Глиняный мальчик

Солнце еще только собиралось подняться над их спальным районом, когда железная хватка встряхнула Андрея за плечо. — Подъем. Шесть часов. Сейчас я покажу тебе, как начинается день мужчины. Голос Расула был хриплым ото сна, но в нем не было и тени сомнения. Андрей, с трудом разлепив веки, увидел над собой не размытый силуэт, а четкую, собранную фигуру. Расул был уже в спортивных штанах и простой футболке, обтягивающей мощный торс. От него пахло мятной зубной пастой и чем-то другим, резким, мужским. Андрей, еще вялый и теплый, кощунственно вырванный из объятий морфея, попытался было пробормотать что-то, но Расул одним движением сорвал с него одеяло. — Я сказал — подъем. Ноги на пол. Ты не принцесса, чтобы валяться. В его тоне звучала живая, почти горячая нетерпеливость. Как у мастера, который видит перед собой испорченный, но потенциально годный материал и жаждет сразу взяться за работу. Через десять минут Андрей, еле переводя дух, стоял посреди гостиной в пижаме. Расул, излучая энергию, которая казалась неиссякаемой, демонстрировал упражнение. — Смотри! Глубокий присед! Спина прямая! — его голос гремел в тишине спящей квартиры. Он сам выполнил движение с мощной, хищной грацией. Мускулы играли под тканью. — Теперь ты. И чтобы я не видел эту… изящность. Андрей попытался. Ноги дрожали, спина скривилась. — Что за поза? — взорвался Расул. Он быстрыми шагами подошел, хлопнул Андрея ладонью по пояснице. Удар был не болезненный, но унизительно громкий, властный. — Здесь должен быть стержень! Железо! Что ты скрючился? Его лицо пылало искренним раздражением. Раздражением от беспомощности, от несоответствия. Он дышал горячо, и его глаза, темные и острые, сверлили Андрея. — Еще раз! И если осядешь, как мешок, будем считать до ста! Андрей замер, чувствуя жар от того шлепка и от близости этого разгневанного мужчины. Стыд накатил волной, горячей и тошнотворной. В нём обнажилось что-то твердое и пугающее. Каждый резкий окрик, каждый властный жест, этот вспыхивающий, как сухой хворост, гнев — всё это било не только по его самолюбию, но и по тем самым потаенным струнам. Его тело отозвалось предательским напряжением в самом низу живота. Он ненавидел это. Ненавидел Расула сейчас. И ловил каждый его жест, как зачарованный. После сорока приседаний, больше похожих на мучительную пляску, Андрей стоял, обливаясь потом, сердце колотилось о ребра. Расул оценивающе смотрел на него, руки на поясе. Гнев его утих, сменившись чем-то вроде сурового удовлетворения. — Видишь, можешь, когда заставляют, — произнес он уже спокойнее, но в голосе все еще звенела сталь. — Мужчина не имеет права быть слабым. Слабость — позор. Для себя, для матери, для будущей семьи. Ты меня понял? Он подошел вплотную. Андрей почувствовал запах его кожи — горячей, соленой. Взгляд Расула был тяжелым, физически ощутимым. — Я… понял, — прошептал Андрей, отводя глаза. — Не понял. Ты пока не почувствовал, — возразил Расул. Его большая рука снова легла на плечо Андрея, но теперь не для удара, а для жесткого, массирующего сжатия. Это был жест наставника, старшего, хозяина положения. — Я здесь, чтобы ты почувствовал. Чтобы в твоих жилах закипела настоящая кровь, а не лавандовый раф. Он отпустил плечо и повернулся к окну, где пробуждалась ранняя заря. — Душ. Холодный. Три минуты. Чтобы проснулась не только голова, но и дух. Когда он говорил о «духе», в его голосе звучала неподдельная, глубокая серьезность. Он не играл в тирана. Он верил в это. Верил в свою правоту, в свой долг, в свои методы. И эта огненная, живая уверенность была страшнее любой расчетливой холодности. Андрей, дрожа от напряжения и непонятного возбуждения, поплелся в ванную. За его спиной Расул громко, с силой раздвигал шторы, наполняя комнату утренним светом. Казалось, он своим присутствием и волей раздвигал и границы этого маленького мира, втискивая его, Андрея, в новые, тесные и неудобные рамки. Стоя под ледяными струями, Андрей плакал. От унижения, от бессилия. От понимания того, что привычный мир рушится. Но даже сквозь рыдания его тело помнило тяжесть того взгляда и жаркую вспышку гнева в глазах Расула. И помнило слишком остро, слишком постыдно хорошо. Можно уйти. Но куда? Где взять деньги? Ему стало противно от собственной беспомощности. Наверное, Расул прав. Нужен стержень. Железо. ***** Контроль не ограничился этой утренней зарядкой. Отчим, как ядовитый плющ, начал постепенно оплетать каждый уголок жизни Андрея. На третий день Расул вошел к нему в комнату без стука. Андрей вздрогнул, отрываясь от книги. Он сидел на кровати, поджав ноги, и это, как он мгновенно понял по выражению лица отчима, уже было провинностью. — Что читаешь? — Расул протянул