Дикий, но прирученный.
15 января 2026 г., 04:08
В просторной аудитории Тэхён сидит у окна, отрешённо глядя на капли дождя, сползающие по стеклу. Его длинные, тонкие пальцы с идеально ухоженными ногтями лениво перебирают ручку, украшенную крошечной серебряной лисой — подарок от Чонгука.
Ему всего двадцать три, но он чувствует себя в этой аудитории, полной восемнадцатилетних первокурсников, инопланетянином. Не по интеллекту — второе высшее давалось ему с кошачьей лёгкостью, — а по сути. Он другой, отвлечённый от мира; это выражается даже в его элегантной, идеальной одежде, и это знают все, а особенно Чон Кёнсо, чей смех сейчас режет слух, будто пенопласт.
Тэхён — юноша, прекрасный в своём вызывающем, отточенном до совершенства эстетизме. Высокий, с гибкой, почти змеиной грацией, он сейчас в просторном свитере бордового оттенка, мягких чёрных брюках и лоферах на тонкой подошве. Его волосы, окрашенные в цвет медовой карамели, уложены в небрежную, но безупречную укладку, пряди спадают на лицо, а на запястье поблёскивает золотая тонкая цепочка рядом с дорогими часами.
Тэхён привык быть элегантным: каждое его движение манерное, выверенное. Взгляд — острый, оценивающий, часто высокомерный. Некоторые преподаватели не любят его за колкие, но всегда точные замечания, девушки же, наоборот, обожают его и дружат с ним, а парни, вроде Кёнсо, ненавидят его за эту уверенность в своём праве быть иным и выделяться. Для них он нечто ненормальное, нечто, что им так хочется унизить.
— Опять в своём розовом царстве, Тэхён? — раздаётся голос Кёнсо.
Ким его не любит. Он слишком громкий, слишком нарочито-дружелюбный, слащаво-мерзкий.
Он подходит к Тэхёну, опираясь о соседнюю парту и широко расставляя ноги в потрёпанных джинсах. Его лицо, почти не унаследовавшее от отца никаких черт, искажено усмешкой.
— Готовишься к параду? Или просто решил скрасить наш унылый ноябрь?
Несколько его друзей, стоявших поодаль, хихикают. Тэхён медленно переводит на него взгляд, но не поворачивает головы, лишь скользит тёмными, карими глазами. В них нет ни страха, ни гнева, лишь холодное любопытство, будто он видит диковинного зверька.
— Я скрашиваю серые будни постоянно, Кёнсо, — отвечает Тэхён.
Его голос, бархатистый и низкий, с лёгкой хрипотцой, звучит странно интимно в шумной аудитории, будто они вдвоём — единственные её присутствующие.
— Это моё призвание. А ты чем занимаешься? Кроме того, что пытаешься привлечь моё внимание довольно примитивными способами? — фыркает Ким.
Кёнсо краснеет, будто помидор, кипя от злости. Он ненавидит эту способность Тэхёна выворачивать любую ситуацию, ставить его в положение дурака и унижать.
— Моё призвание — учиться, — огрызается Кёнсо, — а не… красоваться. Не всем же быть такими утончёнными, — он выдавливает это слово с насмешкой. — У остальных нормальные интересы: спорт, девчонки, а не… не эта… атмосферность.
Слово «гей» висит в воздухе, неозвученное, но кричащее. Тэхён чувствует его, прекрасно читая подтекст. Он ещё со школы привык к этим неотёсанным мальчикам с их гомофобными плевками в его душу, но сейчас он не даёт ни единому долететь до своего сердца.
Ким откладывает ручку, складывает руки на столе в замок. Его спина вытянута, будто струна, а поза невероятно собранная.
— «Атмосферность» — довольно сложное слово для твоего лексикона, — замечает Тэхён с лёгкой, язвительной улыбкой. — Гордись, в твоём развитии прогресс. Но, милый, если твои интересы сводятся к мячу и примитивному флирту, это не делает тебя «нормальным». Это делает тебя скучным.
— Зато я не педик! — выпаливает наконец Кёнсо, не выдержав.
Его голос срывается на визг. В аудитории воцаряется тишина, даже его друзья замирают. Оскорбление брошено открыто, грубо, по-детски, выдавая в Кёнсо какую-то озлобленность на весь мир.
— Смотрю на тебя и понимаю — вот он, классический вариант. Манера говорить, одеваться, смотреть… Все вы, такие, одинаковые. Педики.
Тэхён не моргает, но его бровь ползёт вверх. Внутри него всё сжимается в тугой, болезненный комок, но на его лице ни один мускул не вздрагивает.
Он встаёт медленно, плавно, элегантно, словно лебедь. Теперь он смотрит на Кёнсо сверху вниз, хотя разница в их росте невелика. Он стреляет своими тёмными глазами, заставляя Кёнсо поёжиться.
— Какой проницательный анализ, — мурлычет презрительно Тэ, — ты — гений. Шерлок Холмс! Разгадал клинический случай. Только вот, детка, — голос его снижается, — ты путаешь причину и следствие. Я не «такой» из-за манер. У меня есть манеры, вкус и стиль потому, что я не позволяю себе ронять достоинство даже перед лицом такой удручающей серости и пыли, как ты. А твоя агрессия — она ведь от страха, правда? Боишься, что в тебе самом есть что-то, что тебе не нравится? Что-то… не такое «нормальное»? А может, боишься, что я тебя заражу?
Кёнсо фыркает, пытаясь сохранить своё невозмутимое лицо, но отшатывается, когда Ким игриво тянет к нему свои длинные пальцы.
— Мне бояться нечего, — сипит Кёнсо. — У меня всё в порядке. Мой отец, между прочим, настоящий мужчина. Он таких, как ты, на завтрак ест. Он… он знает, как иметь дело со всякими… вычурными типажами и сладенькими мальчишками.
И тут в Тэхёне что-то щёлкает.
Это не злость и не обида, а острая, почти истерическая волна иронии, смешанной с невыразимой нежностью к тому самому «отцу». Внутри него всё ликует от одного лишь знания, от одной лишь неправоты Чона-младшего.
