек двести, все сидят, впереди – учителя, на стульях, сзади – старшеклассники, стоят. Малыши где-то в первых рядах, их почти не видно за спинами. Предохранитель щёлкнул пальцем. Звук был громче, чем я ожидал, сухой, как сломанная ветка. Римма Васильевна обернулась. Увидела меня. Увидела чёрную трубу ствола. Рот её округлился в идеальную букву «О», но звука не было. Время замедлилось, стало тягучим, как мёд. Я вскинул приклад к плечу. Не целясь. Просто в потолок, в ту самую побелённую плиту с трещиной, на которую я пялился все годы на школьных мероприятиях. Грохот был абсолютный, животный, разрывающий барабанные перепонки. Он ударил по залу физически, волной. Пыль и штукатурка посыпались дождём. Крик. Нет, не крик. Вой. Единый, пронзительный, из двухсот глоток. Это и был тот самый чужой, ненужный шум. Метроном в голове отсчитал: первая задача – привлечь внимание. Выполнено. Перевёл ствол на сцену. Римма Васильевна замерла. Рядом с ней – завуч по воспитательной работе, Светлана Игоревна, та самая, что в прошлом году выгнала Димку с урока за грязную обувь, пока у него тряслись руки с похмелья. Я нажал на спуск. «Сайга» брыкнулась, отдавая в плечо тупым ударом. Заряд дроби со стальным сердечником ударил Римму Васильевну в грудь. Синий костюм не порвался, просто вмялся, и она отлетела назад, как тряпичная кукла, ударившись о занавес. Тишины не стало. Был хруст, влажный, короткий. И вой стал громче. Светлана Игоревна вскрикнула и бросилась бежать к кулисам. Я поймал её в прицел, на спину, между лопаток. Второй выстрел. Она шлёпнулась на пол, дёрнулась раз и затихла. Дальше пошло как в тумане, но туман этот был кристально ясным. Я сошёл с маленькой ступеньки в проход между рядами. Учителя. Сидят, некоторые застыли, некоторые падают на пол. Выстрел. В голову мужчине – физрук, кажется. Выстрел. В кучку женщин – наверное, язычницы. Картечь ударила по трём сразу. Кровь, совсем не такая красная, как в кино, больше бурая, жидкая, брызнула на спинку стула. Патрон. Ещё патрон. Перезарядка. Руки сами делали всё, я только смотрел. Смотрел, как этот стог сена колышется, ломается, разваливается на части. Кто-то полез под стулья. Я стрелял туда, куда они лезут, под сиденья. Дерево крошилось, тела дёргались. Старшеклассники сзади рванули к запасному выходу. Слились в плотную массу. Идеальная мишень. Я развернулся, выстрелил почти от бедра. Заряд ударил по спинам, ногам. Они попадали друг на друга, кричали, мальчишки и девчонки, те самые, что неделю назад орали в раздевалке похабные частушки про «чурок». Теперь их голоса визжали от чистого, животного ужаса. Я стрелял в эту кучу, пока обойма не кончилась. Пять выстрелов. Шесть. Перезарядка. Подсумок. Руки тряслись? Нет. Сухие, холодные. Я вставлял патроны в приёмник, давил. Щёлк. Снова в боевой. Кто-то схватил меня сзади. Мужские руки, сильные. Обхватили за шею, грудь. Пахло потом и дешёвым одеколоном. ОБЖшник. Сергей Петрович. Бывший военный. Он орал что-то мне в ухо, пытался свалить. Я упёрся, рванулся вперёд, он повис на мне. Ствол смотрел в пол. Я нажал на спуск почти у себя под ногами. Грохот, дым, осколки линолеума. Он ослабил хватку на секунду – и я ударил его назад, затылком в лицо. Чувствую, как хрящ носа хрустнул под моим черепом. Он ахнул, отпустил. Я развернулся, почти в упор, в живот. Выстрел. Его куртка вспухла, он отлетел к стене и медленно осел, оставляя на побелке широкий, мокрый след. Тишина не наступала. Она была разорвана сплошным рёвом, плачем, хрипами. Воздух пах порохом, кровью, мочой и пылью. Я двигался дальше. Метроном сбился. Он теперь просто стучал, подгоняя. Увидел девчонку, она сидела на полу, прислонившись к стулу, смотрела на меня огромными глазами, рот открыт, но без звука. В руках она сжимала телефон. Снимала? Я выстрелил. Телефон разлетелся вдребезги вместе с кистью руки. Она закатила глаза и упала набок. Патроны кончались. В подсумке – последняя обойма. Я вщёлкнул её, затворная рама дёрнулась, досылая патрон. И тут я увидел его. В