Love is being stupid together

***

Ледовая арена «Кентавров» гудела, как гигантский раскалённый улей. Ослепительные прожектора выхватывали из полумрака белизну льда и цвета формы хоккеистов «Оттавы» и вспышки красных фонарей за воротами. Когда-то пустовавшие трибуны теперь были сплошным морем лиц, шарфов и надрывных голосов. Приход Ильи Розанова и Шейна Холландера вдохнул в команду не просто мастерство, а душу. Они стали её нервом и сердцем. Молодые игроки, глядя на них, учились не просто пасам и броскам, а особой алхимии взаимопонимания, где взгляд значил больше, чем окрик. Шейн с его проницательным, аналитическим умом был прирождённым стратегом, тихим архитектором побед на тренировках. Но истинное волшебство случалось в матчах, когда он выходил в паре с Ильёй. Их связка была похожа на идеальный танец на лезвиях коньков — интуитивная, молниеносная, неудержимая. Их жизнь за пределами льда текла по накатанным, бережным рельсам. Илья, с присущей ему целеустремлённостью, продолжал свои сессии у Галины, кропотливо разбирая завалы прошлого, чтобы надёжнее выстроить настоящее. Шейн был его тихой гаванью, его непоколебимым «тылом». В его присутствии исчезала тревога, а мир обретал ясные и спокойные очертания. Но хоккей — игра беспощадная. За несколько дней до Рождества, в жёстком, нервном матче с «Монреалем», случилось неизбежное. Столкновение у борта, неестественный выворот, резкая боль, пронзившая голень. Илья, стиснув зубы, дотерпел до сирены, но в раздевалку его уносили, не позволяя ступить на ногу. Диагноз — растяжение связок. Выбывание на месяц, не меньше. — Ну и зачем нужно было выпендриваться с силовым приёмом? — голос Шейна в больничной палате звучал сдавленно, будто он сам носил в горле ком ледяной ваты. Он стоял у койки, сжимая в руках бумажный стаканчик с остывшим кофе, которого так и не притронулся. — Это же монреальские крысы, — скривился Илья, откинувшись на подушки. Боль затуманивала взгляд, но в нём все ещё тлел знакомый огонь. — Я им того случая с тобой так и не простил. Да и… старая бостонская привычка — «Монреалю» ни сантиметра не уступать. — И к чему это привело? Надолго? — Шейн подошёл ближе, и Илья увидел в его глазах ту самую, давно знакомую тревогу, которую он так ненавидел вызывать. — Месяц. От силы. Пустяки, — Илья махнул рукой, пытаясь натянуть на лицо беззаботную улыбку. Она получилась кривой. — Зато у «Оттавы» будет шанс оценить нового капитана в моё отсутствие. — Тренер ещё ничего не объявлял, — пробормотал Шейн, отводя взгляд к заледеневшему окну. — Да брось, — Илья фыркнул. — Кто, если не ты? Иначе как бы ты смог покомандовать мной, когда я вернусь? Шейн вернулся к своему мужу, провел рукой по его острому подбородку, на котором выступала щетина и наклонился, чтобы поцеловать Илью. Дверь приоткрылась, и в палату, смущённо кашлянув, просунулся Хейден, лучший друг Шейна. — Когда-нибудь я к этому привыкну, — заявил он, замирая на пороге. — Когда-нибудь ты перестанешь скрывать, как тебе нравится подсматривать, как я целую твоего лучшего друга, — парировал Илья, и на его лице наконец появилась искренняя, озорная ухмылка. — Надо было попросить Джей-Джея ударить тебя покрепче, придурок, — Шейн закатил глаза, но в углу его губ дрогнула улыбка. Такой, родной и безнадёжный, был их вечный диалог. Хейден, кряхтя, протянул Илью огромный букет ирисов и гербер. — От Джекки. Велела быстрее вставать. — Эх, а я-то думал, ты наконец осознал свою скрытую сущность и у нас будет тройничок, — вздохнул Илья театрально. — Шейн, в следующий раз поддержи мужа сам, — Хейден бросил умоляющий взгляд другу. Шейн в ответ легонько шлёпнул Илью по здоровому плечу. — Ай! За что? Я же калека! — А за то, что дразнишь его. Мы же сто раз говорили. Следующие матчи Илья пропустил, но на последний матч перед Рождеством с Вашингтоном приехал наблюдать с трибуны, среди ревущего моря болельщиков. Было странно и непривычно быть частью этой стихии, а не её центром на льду. Но в этом была своя горько-сладкая поэзия. Видеть, как стадион содрогается от рёва «ХОЛ-ЛАН-ДЕР!», наблюдать, как Шейн, с синей буквой «С» на груди, ведёт команду, взрывает игру, забивает… Это