Уголки его губ вздрагивают, а в глазах загораются опасные, золотистые искорки. Он делает шаг вперёд, сократив дистанцию до интимной. Теперь он чувствует резкий запах дезодоранта Кёнсо и нотку его нервного пота. Отвратительный подросток.
— Вот как? — шепчет Тэхён.
В его шёпоте столько сладкой, ядовитой интимности, что Кёнсо невольно делает шаг назад, и Тэхён понимает — он выигрывает. Он побеждает этого придурка по всем пунктам. Даже по близости с его отцом.
— Любопытно. А я, знаешь ли, предпочитаю другую диету. Я, милый, у таких пап…
Он делает крошечную, театральную паузу, наслаждаясь моментом, глядя, как наливаются кровью уши его обидчика.
— На лице сижу.
Тишина в аудитории взрывается. Кто-то резко вдыхает, кто-то давится смехом, кто-то просто округляет рот в букве «о».
Кёнсо замирает, его лицо белеет от шока, а потом воспламеняется от злости.
Он, кажется, даже не сразу понимает смысл сказанного, но похабный, унизительный подтекст. Дерзость Тэхёна обрушивается на него ледяным душем. Он посрамлён, раздавлен, выставлен на посмешище одним предложением того самого «педика». Его собственное оскорбление возвращается бумерангом невообразимой силы, сбивая подростка с ног.
— Ты… ты! — всё, что он смог выдавить из себя, сжимая кулаки.
— Да, я.
Тэхён кивает, уже отворачиваясь, как будто интерес к разговору полностью утрачен.
Он собирает свои вещи в кожаную сумку через плечо — ещё один подарок от Чонгука, — и направляется к выходу, его лоферы отбивают чёткую дробь по паркету. Он чувствует на себе десятки взглядов: шокированных, восхищённых, злых. Но он не оборачивается, питаясь этим вниманием.
Уже в коридоре, убедившись в том, что никто его не услышит, он тихо шепчет:
— Передавай привет отцу. И скажи, что… ужин сегодня будет вкусным.
Он спускается по лестнице и идёт по коридору, заполненному шумом студентов, и только тогда позволяет себе выдохнуть. Предательская дрожь бежит по его телу, сковывая и давя на виски.
Адреналин отступает постепенно, оставляя после себя пустоту и липкую, знакомую усталость. Тэхён вообще-то не любит ссориться, он редко заводит подобные беседы первым, потому что тело, в отличие от острого разума, реагирует сильной слабостью и тошнотой.
«Папин сынок. Глупый, ограниченный щенок. И даже не подозревает…» — горько-сладкая мысль проносится в его голове.
𓃦
Дождь усиливается, а небо над головой всё темнеет, становясь месивом из туч и молний. Тэхён едет в такси, всю дорогу молча смотря в окно, на расплывающиеся огни города и бегущих куда-то людей. Его собственное отражение в стекле кажется ему абсолютно чужим: призрачным, уставшим. Тот маскарад для Кёнсо закончился, тот щит из острых слов рассыпался, обнажая хрупкое, уязвимое существо внутри. Он думает о Чонгуке: о его спокойных, тёмных глазах; о тепле его больших, надёжных рук; о низком, грудном голосе, который мог утихомирить любую его бурю, как ничто другое. Только с ним Тэхён позволял себе быть не умным, дерзким юношей с острым языком и манерностью, не колючей розой, а просто Тэ, его лисёнком. Он медленно выходит у своего дома, волоча ноги к подъезду по грязным лужам. Он живёт в элегантном жилом комплексе в тихом спальном районе. Это, кстати, тоже заслуга Чонгука, ведь с его появлением Тэхён начал не просто снимать квартиру, а ещё и постепенно выкупать её у хозяина. Подъезд привычно освещён мягким светом. Тэхён спешит к лифту, и тот несёт его на девятнадцатый этаж. Он даже не смотрит в зеркало, тупит взгляд в пол, сжирая им свои влажные от дождя лоферы. Когда он подходит к квартире, в глазах резко вспыхивает тёплая искра. У двери стоит огромная корзина, пышная, благоухающая, настоящий взрыв жизни посреди этого серого вечера. Белоснежные гортензии, похожие на облака, алые, бархатные розы, нежные веточки эвкалипта, кремовые пионы, фиолетовые ирисы, зелень папоротника и рускуса… Всё это собрано с безупречным вкусом, щедро, безудержно. Среди цветов лежит небольшой конверт из крафтовой бумаги. Сердце Тэхёна, ещё минуту назад сжатое в холодный комок, дрогнуло и вновь часто-часто колотится, наполняясь тёплой, сладкой волной. Он знает. Он прекрасно знает, от кого это. Подойдя, он берёт конверт и раскрывает его, выуживая небольшую бумажку. «Моему лисёнку.» Широкая, нежная и невероятно тёплая улыбка озаряет его лицо, смывая остатки раздражения и напряжения. Он сбрасывает маску этого хищного лиса, надетую утром при выходе на пары. Теперь он просто влюблённый юноша, получивший неожиданный, роскошный подарок. С трудом взяв тяжёлую корзину в руки, он заходит внутрь, в тишину и тепло своей квартиры. Корзина сразу же орошает коридоры и комнаты восхитительным ароматом лета, сада и счастья. Интерьер квартиры Тэхёна — отражение его души: сочетание минимализма и уюта, дорогих дизайнерских вещей и милых безделушек, выбранных вместе с Чонгуком в интернет-магазинах. Много света, мягких тканей, картин в тонких рамах. Тэхён обожает этот уют, созданный совместно с его мужчиной. В свои тридцать семь Чонгук обладает абсолютно современным и прекрасным чувством стиля. Они с Тэхёном сходятся практически во всём с хирургической точностью. Ким ставит корзину на центральный стол в гостиной, и комната преображается в один миг, наполняясь жизнью и цветочным ароматом. Он уходит в прихожую, снимает пальто, разувается и, всё ещё улыбаясь, достаёт телефон, пальцы быстро находят самый важный контакт в его телефоне. Трубку берут почти сразу. — И за что мне такой букет, дорогой? — спрашивает Тэхён. Он не здоровается, сразу приступая к