руку. Не за просьбой, а за отчетом. Андрей молча протянул томик. Это были стихи, переводы японских трехстиший. Расул взял книгу, как берут улику. Перелистал, презрительно щелкая страницами. Его губы сложились в жесткую складку. — Хокку? — Он выговорил слово с нарочито грубо, превратив его во что-то нелепое. — Луна, сакура, тоска. Бабья философия. От этого мужества не прибавится. Будешь читать биографии. Полководцев. Изобретателей. Людей дела. Он отшвырнул книгу на кровать, будто она была грязной. Взгляд его скользнул по полкам, уставленным фантастикой, сборниками по искусству, партитурами. — И музыку эту твою… — Расул ткнул пальцем в колонку Bluetooth, стоявшую на столе. — Это нытье электронное. Выключи. Мужской голос должен звучать четко. Слушай военные марши. Или старые рок-группы, где в голосах сила есть. А лучше — тишину. В тишине лучше думается. Андрей чувствовал, как сжимается в комок его внутренний мир. Его убежище подвергалось тотальному разграблению. Он молчал, стиснув зубы, но взгляд его, полный немого ужаса и ненависти, говорил больше слов. — Встань, — скомандовал Расул. — Покажи шкаф. Это было уже слишком. Личное, интимное пространство гардероба. — Зачем? — вырвалось у Андрея, и голос предательски дрожал. Расул повернулся к нему медленно, как тяжелый танк. Его глаза не вспыхнули гневом, а, наоборот, сузились, стали опасными и холодными. — «Зачем»? — он повторил слово, сделав его смешным. — Потому что я так сказал. Потому что в этом доме я отвечаю за порядок. И за то, чтобы ты не ходил, как… — он задержался, подбирая определение, но видимо решил сжалиться. — Показывай. Дрожащими руками Андрей открыл створки шкафа. Внутри висели его вещи: свободные свитера, тонкие рубашки, несколько футболок с принтами из аниме, узкие джинсы, один черный кардиган, который он особенно любил за мягкость. Расул шагнул вперед и, не церемонясь, начал перебирать вещи. Его большие, грубые руки сметали нежные ткани, как бульдозер. — Это что? — он выдернул кардиган. — Бабья кофта. В помойку. — Нет! — крикнул Андрей, инстинктивно хватая за рукав. — Это подарок! Сила, с которой Расул дернул ткань на себя, чуть не повалила Андрея с ног. — Подарок? — фыркнул Расул. — Значит, дарили дрянь. Нечего цепляться за хлам. — Он швырнул кардикан в угол, на пол. Жест был настолько оскорбительным, что у Андрея потемнело в глазах. Футболки с персонажами полетели следом. «Детские сопли». Узкие джинсы были осуждены молча, просто отброшены в сторону с таким видом, будто они заразные. — Завтра поедем, купим нормальные вещи. Темные, простые, из хорошей ткани. Чтобы сидели, как надо, а не обтягивали, как… — он снова не договорил, но взгляд его, скользнувший по фигуре Андрея, был красноречивее любых слов. Затем Расул заметил на полке небольшую фарфоровую статуэтку — изящного олененка, которого Андрей купил на блошином рынке. Без слов, одним движением, Расул взял ее и, подойдя к окну, распахнул его. — Нет! — закричал Андрей, бросаясь вперед. Но было поздно. Расул высунул руку в проем и разжал пальцы. Андрей услышал, как далеко внизу, во дворе, что-то мелко и звонко разбилось. Звук был таким тихим в городском шуме и таким оглушительным в его душе. Он замер, глядя в пустую руку Расула, потом в окно. В горле встал ком. Слез не было. Был ледяной, абсолютный ужас. Это было уже не воспитание. Это было уничтожение. Расул захлопнул окно, вытер руки, будто испачкался. — Сентиментальность — роскошь для слабых. Для сильных память — здесь, — он ткнул себя кулаком в грудь, где билось сердце. — А не в безделушках. Убери здесь. Чтобы через час сияло. Потом пойдем, гвозди забивать учиться. Надо полку в гараже починить. Он повернулся и вышел, оставив за собой воздух, пропитанный запахом его одеколона, силы и тотального разрушения. Андрей стоял посреди разгромленной комнаты. Он посмотрел на свои руки — тонкие, бесполезные. Посмотрел на осколки своего мира, разбросанные по полу и кровати. А затем его взгляд упал на дверной проём, в котором скрылась спина этого чудовища. И в самой глубине, под толщей ужаса, ненависти и отчаяния, снова шевельнулось то темное, липкое, стыдное чувство. Чувство, рожденное абсолютной, беспрекословной властью одного человека над другим. От того, как легко кто-то может войти и сломать все, что тебе дорого. И назвать это заботой. Он медленно опустился на колени перед разоренным шкафом и механически начал складывать уцелевшие вещи. Вид любимого порванного кардигана вызвал почти физическую боль. Но самая страшная боль была внутри. Потому что часть его, та самая потаенная, порочная часть, наблюдала за этим разгромом не только со страхом, но и с каким-то извращенным восхищением перед силой, которая его учинила.