ранило профессиональное самолюбие, но согревало душу чем-то бесконечно более важным. Гордость распирала грудь, горячая и щедрая. Вечером, после особенно яркой игры с «Вашингтоном», где Шейн оформил хет-трик, Илья не выдержал. Он взял телефон. Лили: Если я выведу из строя того, кто в капитанской форме, этим вечером… Слишком уж соблазнительно ты выглядел сегодня. Джей: Придурок. Джей: Но да, форма мне к лицу. Наконец-то все увидели, кто здесь истинный капитан. Лили: Проверим твою выносливость, мистер Капитан. Джей: Уверен, это ты будешь умолять меня забить ещё. Они встретились в номере Шейна в отеле. Та самая тишина, что наступает после грохота трибун, была между ними густой и звонкой. Шейн вышел из ванной, закутанный в белый плюшевый халат, с каплями воды на висках. Илья стоял у панорамного окна, спиной к нему, наблюдая, как огни Вашингтона мерцают, словно рассыпанное по бархату ночи ожерелье. — Вид из твоего номера получше моего, — не оборачиваясь, сказал Илья, и в его голосе проскользнула наигранная обида. — Непорядок. Капитану все льготы? Шейн тихо подошёл, обвил руками его талию и прижался губами к влажной от пара коже между лопатками. — Капитану — лучший номер. Не завидуй. Скоро вернёшься, и все лучшие виды будут твоими. Илья резко развернулся в его объятиях. Его движения были по-кошачьи быстрыми, несмотря на травму. Он прижал Шейна спиной к холодному стеклу, и тот вздрогнул от контраста температур. — Если я сейчас стяну этот халат, — прошептал Илья, губы в миллиметрах от его уха, — пол-Вашингтона увидит, какая у капитана прелестная, соблазнительная попа. — Кажется, я сегодня сделал хет-трик, — парировал Шейн, и его дыхание спёрлось. — Мне полагается особая награда. Кто-то перед игрой не на шутку меня… мотивировал. Их поцелуй был не началом, а продолжением — того напряжения, что копилось на льду, в переглядываниях через стекло ограждения, в этих дурацких смс. В нём был вкус победы, пота и тоски. Шейн откинул голову назад, прислонившись к стеклу, и тихо застонал, когда рука Ильи скользнула под халат. Ладонь, шершавая от мозолей, обхватила его уже твердеющее возбуждение, и Шейн потерял дар речи. Илья медленно опустился на колени. Мир сузился до полосы ковра, до белого халата, который он раздвинул, и до сокровенной, интимной теплоты перед ним. Он не торопился. Его губы, влажные и мягкие, лишь скользили по напряжённой коже, оставляя прохладные следы. Язык выписывал медленные, ленивые круги, исследуя каждый изгиб, каждую пульсирующую вену. Он прижимался щекой к его внутренней поверхности бедра, вдыхая чистый, знакомый, сладковатый запах тела и мыла — запах Шейна после душа, запах дома после долгого дня. — Илья… — имя сорвалось с губ Шейна прерывисто, почти молитвенно. — Отсоси уже, ну пожалуйста… Илья поднял взгляд. Его глаза, обычно такие ясные и насмешливые, теперь были тёмными, бездонными, полными обожания и голода. Он медленно, демонстративно высунул язык и провёл им от самого основания, мимо тугой мошонки, до алой, влажной головки. Задержался там, обвил её, пососал нежно, и только потом, с глубоким, довольным вздохом, принял его в рот полностью. Ощущение было оглушительным. Горячая, шелковистая влага, упругое нёбо, язык, работающий с хирургической точностью и поэтической нежностью. Шейн смотрел сквозь полуприкрытые веки, как ресницы Ильи лежат на скулах, как работают его скулы. Зрелище было настолько откровенным и прекрасным, что перехватывало дыхание. — Боже… Ты… король этого дела… — выдохнул он, когда Илья глубоко взял его, и головка коснулась задней стенки глотки. Но Илья погружался в процесс глубже, чем просто физически. Его разум плавился от власти, от доверия, от этой абсолютной близости. Он хотел вобрать в себя всего Шейна, весь его сегодняшний триумф, всю его усталость, всю его любовь. — Стой… Подожди, — Шейн положил руку ему на голову, пальцы вплелись в волосы. — Я не хочу… не сейчас. Иди ко мне. Они переместились на огромную кровать, скидывая с себя остатки одежды. Илья потянулся к тумбочке, за смазкой. В тишине номера щёлкнул колпачок. Он выдавил прохладную каплю на пальцы, и его прикосновения вновь обрели ту