главному. Его голос звучит теперь совсем по-другому: мягко, бархатисто, с лёгкой ноткой мурлыканья. Он привык общаться с Чонгуком именно так. На другом конце провода слышится тёплый, спокойный смешок. Тот самый, родной и низкий, от которого по спине Тэхёна всегда бегут мурашки. — За то, что я сегодня задерживаюсь на работе, лисёнок. Пробки, да и совещание затянулось. Буду позже. Его хриплый голос обволакивает Тэхёна в нежный кокон мужского одеколона и крепких рук. Они призрачно появляются рядом. Ким хотел было сдерзить, разыграть шутливый спектакль, что обижен на Чонгука, как привык это делать, чтобы подразнить мужчину, но настроения на это сейчас нет. Выброс адреналина из-за этой ссоры сказывается на нём слишком сильно. В голосе Тэхёна скользит лёгкая, почти незаметная жалобная нотка, которую он никогда и ни при ком себе не позволяет: — Я скучаю. — И я скучаю, — без тени смущения отвечает Чонгук, — очень. Держись, мой красивый. Через пару часов я буду у нас. Приготовишь мне чаю, да? — Ладно, — сдаётся Тэхён. — Осторожно за рулём. Он кладёт трубку и ещё какое-то время стоит, просто глядя на цветы. Сердце тоскливо сжимается, но тёплой радостью доносится простая мысль: Чонгук выбирает его. Мужчина мог бы поехать к жене и сыну, мог бы провести вечер с нелюбимой женщиной, изменяющей ему вот уже несколько лет, но Чонгук выбирает Тэхёна. Выбирает приехать к нему после трудного дня. Брак Чонгука — то, что смущало Тэхёна семь месяцев назад, в самом начале их отношений. Он всегда был против измен, против того, чтобы быть любовником, чтобы быть тайной. — Так ты женат?! Придурок старый, хотел использовать молоденького мальчика?! — вот что вопил Ким, узнав о браке Чона. Лишь потом, когда большие ладони наконец смогли удержать его и успокоить в своих объятиях, Тэхён согласился его выслушать. Чонгук рассказал всё без прикрас. О том, как за год до их с Кимом знакомства узнал о том, что жена изменяет. Подозрения зрели и копились у него несколько месяцев, а потом вылились в громкий скандал, пока их сына Кёнсо не было дома. Чонгук орал тогда, будто с ума сошёл, жена что-то лепетала о бытовухе и угасшей искре между ними, о том, что чувства уже не те. Они остались жить вместе, согласившись подождать совершеннолетия сына, чтобы не ранить мальчика, но жили своими жизнями, прикрывая теперь друг друга перед Кёнсо. Вероятно, тот о чём-то догадывался, но у родителей никогда не спрашивал. Тэхён, всё ещё злой и обиженный, послушал тогда рассказ Чонгука. С недоверчивым и презрительным выражением лица он поверил, но всё ещё нервничал насчёт того, если это окажется ложью. Тогда Чонгук сделал что-то комично-немыслимое. Он познакомил жену и Тэхёна. — Бёль, — неловко улыбалась ему женщина лет тридцати пяти. — Тэхён, — смущённо бубнел он, не понимая, куда себя деть. Тэхён видел их фото втроём: отец, мать и сын. Сомнений в схожести женщины с фото и стоящей перед ним не было. После этого неловкого, но важного знакомства доверие Тэхёна к Чонгуку стало безграничным, а Бёль… Бёль полюбила Кима так, что порой ему казалось, что её чувства сильнее чувств мужчины. Та часто, через Чонгука, передавала ему домашнюю еду в контейнерах или даже что-то подсказывала ему в отношении Чона без какого-либо превосходства в глазах, а искренне. Конечно, сначала Бёль немного нервничала из-за их возрастов — двадцать три и тридцать семь, — но Чонгук очень аккуратно и доходчиво объяснил ей, что это не то, что должно её заботить. Бёль смирилась. Тэхён же расцвёл во всю красу. Сейчас он решает встретить своего мужчину самым наилучшим образом. Тэхён надевает свою домашнюю одежду: мягкие брюки цвета вина, чёрная футболка и лёгкая рубашка поверх того же цвета, что низ. Он отправляется на кухню, приступая к тому, что его всегда успокаивает — готовка. Тэхён любил это дело всегда, увлекался кулинарными книгами в детстве, ходил на курсы в подростковом возрасте, даже маму свою учил чему-то новому. Вся его семья всегда просила Тэхёна приготовить что-то. Даже на ужин знакомства Чонгука со своими родителями он готовил. Приехал с утра пораньше в родной дом и принялся за дело. — Я точно понравился твоим родителям, и их не смутила наша разница в возрасте, потому что твоя стряпня задобрила их, — шептал ему Чонгук в постели вечером после удачного вечера с семьёй Тэхёна. Чонгук тоже любил его еду. Он говорил, что в ней вся Тэхёнова сущность: внешне сложно, изысканно, а внутри — тепло, насыщенно и очень, очень хорошо. Сегодня Тэ готовит томлёную говядину с грушей и соевым соусом, лёгкий салат с рукколой и кедровыми орешками, варит идеальный рассыпчатый рис. На столе он расставляет и зажигает свечи, хотя до ужина ещё далеко, но ему хочется разбавить одиночество дома, придать романтики и наконец отвлечься от пульсирующей усталости после перепалки с наглым сынком Чонгука. Закончив с делами на кухне, он направляется в душ. Тэхён стоит под струями воды долго, пытаясь смыть с кожи остатки неприятного дня, наносит на лицо любимый крем с запахом сандала, который так нравится Чонгуку: — Как вкусно… так успокаивающе и спокойно, как ты сам, — водил мужчина носом по его шее, тяжело дыша, когда Тэхён купил баночку с этим кремом. После банных процедур Тэхён решает слегка уложить влажные волосы, чтобы те распались по его лбу мелкими прядями. Он решил не наряжаться в что-то вызывающее, он просто готовится к встрече с любимым и родным человеком, умиротворяясь и успокаиваясь. Он просто хочет скорее увидеть своего мужчину. Когда в дверь наконец звонят, на часах