Глиняный мальчик

Расул был первым мужчиной, с которым мать Андрея пробыла дольше полугода. Андрей привык к ее романам и перепадам за свои 18 лет: первый месяц горящие глаза и эйфория, а потом — недели рыданий в подушку. Почему-то упорно связывалась с женатиками и ждала какого-то чуда. Расул был свободным 36-летним мужчиной, с восточными корнями и очень сильным, физически и морально. Так его охарактеризовала мать. Он был обрусевшим, религии не придерживался. У него была своя Квартира в Краснодаре, куда он и позвал жить Марго. Естественно, с Андреем. Марго этому очень обрадовалась, съемную тянула с трудом, особенно когда пришла пора оплачивать Андрею колледж. А Андрей чувствовал тревогу перед переездом. И ещё вину. За то, что не может помогать матери, всё таки уже совершеннолетний. Мужик! Ну как, мужик... Громко, наверное, сказано. Тело не хотело вытягиваться, оставалось подростковым. Губы пухлые, как у девчонки. Глаза огромные, как у бэмби. Еще и копна каштановых кудрей завершала мягкий образ. А кудри он срезать не хотел - ему совсем не шло. В приложении менял себе образы и чуть не умер от смеха, когда подставил себе на фото брутальную лысину. Так вышло, что они переехали к Расулу в его отсутствие. Он на две недели уезжал к родственникам, оставил ключи. У Марго кончался срок оплаченной аренды квартиры, и пришлось им самим тягать сумки и пакеты. Без помощи "сильного физически и морально". Андрея радовало то, что район менять не пришлось. Тут и бывшие одноклассники тусуются, и колледж в пешей доступности. За эти пару недель он хорошо обжился в этой трёшке. Радовался собственной комнате. Наконец-то не на кухне спать, как в той квартире! Холодильник постоянно гудел, Андрей никогда не высыпался. Так ему было классно и уютно на новом месте, что он уже и забыл, что тут есть хозяин. И он скоро приедет. И возможно, Андрею станет дискомфортно. Конечно, хотелось бы, чтобы это был мировой мужик. Но судя по описаниям матери и странным фразам, типа "будь терпеливым, не вступай с ним в полемику", характер у новоиспеченного отчима был так себе. Перед его приездом тишина в квартире была особой, звенящей. Андрей прислушивался к этому звону, лежа на спине и глядя в потолок. Пятнышко на потолке принимало очертания то дракона, то острова, то просто оставалось пятном. Его внутренний мир всегда был таким — фантазийным, состоящим из полутонов, музыки в наушниках и линий в блокноте. Туда он выливал свои чувства через эскизы и зарисовки. —он уже где-то близко, Андрюша, причешись, — голос матери из коридора прозвучал как щелчок хлыста. Он вздрогнул, хотя ждал этого. Встал, поправил мягкие кудри, которые никак не хотели лежать «как у порядочного парня», а вились, как им вздумается. Большие карие глаза в отражении зеркала смотрелись испуганно. «Как у лани», — сказала однажды одноклассница, и он запомнил. Андрей бессознательно поджал губы, пытаясь придать лицу более твердое выражение. Не вышло. Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Сердце Андрея упало куда-то в тапочки. Интересно, почему не открыл ключом? Он вышел в коридор, когда мать уже открывала. И замер. Расул заполнил собой весь дверной проем. Не потому что был гигантом, а из-за ауры плотной, неоспоримой физической массы. Широкие плечи в темной куртке, коротко стриженные волосы, твердый, лишенный сомнений взгляд. Он вошел, как хозяин. Как инспектор, оценивающий свою территорию. Его глаза скользнули по прихожей, по лицу матери (короткая улыбка), а затем уперлись в Андрея. Взгляд был холодным, сканирующим. Он прошелся по кудрям, по тонкой шее, по свободной серой кофте, по узким джинсам. В этом взгляде не было ни любопытства, ни одобрения. Была сверка. Оценка. И — Андрей почувствовал это кожей — разочарование. — Ну вот, познакомьтесь, — голос матери зазвенел фальшивой бодростью. — Андрюша, это Расул. Расул, это мой сын. Андрей почувствовал, как губы его сами собой растягиваются в нервную, робкую улыбку. Он сделал шаг вперед, чтобы поздороваться. Расул не двинулся с места. Он протянул руку, но его жест был не столько приглашением к рукопожатию, сколько демонстрацией, как должна выглядеть мужская рука. Большая, с широкими костяшками, ладонь, на которой даже в полумраке прихожей были видны старые шрамы. — Ну здравствуй, Андрей, — произнес Расул. Его голос был низким, грудным. Имя в его устах звучало как-то по-новому, обрезанно, без уменьшительно-ласкательного «Андрюша». Андрей протянул в ответ свою руку — узкую, с длинными пальцами пианиста. Его ладонь исчезла в руке Расула. Рукопожатие не было крепким, оно было… подавляющим. Контролирующим. Расул не сразу разжал пальцы, задержав его кисть на долю секунды дольше необходимого. Его глаза прищурились. — Хлюпик, — тихо произнес он. Но не как оскорбление, а как констатацию. Диагноз. — Рука как у девчонки. Он отпустил кисть. Андрей почувствовал, как по его спине пробежал противный холодок. Стыд. Неконтролируемый, всепоглощающий стыд. Он отпрянул, спрятав руку за спину, будто обжегся. — Расул, ну что ты, — слабо попыталась возразить мать, но в ее голосе не было силы. Была извиняющаяся улыбка. «Мой мальчик не такой, как надо, прости его», — говорила эта улыбка. — Ничего, — Расул снял куртку, вешая ее на вешалку. — Исправимо. Парню как раз не хватает мужской руки. Будем работать. Его взгляд снова упал на Андрея. Он посмотрел на него как на задачу. Вызов. И во взгляде этом была непоколебимая уверенность в том, что он, Расул, имеет полное право эту «работу» проводить. Вот так знакомство, подумалось Андрею. Он себе это представлял совершенно по-другому. — К чаю все готово, — сказала мать, спеша в кухню, в свою зону комфорта, оставляя сына один на один с новой, холодной реальностью в прихожей. Расул прошел мимо Андрея, слегка задев его плечом. — Разгони сон, — бросил он через плечо. — Завтра подъем в шесть. Начнем с зарядки. Приведу тебя в форму. Дверь на кухню закрылась за ним. Андрей остался стоять один в полутемной прихожей, сжимая в кулак ту самую, «девчачью» руку, на которой еще чувствовалось жгучее, унизительное прикосновение. В ушах гудело. В голове мелькали обрывки: «хлюпик», «работать», «приведу в форму». А самое ужасное, что тело, предательское тело, отзывалось на эти слова не только леденящим страхом, но и темным, запретным, стыдным интересом. Как будто кто-то тронул ту самую потаенную струну, о существовании которой он раньше не знал. Струну, которая вибрировала от одного только звука чужой, неоспоримой власти. Он понял, что его старый, хрупкий мир только чт о дал трещину. И трещина эта угрожала дойти до самого его ядра.