неторопливую, исследовательскую нежность. Один палец, смазанный, плавно скользнул между ягодиц, лаская напряжённое кольцо мышц. Другой рукой он в то же время щипал и поглаживал затвердевший сосок на груди Шейна. А своим членом, на который он нанёс смазку, он медленно терся о его бедро, оставляя влажные, липкие полосы. — Ты сводишь меня с ума, — шёпот Ильи был густым, как мёд. Он прижимался губами то к щеке, то к шее, вдыхая его запах, теперь смешанный с ароматом возбуждения. Шейн тонул в этом каскаде ощущений. Он выгибался, цеплялся пальцами за мощные плечи Ильи, отвечал нестройными, прерывистыми поцелуями. Его мир сузился до прикосновений этих рук, до этого голоса, до этого взгляда. — Хочу тебя… — прошептал он, и губы его обожгло от этих слов. — Хочу снова почувствовать вкус твоей спермы. Это признание, такое откровенное и порочное, стало последней искрой. — Шейн… — простонал Илья, и его терпение лопнуло. Он мягко перевернул мужа на спину, а затем устроился рядом. Шейн, понимая его без слов, забросил ногу ему на плечо, когда губы Ильи вновь сомкнулись на его члене. Но этого было уже мало. — Может, уже трахнешь меня? — голос Шейна был хриплым от желания. Не дожидаясь ответа, он перевернулся на живот, приподняв бёдра и широко разведя ноги в немом, откровенном приглашении. Илья нанёс смазку обильно. Блестящие капли упали на простыни. Он пристроился сзади, и гладкая, горячая головка его члена упёрлась в расслабляющийся вход. — Давай… сам, — прошептал Илья, сдерживаясь из последних сил. Шейн, обхватив себя за ягодицы, медленно, с наслаждением, стал насаживаться на него. Глубокий, протяжный стон вырвался из его груди. — О, Боже… Мой любимый момент, — выдохнул Илья, нависая над ним, опираясь на руки. Он начал двигаться — сначала медленно, почти лениво, погружаясь в сладостную, тугую глубину. Он наклонился, проводя языком по выступающим позвонкам на спине Шейна, чувствуя, как под кожей дрожат мышцы. — Удобно? — спросил он, меняя угол. Шейн лишь крякнул в ответ, потеряв дар речи. Его мир сузился до этого наполнения, до этого ритма. Илья постепенно ускорялся, и тихие, ласковые движения сменились яростным, страстным напором. Звук шлепков кожи о кожу, громкое хлюпанье смазки, срывающиеся, беспорядочные стоны Шейна — всё слилось в дикую, прекрасную симфонию. Пальцы Ильи впивались в его ягодицы, удерживая, помогая, обладая. — Ты… в порядке? — успел выдохнуть Илья, сам уже на грани. В ответ он услышал лишь сдавленное, гортанное: «Д-да… ах…» — Хорошо, — беззвучно прошептал Илья, запрокинув голову, отдаваясь волне нарастающего экстаза. Он почувствовал, как тело Шейна под ним начинает содрогаться в преддверии оргазма, и звучно шлёпнул его по упругой плоти. — Хочешь, чтобы я кончил тебе в рот? — его голос был низким, хриплым от страсти. Шейн в ответ соскользнул с него и в одно движение развернулся. Он устроился между ног Ильи, и его губы, влажные и жадные, вновь обхватили его член. Он сосал его с такой благоговейной нежностью, словно это было священнодействие. Его язык ласкал, губы плотно обхватывали, а руки гладили внутреннюю поверхность бёдер. Шейн постанывал, двигаясь в такт, на грани своего собственного предела. Но, почувствовав, что Илья близок, он замедлился. Обхватил ствол рукой и стал водить чувствительной головкой по своим губам, смотря снизу вверх в глаза любимому — глазам, полным обожания, темноты и безграничного доверия. — Я сейчас… — предупредил Илья, и его тело напряглось. Этого хватило. Шейн, с криком, содрогаясь, достиг собственного пика, проглатывая его, а затем, ещё несколько раз, тщательно, дочиста облизывая Илью, словно боясь упустить последнюю каплю этого союза. Они рухнули на простыни, сплетённые, дышащие в унисон. В комнате пахло сексом, смазкой и их общим, неповторимым запахом. Через некоторое время Илья, всё ещё глядя в потолок, спросил тихо, с искренним, детским любопытством: — Почему тебе… нравится её вкус? Шейн повернулся к нему, прижался губами к его грудной клетке, прямо над сердцем. — Не знаю, — прошептал он в его кожу. — Думаю, дело не во вкусе. А в том, что это — часть тебя. Самая сокровенная. И я хочу принять её всю. Без остатка.