уже около девяти. Тэхён вздрагивает в постели, откладывая телефон, и быстро, практически бегом, идёт открывать. На пороге стоит Чонгук. Высокий, широкоплечий, с его идеальной фигурой, выточенной в фитнес-зале. Его лицо с сильной челюстью, прямым носом и прямыми бровями всегда серьёзное, привычно строгое, пока он не позволял себе улыбаться, а тёмным глазам смягчаться. Сейчас в них, едва он видит Тэхёна, отражается всё, накопленное за день: усталость рабочего дня, облегчение от попадания домой, и бездонная нежность, которая посвящается всегда только Тэхёну. Чонгук возвышается перед ним в тёмном деловом костюме, но галстук он уже ослабил в лифте, а верхнюю пуговицу рубашки расстегнул там же. Невероятно красивый, по-мужски привлекательный, пахнущий ветивером, кедром, чёрным бальзамическим шоколадом и ноткой мха. Тэхён всегда шутливо с ноткой обиды бормочет, что время работает не против Чонгука, а на него, будто тот дорогое вино — с каждым годом всё лучше. — Лисёнок, — произносит он бережно. — Заходи, — Тэхён отступает на шаг, пропуская его. Он уже сжирает Чонгука взглядом, но ждёт, чтобы тот разделся. Чонгук проходит, снимает пальто и обувь, и первым делом, не говоря ни слова, обнимает Тэхёна. — Мысли мои прочитал, что ли? — шепчет Ким. — Нет. Я чувствую. Весь день о тебе думаю, — хрипит ему в макушку, зарываясь в светлые волосы. Чонгук обнимает по-своему, как Тэхён обожает: крепко, надёжно, погрузив его лицо в свою шею, в знакомый запах дорогого одеколона и его кожи. Пальцы Чона немного давят на затылок юноши, давая устроиться тому лицом в ложбинке крепкой ключицы и шеи. Тэхён обмякает в этих объятиях мгновенно, вцепляется пальцами в ткань его пиджака и замирает, вдыхая, впитывая это спокойствие, эту силу. Весь его острый, колючий панцирь растворяется без следа за несколько секунд. — Пахнет потрясающе. Он чует запах еды, предвкушая вкусный ужин со своим любимым юношей, а после убегает носом к уху Тэхёна и его щеке, впуская в лёгкие аромат сандала. — И ты тоже, — твердит Чонгук, наконец отпуская, но проводя ладонью от его лопаток к пояснице. — Готовил для тебя, — бормочет Тэхён, ведя его на кухню. — Если бы кто-то не задерживался на работе, он был бы свежим и горячим, а сейчас почти остыл. — Я уверен, что это всё равно очень вкусно. Они ужинают почти молча, находясь в комфортной, нежной и насыщенной тишине. Чонгук хвалит еду, Тэхён сияет от этого, после они перебираются с чашками чая в гостиную, на огромный диван. Тэхён пристраивается боком, перекинув ноги через бёдра Чонгука, а тот обнимает его за плечи, пальцами время от времени перебирая пряди его волос. — Как день? — спокойно спрашивает Чонгук. Вопрос поднимает только утихшие эмоции, будоражит, и Тэхён не выдерживает. Вся история с Кёнсо, которую он собирался преподнести как забавный анекдот, вырывается наружу сплошным потоком. Он рассказывает ярко, с актёрским талантом, передразнивая глупую браваду Кёнсо, изображая своё леденящее высокомерие, активно жестикулируя и чуть не вскакивая с дивана. Когда он доходит до развязки, до своей убийственной реплики, он смеётся, глядя на Чонгука, ожидая его смеха, его отклика. Чонгук действительно смеётся своим тихим, грудным, искренним смехом, таким родным для Кима. Он трясёт головой, глядя на Тэхёна с восхищением и некоторым ужасом. — Боже, Тэ… «На лице сижу»? Серьёзно? — вытирает выступившую слезу. — О, бедный мой Кёнсо. Ты его, наверное, в психологическую травму вогнал на всю жизнь. Думаю, до сих пор стоит в аудитории и не может пошевелиться. — Ну а что? — Тэхён фыркает, но внутри уже колит что-то неприятное. — Он начал! Он назвал меня педиком при всех. Он думает, что это оскорбление. Чонгук перестаёт смеяться. Его лицо становится серьёзным, задумчивым, но Тэхёна он обнимает крепче. — Знаешь, лисёнок, он ещё глупый мальчишка. Он вырос в определённой среде, с определёнными установками. Он не понимает и не поймёт, как бы мы с Бёль не пытались вложить в него уважение и толерантность. — Он твой сын, — тихо произносит Тэхён. — И он ненавидит часть меня — часть тебя… часть нас. — Он не знает о нас, — напоминает ему Чонгук. — И, боюсь, пока не готов узнать. Это моя вина, моя ноша, но ты не должен страдать из-за этого. — Но я страдаю! — вдруг вырывается у Тэхёна. Голос его предательски дрожит. Тэхён ненавидит эту слабость, ненавидит, что его действительно задели слова этого подростка. Всё, что копилось весь день — унижение, злость, усталость от постоянной обороны, глубокая, ноющая боль от того, что его любовь к этому мужчине должна быть тайной, — всё это поднимается комом к горлу. — Он каждый день смотрит на меня с таким… отвращением. Как на что-то недостойное, грязное. А я… я что, плохой? Я что сделал ему? Я просто существую, Чонгук! Я люблю тебя! Разве это делает меня плохим? И тут случается то, что случается только здесь, только при Чонгуке. Маска окончательно падает. Глаза Тэхёна наполняются слезами. Сначала они просто блестят стеклом на радужке, делая её ещё темнее и больше, а потом одна скатывается по щеке, оставив влажный, горячий след. Он не рыдает, не всхлипывает. Он плачет, тихо и горько, позволяя своей самой страшной слабости выйти наружу. Плачет красиво, словно в фильмах, но внутри отвратительно кипящая боль и слабость. Он ненавидит слёзы, считает их проявлением беспомощности, но и сдерживать их не может, только с Чонгуком позволяя себе быть слабым. Чонгук не говорит ни слова. Он разворачивает Тэхёна к себе, притягивает юношу к своей груди и прижимает, крепко-крепко, одной