самом углу, под окном, прижавшись в грудой тел. Узбекского парнишку. Того самого, что продавал чеснок. Али. Он сидел в нашей школе на обмене. Его глаза. В них не было страха. Была ненависть. Чистая, острая, как бритва. Он смотрел на меня, и в этом взгляде была вся та чуждость, ради которой я всё это затеял. Я поднял ствол. Нажал на спуск. Щёлк. Осечка. Или патрон кончился. Я дёрнул затвор, выбросил гильзу, попробовал ещё раз. Щёлк. Пусто. Время, которое раньше текло медленно, вдруг рвануло вперёда с бешеной скоростью. Зал, дымный, окровавленный, наполнился не просто рёвом, а чем-то ещё. Криками ярости. Со стороны сцены поднялся кто-то из учителей-мужчин, окровавленный, но на ногах. Со стороны запасного выхода, от той кучи тел, поднялись двое старшеклассников, здоровых, с дикими лицами. Инстинкт выживания ударил в виски адреналином. Я отбросил «Сайгу» – теперь она была просто куском железа. Рука потянулась к поясу, к тому, что лежало там про запас, «на всякий случай». Армейский нож с тяжёлым клинком. Первый старшеклассник прыгнул на меня с криком. Я не уклонялся. Принял его на нож. Лезвие вошло под рёбра, легко, как в масло. Он ахнул, тёплым дыханием мне в лицо, и повис. Я выдернул клинок, оттолкнул его. Второй замешкался, увидев это. Я шагнул вперёд, ударил снизу вверх, в горло. Он захрипел, захлебнувшись собственной кровью. Но их было больше. Их поднималось, как из-под земли. Окровавленные, в слезах, в ярости. Учитель с окровавленным лицом швырнул в меня стулом. Я уклонился, стул грохнулся о стену. Ко мне бежали уже трое. Я не думал. Рука с ножом работала сама. Колющие, режущие удары. В живот, в шею, в лицо. Кто-то схватил меня за руку, я вывернулся, ударил локтем в зубы, почувствовал, как они ломаются. Нож снова вонзился куда-то в тело. Я увлёкся. Это был уже не акт очищения. Это была бойня. Грубая, примитивная, липкая. Кровь брызгала мне на лицо, на толстовку, была тёплой и солёной на губах. Я не видел лиц. Видел только угрозы, движения, которые надо было остановить. Остановить любой ценой. Чтобы они замолчали. Чтобы всё замолкло. Вдруг сильный удар сзади, по ногам. Я упал на колени. Кто-то сбил меня. Нож выскользнул из руки. На меня навалилось несколько тел. Кричали, били кулаками, ногами. Я пытался выбраться, но сил уже не было. Адреналин отступал, оставляя ледяную пустоту и дикую, рвущую мышцы усталость. Меня прижали к липкому, тёплому полу. Кто-то сел мне на спину. Руки выкручивали за спину. Боль, острая, выворачивающая суставы. И сквозь гул, сквозь крики, я услышал другой звук. Далекий, но нарастающий. Сирены. Много сирен. Они выли на все голоса, и этот вой сливался с воем в зале в один сплошной, оглушительный звуковой кошмар. Тишины не получилось. Всё, что я сделал – заменил один шум на другой. Более громкий. Более страшный. Моё лицо прижали к полу. Я смотрел в сантиметре от себя. Там лежал чей-то разбитый телефон, на экране – треснувшая картинка с котиком. Рядом – кепка с логотипом какой-то игры. И лужа. Не вода. Кровь. Моя? Чья-то ещё? Не знаю. Сирены уже во дворе. Крики: «Полиция! Ни с места!» Сидевший на мне парень, весь в крови и соплях, рыдал и орал мне в ухо одно и то же, раз за разом: «За что? Ты, ублюдок, за что? Их же дети... малыши... в первых рядах...» Я не видел малышей. Я не целился в них. Но картечь... она же не разбирает. Счёт. Я не знал, сколько убил. Десять? Двадцать? Тридцать? Римма Васильевна, Светлана Игоревна, физрук, те трое учительниц... толпа старшеклассников у выхода... те, кого зарезал ножом... Метроном в голове остановился. Остановился на одной цифре, которую я раньше не учитывал. Ноль. Я ничего не исправил. Ничего не очистил. Я просто добавил в этот мир ещё немного крови, боли и того самого шума, от которого хотел избавиться. Кто-то грубо натянул мне на голову чёрный мешок. Стало темно и душно. В темноте остались только звуки: сирены, шаги, команды, чьё-то прерывистое, всхлипывающее дыхание. Возможно, моё. И тишина, которую я искал, так и не наступила.