***

Рождественский вечер отступал медленно, словно нехотя растворяясь в тёплом сумраке комнаты, где пахло корицей, хвоей и воспоминаниями. Дом родителей Шейна дышал покоем, наполненный отсветами гирлянд и эхом недавнего смеха. Они остались ночевать. Комната Шейна, хранившая следы его взросления — зарубки на косяке, следы от плакатов на обоях, — теперь приютила их обоих, стала тихой пристанью. Шейн стоял у кровати, озадаченно разглядывая пёстрое покрывало. На нём буйствовали оранжевые тигры в изумрудных джунглях. — Мама…, — вздохнул он, поправляя подушку. — Они вернулись из Кении и теперь видели мир через призму сафари. Юна говорит, что тигры заряжают энергией. В дверном проёме, озарённый мягким светом ночника, возник Илья. Он прислонился к косяку, скрестив на груди мощные, привыкшие к нагрузкам руки. В его взгляде плескалась беззвучная, тёплая усмешка. — Энергии, говоришь? По-моему, тут её на десятерых. Не многовато ли хищников для одной спальни? — его голос, обычно чёткий и командный, теперь звучал приглушённо-ласково. — Формально — один, — парировал Шейн, отбивая угол простыни. — Остальные нарисованные. Хотя… — он мельком бросил взгляд на Илью, на его уверенную, расслабленную позу, — в моей постели и правда давно поселился один тигр. Настоящий. С очень цепкими лапами. — Ой, только не начинай про лапы, — Илья притворно смутился, но глаза выдавали радость. — Мы же в гостях у твоих родителей. Приличные люди, Рождество. — Это ты пристал с допросом про фауну, — Шейн сдержанно улыбнулся. Илья подошёл ближе. Его движения были плавными, лишёнными спортивной резкости. Он взял край одеяла из рук Шейна, и их пальцы ненадолго встретились. — Дай-ка я. Ты всегда делаешь бугор посередине, — его руки, сильные и точные, легко расправили ткань, создав идеально ровную поверхность. В этом простом жесте была такая супружеская, обжитовая нежность, что у Шейна ёкнуло сердце. — Ну вот, — прошептал Шейн, глядя на застеленную кровать. — Полный комплект. Я, ты, и этот полосатый компанейский дух с материнским подарка. Три тигра. Твой намёк на Рождественское чудо, кажется, сбылся. — Мой намёк? — Илья приподнял бровь, обнимая Шейна за талию. — Это ты только что сравнил меня с диким зверем. Кто тут кого соблазняет, а? — Ты, — беззастенчиво ответил Шейн, погружаясь в его объятия. — Всегда ты. Кстати… мама в полном восторге. От подарка. Йога с альпаками? Илья, это гениально и безумно. Где ты такое откопал? — Реклама выскочила, когда искал тур в Швейцарию, — пожал плечами Илья, прижимаясь щекой к его виску. — Подумал — ей понравится. Видел, как она загорелась, рассказывая про слонов. Она счастлива? — Безмерно. Говорит, ты единственный, кто понимает её новую «звериную душу». Папа только косится, боится, что следующее — сафари-тур на все выходные. Они притихли, слушая, как в дом погружалась тишина. Потом Илья осторожно высвободился из объятий. — Кстати, о подарках. Я ведь тебе ещё не отдал свой. — Я думал, мой подарок — это тот шлем, который ты уже неделю с гордостью демонстрируешь, хотя я его терпеть не могу, — буркнул Шейн, но в его тоне не было раздражения, лишь застарелая, привычная тревога. — Это был прекрасный, заботливый подарок. Я его ценю. А это… — Илья наклонился к своей дорожной сумке, стоявшей у стены. Он достал оттуда не коробку, не свёрток, а плотную папку-скоросшиватель цвета