рукой обнимая за плечи, другой гладя по голове, по спутанным теперь волосам. Он целует его макушку, шепчет что-то неразборчивое, успокаивающее: — Тихо, лисёнок, тихо, всё хорошо. Я здесь. Ты прекрасен, ты самый лучший. Он ничего не понимает, он маленький мальчик… — Мне просто больно, — шепчет Тэхён. Он утыкается лицом в его сильную грудь, голос его сдавленный, влажный от горьких слёз. — Я устал быть сильным, устал быть язвительным. Я просто хочу быть с тобой. Просто и открыто. — Я знаю, — голос Чонгука тяжёлый и густой от эмоций. — Я знаю, детка, поверь мне, я знаю. И я сделаю всё, чтобы так и было. Просто нужно время. Он должен вырасти и сам что-то понять о жизни, а пока… пока у нас есть это: наш дом, уютные вечера. Ты и я. Разве этого мало? Тэхён всхлипывает, но уже успокаивается, приходит в себя. Объятия Чонгука, его тепло, его запах, его незыблемая уверенность как обычно делают своё дело. Они растворяют боль, как сахар в горячем чае. — Я понимаю, что, может быть, и правда мало… На меня тоже давит, что мы должны всё скрывать, тем более, от моего сына, но, лисёнок, ему уже исполнилось восемнадцать. Бóльшая часть моих вещей уже у тебя. В эти выходные мы отпразднуем его совершеннолетие, а на следующей неделе я всё ему скажу, помнишь? Я обещал. Тэхён быстро-быстро кивает в его грудь. — Я своих слов на ветер не бросаю. Я перееду к тебе, и не нужно будет ничего скрывать, детка, не будет никакого «мало», будет ровно столько, сколько мы оба желаем. Будем только мы. Слова Чонгука текут теплом по сердцу Тэхёна. Он верит своему мужчине, ведь тот никогда не подводит, не врёт, не пустословит. Верит и успокаивается, растворяясь в тепле сильного тела. — Прости, — бормочет Ким. — Я не хотел… реветь из-за этого, прости, но идиота. Чонгук лишь выдыхает. Он знает, что Тэхён, несмотря на невероятно трудные отношения с его сыном, редко позволяет себе что-то грубое в адрес Кёнсо, но даже в такие моменты понимания Чон рвётся на части. С одной стороны его сын, его кровинушка, с другой — его возлюбленный, его самый родной человек, которого обижают. Обижает его собственный сын. Сейчас нет Кёнсо, нет никого другого. Сейчас Чонгук предпочитает закрыть глаза на это «идиот», ведь, видя сломленного, горячо любимого лисёнка, его сердце болезненно сжимается. Сейчас утешить Тэхёна — дело первостепенной важности. — Прости, — лепечет вновь. — Ничего не прощу, — говорит Чонгук. Он отодвигает его, чтобы посмотреть в лицо. Его большие, тёплые ладони накрывают мокрые щёки Тэхёна, нежно гладят, стирают слёзы и нежно ласкают. — Ты имеешь право на любые чувства. Всегда и особенно со мной. Ты не язвительный здесь, правда? Ты — мой Тэ. Мой хороший, умный, чувственный, иногда невыносимо дерзкий, но бесконечно любимый лисёнок. Ничьи слова, даже слова моего сына, этого не изменят. Он наклоняется и накрывает его губы своими медленно, нежно, но с глубокой страстью, которая всегда таится под его спокойствием. Они оба невероятным образом действовали друг на друга, возбуждаясь и воспламеняясь всегда с невозможной скоростью даже в самых неподходящих ситуациях. Сначала Тэхёна эта страсть пугала, она била неконтролируемым потоком, не спрашивая здравый разум, Чонгука возбуждало и будоражило не меньше — от мысли, что он способен так сильно кого-то желать, будучи далеко не юношей. Тэхён отвечает на поцелуй, цепляется за него пальцами, оказываясь на крепких бёдрах и нежно ластясь ближе. Поцелуи Чонгука — самое лучшее успокоительное для Тэхёна. Когда они отстраняются, Тэхён уже не плачет вовсе. Его глаза ещё влажные, но в них снова светится спокойствие и та самая, немного хитрая искорка, которую так любит Чонгук. — Значит, всё-таки, сегодня я посижу у своего мужчины «на лице»? — тихо спрашивает он, и в уголке его губ дрожит улыбка. Тэхён хитро стреляет глазами и трётся носом о чужой. Они дышат в унисон единым воздухом. Чонгук смеётся, снова притягивая его к себе. — На лице, на руках, на сердце — где захочешь, детка. Только, пожалуйста, в следующий раз, когда мой непутёвый отпрыск полезет на рожон… постарайся не уничтожать его совсем. Для отца, знаешь ли, это немного… щекотно. — Постараюсь, — с наигранной покорностью фыркает Тэхён, прижимаясь к нему, — но не обещаю. Защита чести моего мужчины — дело принципа. Чонгук качает головой и тяжело вздыхает, но в глазах его светится безграничная любовь и лёгкое веселье, такое молодое и давно забытое. Тэхён понимает, как сильно он любим. Рядом с этим мужчиной он может быть собой — во всём своём сложном, противоречивом, ярком великолепии. И это стоит любых перепалок в университете, которые являются лишь маленьким нюансом их огромной, тихой, безграничной любви. — Цветы в гостиной выглядят очень к месту. — Это повод тебе, дорогой, дарить их чаще. — Букета в неделю моему лисёнку мало? — Мне мало тебя. Чонгук замирает и с нежностью смотрит в его глаза. Он зарывается пальцами в медовые волосы на затылке юноши и соприкасается с ним лбами. — Лисёнок, — его тон становится серьёзным, но в голосе прослеживается хрипотца. — М? — уже разласканный и абсолютно довольный. — Встретим Новый год вместе? Глаза Тэхёна вспыхивают счастьем. — Чонгук, я… А Кёнсо? А Бёль? — Кёнсо, я уверен, хочет уйти отмечать с друзьями, он будет рад, если родители не будут ему досаждать, а Бёль не откажется встретить Новый год со своим, хм, мужчиной. — Конечно. Конечно, я согласен, дорогой. Тэхён светится и прижимается к нему в объятиях, прячась в его шее. Он не может усидеть на месте, его распирает от эмоций и предложения мужчины. Руки немного дрожат, выдавая его состояние, но Киму плевать, ведь Чонгук вновь выбирает его. Только его. — Тогда приготовишь мне яксик? Не могу забыть его вкус от тебя, ты готовил его лишь один раз. — Потому что это новогоднее блюдо, дорогой, — дразнит его Тэхён. — Но я приготовлю, обязательно приготовлю. Чонгук целует его в нос и обвивает хрупкую талию, вжимая в себя. Они вместе, они рядом, они встретят вдвоём Новый год и будут есть вкуснейший яксик.𓃦
Тэхён уже принял душ и теперь пахнет сандалом, свежестью чёрного перца и чем-то своим, сладковато-горьким, что Чонгук всегда узнаёт с закрытыми глазами. Он закутан в чёрный шёлковый халат, под которым абсолютно ничего нет, и сидит на краю их огромной постели, расчёсывая пальцами почти высохшие карамельные пряди. Чонгук выходит из ванной, наконец смыв с себя пыль рабочего дня и духоту офиса. Он в удобных чёрных боксерах и белой футболке, подчёркивающей ширину его плеч и рельеф сильной груди. Его волосы, ещё влажные, слегка взъерошены, что делает его моложе и беззащитнее. Тэхён обожает его, когда он такой открытый и без тяжести во взгляде. Сейчас же в его взгляде, которым он окидывает Тэхёна, нет ничего беззащитного. В нём горит спокойный, уверенный, почти хищный огонь желания, того самого, что всегда заставляет Тэхёна внутренне содрогнуться от приятного предчувствия. — Устроился? — тихо спрашивает Чонгук, подходя к кровати. Его голос низкий, грудной, а каждое слово будто вибрирует в тишине спальни, не нарушая покой, а дополняя его. Тэхён кивает, не в силах оторвать от него взгляд. «Какой же красивый…» — проносится в карамельной голове. Он скидывает халат с плеч, позволяя шёлку соскользнуть вниз, обнажая гладкую, бледную кожу, тонкую ключицу, изящный изгиб плеча. В его движении нет стыда, лишь нотка кокетства и полное доверие. Здесь, в этой комнате, под этим взглядом, он принадлежит только себе и ему, без остатка. Чонгук опускается рядом, и его большая, тёплая ладонь ложится на его обнажённую спину, медленно скользя вниз, по выступам позвонков, чувствуя под пальцами каждую косточку, каждую дрожь и мурашку. — Мой лисёнок сегодня был очень смелым, — шепчет прямо на ушко Киму. Его дыхание горячее на коже Тэхёна, почти опаляющее и оставляющее ожоги. — А ещё очень грустным. Нужно это исправить. Тэхён вздыхает, прикрывая глаза. Его веки и ресницы дрожат, а тело, всегда напряжённое, как тетива, в присутствии Чонгука начинает медленно таять, становиться податливым, мягким, будто пластилин. — Как ты собираешься исправлять? — он сам удивляется тому, как тихо и покорно звучит его голос. В ответ Чонгук лишь настойчиво разворачивает его к себе и бережно укладывает на спину, а сам опускается рядом. Его руки, большие, с широкими ладонями и длинными, сильными пальцами, скользят по бокам Тэхёна под тканью халата, охватывая его узкую талию и измеряя его хрупкость. Он смотрит на него сверху вниз с невозможной концентрацией, с которой он наверняка изучает важные документы или ведёт сложные переговоры. Только сейчас объектом его безраздельного внимания является изящное тело Тэхёна. — Я хочу вкусить тебя, — рычит грубоватым от желания голосом, — всего тебя, каждую частичку, которая сегодня так страдала. Хочу стереть это всё с твоей кожи языком. Тэхён ощущает, как по его телу пробегает такая приятная волна жара. Он кивает, не в силах вымолвить ни слова. Ему всегда нравилась в Чонгуке эта прямолинейность, эта абсолютная, животная искренность в желаниях мужчины. Тот никогда не играл в игры, не строил из себя что-то иное. Он хотел — и брал, но брал с такой бережностью и обожанием, но при этом с желанием и страстью, что это была высшей формой лести и признанием. Чонгук медленно раздвигает полы шёлкового халата, полностью обнажая Тэхёна. Он лежит на тёмном шёлке простыни, бледный, как мрамор, освещённый только мягким светом бра. Его тело длинное, изящное, с тонкими запястьями и лодыжками, узкими бёдрами и плоским, почти впалым животом. Его тело, лишённое мускулатуры, как у мужчины, но полное скрытой, гибкой силы. Чонгук смотрит на него, задерживая дыхание, как смотрел в первый раз — с немым восхищением и благодарностью судьбе. — Такой красивый, — выдыхает Чон. Его большой палец с лёгким нажимом ведёт по линии нижней губы Тэхёна, затем опускается на его шею, касается впадинки меж ключицами, задерживается на соске, играюче кружа вокруг него, который тут же отзывается, набухая и твердея под прикосновением. — Весь мой. — Твой, — завороженно шепчет в ответ. Его руки скользят ниже, под колени Тэхёна, и уверенно сгибают его ноги, разводя их в стороны. Тэхён позволяет ему распоряжаться своим телом, полностью отдаваясь в его власть. Он ощущает, как дыхание мужчины касается самых его интимных мест, и вздрагивает, покрываясь мурашками и инстинктивно сжимаясь, но Чонгук придерживает его ноги, не давая закрыться. — Не бойся, — шепчет он. — Не сегодня, ведь сегодня я хочу заботиться о тебе, любоваться тобой. Он опускает голову, но не туда, куда Тэхён ожидает в первую очередь. Чонгук начинает с внутренней стороны его бедра, где кожа особенно тонкая и нежная, до невероятного чувствительная. Его губы касаются этой кожи сначала тепло, нежно, будто даря невесомые метки, потом длинный язык проводит влажную, медленную полосу от колена вверх, к самому источнику тепла. Тэхён ахает, вцепившись пальцами в простыни. Это не похоже на страстные ласки или жадные поцелуи, это больше похоже на поклонение Чонгука своему любимому. Чонгук