слоновой кости. Передал её Шейну. — Это другое. Папка была увесистой, деловой на вид. Шейн взял её, почувствовав прохладу гладкой поверхности. Он развязал аккуратные завязки и открыл. Внутри, под прозрачными файлами, лежали не рисунки и не билеты. Это были документы. Анкеты. Бланки заявлений. Распечатанные памятки и рекомендации. На самом верху — подробная брошюра «Школа приемных родителей: первый шаг к семье». Некоторые поля были уже аккуратно заполнены знакомым, твёрдым почерком Ильи. Сердце Шейна замерло, а потом забилось с новой, странной силой. Он молча листал страницы, глаза скользили по строкам: «порядок ознакомления с личным делом ребёнка», «требования к жилплощади», «график занятий». Он смотрел на Илью, потом снова на бумаги, будто проверяя реальность. — Я долго думал, — начал Илья, его голос прозвучал тихо, но очень чётко в ночной тиши. — Что я могу подарить человеку, у которого уже есть всё? А потом понял, что это «всё» — наше. Но оно может стать… больше. Теплее. Шумнее. Мы провели время у Хейданов, и я смотрел на их кухню, заваленную фломастерами и деталями лего… И я не чувствовал паники, Шейн. Я чувствовал… тоску. По чему-то, чего у нас ещё нет. Он сделал паузу, глядя, как Шейн касается пальцем строчки «возрастные группы детей». — Я всё узнал. Всё изучил. Нам нужно только пройти эту школу. Она здесь, в городе. Есть вечерние группы. И пройти её. Вместе. А потом… когда мы будем готовы — не завтра, не через месяц, может, через год, после ещё одного Кубка… У нас уже будет на руках этот документ. Разрешение. Возможность. Право стать папой и папой для кого-то маленького, кто очень ждёт. Мы сможем обрести наше маленькое счастье. В любой момент, когда скажем «да». Шейн не мог отвести глаз от папки. Он видел в ней не бюрократию, а мост. Мост из этой уютной комнаты с тиграми на постели — в будущее, где на полу будут валяться игрушки, а в ванной — стоять неуклюжий пластиковый стул. Он видел себя, читающего сказку. Видел Илью, терпеливо завязывающего шнурки на маленьких ботинках. Видел, как их любовь, огромная, как океан, переливается через край, чтобы напоить другую, только зарождающуюся жизнь. Слёзы подступили к горлу, горячие и щемящие. Он попытался что-то сказать, но смог лишь беззвучно шевельнуть губами. Потом поднял на Илью влажный, сияющий взгляд. — Ты… — голос сорвался. Он кашлянул. — Ты постоянно находишь способы разбить моё сердце на ещё большее количество кусочков, чтобы потом собрать его заново — больше и крепче. — Он потянулся к нему, прижимая папку к своей груди, а другой рукой обнимая Илью за шею. — Это самый безумный, самый ответственный и самый прекрасный подарок. Илья прижался к нему, и его щека была влажной от слёз Шейна. — Мы никуда не бежим, — прошептал он в его волосы. — Мы просто… прокладываем путь. Чтобы, когда придет время, он был для нас открыт. — Я люблю тебя, — выдохнул Шейн, целуя его в висок, в щёку, в губы. — И я уже люблю наше будущее. Всё, каким оно будет. Они стояли так, посреди комнаты, где детство Шейна стало историей, а их общее настоящее — твёрдой почвой под ногами. Папка с документами лежала между ними на кровати, рядом с оранжевыми бумажными тиграми. Не как приказ, а как обещание. Как тихая, уверенная нота в рождественской симфонии их жизни — нота, из которой когда-нибудь, в свой срок, родится новая, чистая мелодия.