не торопится, а наслаждается. Он исследует тело Тэхёна, оставляя влажные, горячие следы своего языка в самых сокровенных местах: в паху, на лобке, на мошонке. Каждое прикосновение является невероятно чувственным, почти болезненно-нежным, и доводит Тэхёна до исступления. Он извивается, тихо постанывая, его дыхание сбивается, надрывается, и все тревоги дня, все острые слова и злые взгляды растворяются в этом море физического, всепоглощающего ощущения. — Чонгук… пожалуйста… — вдруг вырывается у Тэхёна. Его сдавленный, нетерпеливый стон, когда язык мужчины ласково коснулся его промежности, чуть ниже яичек, озаряет спальню ярче любого солнца. Он медленно, как бы нехотя, тянется, выскальзывает из-под Чонгука и толкает его в грудь, заставляя лечь на спину. Мужчина удивлённо вскидывает бровь, но даёт Тэхёну вести свою линию в этой игре. — Лисёнок? — лишь срывается с его губ. Тэхён не отвечает. Просто поднимается на колени, откидывая халат на пол, и усаживается верхом на грудь Чонгука, лицом к его ногам. Он двигается грациозно, вкладывая свою природную элегантность в каждое движение. Тэхён старается не поддаться головокружению и сохранять контроль, чтобы оставаться идеалом для своего мужчины в этой требовательной игре. Чонгук, лежавший на спине, замирает. Его ладони, большие и тёплые, тут же приземляются на узкие, нагие бёдра Тэхёна, по-хозяйски утверждая свою принадлежность. Он смотрит снизу вверх на этот идеальный силуэт, на изгиб спины, на бледную кожу, подсвеченную тусклым светом бра и лунной дорожкой из окна. В его взгляде нет удивления действиям юноши — лишь тёплое, глубокое ожидание, полное абсолютного доверия. Он знает, что сейчас произойдёт, и ждёт этого с почти благоговейным терпением, которое иссякает. Чонгук обожает его вылизывать и сходит с ума от этой мысли. Сам не знает, почему так дрожит над этой интимностью, но в отношениях с Тэхёном открыл в себе это — любовь дарить внимание юноше. Его невероятно возбуждает сама идея о том, чтобы глубоко и жадно вылизывать Кима. Тэхён, не глядя на него, очень медленно, начинает опускаться назад. Он откидывает голову, выгибает изящную поясницу, и его руки упираются в бёдра Чонгука, сжимая их для равновесия. Его ягодицы, всё ещё влажные от поцелуев и ласк, мягко касаются подбородка, а затем — губ Чонгука. Мужчина на это издаёт низкий, гортанный звук одобрения, и его руки тут же смыкаются на талии Тэхёна, держа, направляя, но не принуждая. — Сиди, — шепчет Чонгук. Его голос, приглушённый плотью Тэхёна, звучит хрипло, слишком интимно. — Сиди, лисёнок, опустись полностью, дай мне всего себя. Это звучит не как просьба, а как приказ, которому невозможно отказать. Тэхён вздыхает, и на выдохе, полностью расслабившись, опускается вниз всем своим небольшим весом. Его мягкая, только что неистово ласканная, бархатная плоть плотно, идеально уютно устраивается на лице Чонгука, закрывая ему рот и нос. Он сидит, опираясь, и это чувство — полного физического доминирования, абсолютной власти над дыханием и чувствами этого сильного мужчины — опьяняющее и головокружительное. Так доминировать над Чонгуком — его слабость, превращённая в силу. Его ведёт от одной лишь мысли, что он может вот так просто опуститься на лицо этого властного мужчины, который реагирует на это с огромным желанием и удовольствием. Чонгук не сопротивляется. Напротив. Его большие ладони скользят с талии ниже на ягодицы, сжимая их, разминая, помогая Тэхёну устроиться удобнее, глубже, плотнее. Он дышит глубоко, шумно, носом, впитывая его запах, концентрированный, животный, невероятно возбуждающий. Воздух кажется слишком горячим и влажным от его же дыхания под этим живым, прекрасным станом. Чонгук наконец разводит его ягодицы в стороны и начинает буквально есть Тэхёна. Чон поглощён, задавлен этим моментом добровольно, в этом самом поглощении — его воля, его выбор, его желание, его экстаз. Его язык вновь принимается за дело. Он проводит широкой, плоской поверхностью языка по всей площади, прижатой к его лицу, ощупывая, смакуя. Находит центр, обводя чувствительное колечко мышц, которое уже приоткрыто в пульсации, и упирается в него кончиком языка. Тэхён высоко стонет от наслаждения. Его пальцы впиваются в мышцы бёдер Чонгука. Ощущение слишком интенсивное, нестерпимо интенсивное. Он не просто чувствует горячий язык — он чувствует всё лицо: твёрдый контур скул, упругие губы, нос, упирающийся в его промежность. От этого знания всё внутри воспламеняется. Он восседает на нём, как на троне. Чонгук же служит ему с фанатичным рвением. Каждое движение его языка, каждый вдох, каждая вибрация низкого стонущего звука, который издаёт Чонгук, отдаются в Тэхёне глухими стуками и разрядами наслаждения. Чонгук работает с одержимостью голодного зверя, нашедшего пищу, загнавшего в угол беззащитного зверька. Его язык врывается внутрь, глубоко, насколько позволяет позиция, растягивая, заполняя. Он вылизывает его изнутри с таким жаром, будто пытаясь пройти насквозь. Его руки жадно жмут изящные ягодицы, пальцы впиваются, оставляя метки собственника. — Да… вот так… У Тэхёна вырываются лишь обрывки слов, он уже не может мыслить связно. Он существует только своей нижней частью тела, пылающей от жадности мужчины. Он двигается, слегка, мелко, помимо своей воли, насаживаясь на этот неугомонный язык, ища нужный угол, нужное давление для большего наслаждения. — Ешь… ешь меня… — лепечет Ким. Чонгук отвечает одобрительным рычанием, которое Тэхён чувствует вибрацией по всему телу. Хватка мужчины на бёдрах усиливается, помогая задать ритм, направляя эти мелкие, беспомощные толчки, поднимаясь выше и раздвигая ягодицы в стороны. Он позволяет Тэхёну использовать его лицо, как тот хочет, полностью отдавая себя в его распоряжение. Это высшая степень доверия и подчинения, добровольного и страстного, принадлежащего только Тэхёну. Волна за волной, с каждым толчком языка Чонгука, с каждым влажным и хлюпающим звуком, доносящимся снизу, наслаждение накатывает на Тэхёна, угрожая снести крышу сознания. Он задыхается в стонах, срываясь на гулкое дыхание. Тэхён откидывает голову ещё сильнее, обнажая фарфоровую шею с пульсирующими венами. Его дыхание становится всё более резким и свистящим. Ким тянется рукой к крепкому, твёрдому члену Чонгука, предэякулят с которого капает на его рельефный торс, сходя с ума от одной лишь мысли, что мужчина возбуждается от вылизывания его изнутри. Чонгук низко стонет, подаваясь бёдрами навстречу. Он раскалён настолько, что готов кончить вот-вот. Пунцовая головка приятно пульсирует, а венистый ствол редко, крупно вздрагивает. — Я… я сейчас… Чонгук, я не могу… Руки на его бёдрах сжимаются, призывая к продолжению, не давая соскользнуть. Тэхён продолжает. Он двигается всё быстрее, насаживаясь, жадно и отчаянно принимая этот язык в себя. Его стоны вырываются громче, влажнее, непристойнее. Запах секса и пота витает в воздухе, такой приятный и тяжёлый в этот момент. Рука Тэхёна на члене мужчины сжимается, ускоряя свой темп в такт собственным движениям ягодиц. Чон активно толкается пахом в кулак, утробно рыча. Руки же его совершают нечто, от чего у Тэхёна мутнеет в глазах. Чонгук убирает одну руку от его ягодицы и змеей ползёт ею между тел, обвивая его стоящий, густо текущий от возбуждения член, обхватывает его, грубо, по-хозяйски, и дрочит в такт движениям своего языка внутри него. Это слишком. Совмещение этих стимуляций — глубокой, интимной ласки изнутри и твёрдой, уверенной хватки снаружи — ломает Тэхёна пополам. Он склоняется вперёд, потом выгибается в спине, не в силах совладать с собой. Всё его тело сводит судорогой невероятной силы. Он издаёт нечто среднее между воплем и стоном, бьётся в мелких конвульсиях и дрожи, густо изливаясь и пачкая белыми струйками свой живот и грудь Чонгука. Чонгук не сдерживается почти сразу же, обильными потоками изливаясь в кулак и пачкая ладонь Тэхёна между длинных пальцев. Тэхён рухает вперёд, на колени, срываясь с лица Чонгука, и падает грудью на его живот, безвольный, трясущийся, залитый собственным и чужим семенем. Он не может совладать с собой в это мгновение, а его дыхание больше походит на рыдания, булькая и вырываясь в воздух с отчаянием. Чонгук тут же обхватывает его, переворачивает, прижимает к себе и своей сильной груди. Его лицо сейчас мокрое, сияющее, губы опухшие и покрасневшие. Он даже не пытается вытереться, давая Тэхёну понять: «Я не брезгую». Он с нежностью целует его влажные волосы, лоб, веки, шепча хриплые, бессвязные слова. — Мой хороший… мой дерзкий, прекрасный лисёнок… Всё, всё, я здесь, я держу… Так дрожишь, детка… Тэхён не отвечает. Он жалобно всхлипывает, прижимаясь к нему, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле и голове. Он полностью опустошён, разрушен, сломлен, разобран на атомы, а теперь собран вновь. Всё, что в нём есть жёсткое, колючее, защитное, сейчас абсолютно стёрто, сожжено в этом огне невероятной любви. Чонгук молча обнимает его, тоже содрогаясь от оргазма. Он накрывает их одеялом и прижимает Тэхёна к себе ещё ближе, тот же ластится послушно, прячась в крепкой груди своего мужчины. Ким вдыхает его аромат и приподнимается, укладываясь на Чонгука. Тэхён прижимается ухом к крепкой, влажной сейчас груди, слушая родной стук его сердца. Душа же Тэхёна сейчас совсем тихая, гладкая, засыпающая после бури. — Я сидел на твоём лице, — тихо выдыхает в кожу мужчины. Чонгук мягко смеётся, отчего его грудь вибрирует под ухом Тэхёна. — Да, и это было великолепно. Лучший вид с моего ракурса. — Он… твой сын… сказал… — Тэхён запинается. — Забудь, что он сказал. Не надо вспоминать моего сына в нашей постели, — голос Чонгука становится твёрдым. Он не резок, не агрессивен. — Он говорил о каком-то мифическом «отце», об образе типичного мускулинного гомофобного мужчины. Он не знает меня и не знает нас, а здесь, в этой реальности, — он целует влажную макушку Тэхёна, — ты имеешь право сидеть у меня на лице, на сердце, на всей моей жизни, хоть на шею ко мне залезь и свесь свои очаровательные ноги, потому что это твоё единственное и неповторимое место. Тэхён закрывает глаза. Боль, страх, усталость от этого дня и Кёнсо — всё это существует где-то там, на периферии. Здесь же, в центре его жизни, в этом тёплом, безопасном круге его рук, существует нечто большее: доказательство любви. Доказательство того, что его любят не вопреки, а именно за эту сложность, за эту способность быть дерзким для мира и абсолютно покорным, жаждущим существом — для одного единственного мужчины. — Спасибо, — шепчет он, уже почти во сне. — Не за что, лисёнок, — отвечает Чонгук, и его губы снова ласкают его волосы. — Ты — моя привилегия и моя награда. И в тишине ночи, под мерный стук ноябрьского дождя за окном, они засыпают — сплетённые, цельные, нашедшие друг в друге смысл существования и создавшие язык, на котором только они могут говорить о своей любви во всей её немыслимой полноте. Язык, на котором лисёнок фырчит своему мужчине о своей бесконечной любви, а тот отвечает всеобъемлющей покорностью и нежностью.
