Love is being stupid together

Шейн собирал игрушки, разбросанные по дому, — следы маленького урагана по имени Алекс. С тех пор как в жизни Ильи и Шейна появился еще один «мужчина», забот стало выше крыши.Илье, чья жизнь раньше измерялась перелетами и графиками чужих городов, теперь всё труднее давались отъезды. Каждый сбор чемодана стал похож на отрыв по живому. Раньше его ждал дом — теплый, пустой и терпеливый. Теперь его ждала Вселенная, хрупкая и новая, балансирующая на доверии шестилетнего мальчишки. Ему было шесть, и за его плечами уже лежала целая маленькая жизнь-одиночество: детдом, тихие вопросы без ответов и рождение, которое стало не началом семьи, а ее концом. Психологи, строгие и сочувствующие, предупреждали: в таком возрасте дети уже не просто ищут любовь, а с опаской проверяют ее на прочность, помня боль утраты. Первые полгода стали для всех троих временем притирки душ, с ночными страхами и молчаливыми вопросами в больших глазах. Алекс плохо спал в своей комнате, пахнущей свежей краской и новой мебелью. Чаще он засыпал, уткнувшись в теплую спину Ильи, только что вернувшегося с тренировки и пахнущего льдом, потом и далекими городами. Самым сложным, как поняли Шейн и Илья, было не накормить или одеть, а вживить в сердце мальчика тихую, непоколебимую уверенность: это — навсегда. Твой смех здесь нужен. Твои слезы здесь вытрут. Тебя не вернут. И они шли к этому не спеша, маленькими, осторожными шажками, как по тонкому весеннему льду. — Когда вернется папа? — Посчитай на холодильнике Мальчик, поджав губы в серьезной гримасе, шустро убежал на кухню. Шейн, улыбаясь, слушал доносящиеся оттуда звуки: цоканье магнитика по поверхности, задумчивое сопение и сбивчивый шепот: «Один… два… э-э-э…». Положив последнего плюшевого стегозавра в плетеную корзину, он потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки после долгого дня, и направился к сыну. — Ну что, великий математик, докладывай обстановку, — присел рядом с ним на корточки. — Еще вос… восемь, — Алекс поднял на него глаза — Точно! И завтра утром, как только проснёмся, мы закрасим один из них самым синим маркером. И их станет на одного меньше. — Ура! - Алекс сложил руки в форме знака “рок” сильно радуясь, так сильно порой напоминая Шейну в своих действиях Илью. Между Алексом и Ильей с первой же встречи вспыхнула какая-то дикая, бунтарская связь. Илья, сам большой ребенок, часто нарушал установленные Шейном правила, позволял мальчику слишком много и баловал его так, что у того от восторга кружилась голова. Шейн же только ворчал, скрывая улыбку, и делал вид, что злится. Злился он не на баловство, а на предчувствие сложных вечеров, когда после отъезда Ильи перевозбужденного Алекса будет не уложить, и его капризы будут горьким эхом недавнего веселья. Но были в этом новом мире и якоря, тихие ритуалы, что скрепляли их троих прочнее любых слов. Каждый вечер, когда Илья был дома, они вдвоем с Алексом зарывались в большой диван, укрывались одним пледом и смотрели мультик. Алекс медленно опускал ресницы, его дыхание выравнивалось, и он засыпал, прижавшись щекой к груди Ильи. Тот осторожно, как самую большую драгоценность, относил его в кровать. Шейн пару раз из темноты коридора замечал, как ресницы мальчика тайно трепещут, выдавая, что он еще не уснул, но никогда, ни единым словом, не нарушал эту святую, хрупкую традицию. А когда эти двое выходили на простор лужайки, чтобы погонять мяч, или устраивали в доме безумные догонялки с визгом и хохотом, это было слияние двух ураганов. Их энергия, звонкая и безудержная, сметала на своем пути все: и порядок, и тишину, и Шейново спокойное, взрослое равновесие. Илья в шутку величал Шейна «строгой мамочкой», и в этом была доля правды. Для Шейна, человека системы и заботы, были важны безопасность, предсказуемость и тихая польза. Даже игры должны были быть развивающими. И Алекс, к удивлению, с радостью включался в этот упорядоченный мир: он мог часами лепить из пластилина фантастических существ с десятью лапами или, встав на свою личную табуретку-трон, с важным видом «помогать» Шейну на кухне, посыпая будущий пирог горой сахарной пудры. А потом мальчик открыл для себя динозавров. И Шейн, для которого «увлечься» означало «изучить предмет досконально», погрузился в палеонтологию с головой. Несколько вечеров подряд он штудировал статьи, выписывал сложные названия на карточки и заучивал периоды мезозойской эры.  Илья, наблюдая за этим с усмешкой, однажды с печальным вздохом заявил: — Я вижу, я был лишь временной заменой. Тебя окончательно покорило стадо доисторических ящеров. — Хочешь сказать, ты ревнуешь? — Шейн отложил книгу с иллюстрацией тираннозавра и улыбнулся. — Определенно нет, — Илья с грацией крупного хищника вскочил на кровать, заставив пружины прогнуться. — Я просто объективно больше, сильнее и, прости уж, красивее любого из твоих вымерших уродцев. — Если бы ты был динозавром… — начал Шейн, притворно задумавшись и глядя в потолок. — То что? — В одно мгновение Илья накрыл его собой, ловко перевернув и зажав в крепких объятиях так, что Шейн оказался сверху, но полностью в его власти. — То ты был бы Прекраснозавром, — выдохнул Шейн, чувствуя тепло его тела. Илья широко, по-мальчишески улыбнулся. — Интригует. И какие у этого вида были бы боевые характеристики? — О, это редкий и удивительный вид. Во-первых, они ослепительно, почти несправедливо красивы. Во-вторых, они страстно обожают… — Канаду! — по-детски выпалил Илья. Шейн лишь приподнял бровь, изображая строгость. — Что? Я люблю Канаду! — За что? — У нас что викторина? — отвратительно пошутил Илья. Шейн, собравшись с силами, ловко поменял их позиции, сев на Илью верхом и мягко, но неоспоримо прижав его запястья к подушке над головой. — Ты вечно и нарочно всё передергиваешь! — В передергивании я виртуоз, — в глазах Ильи заплясали те самые знакомые, бесовские искорки. — А во-вторых, — продолжил Шейн, игнорируя его, — из-за ослепляющей красоты они часто не замечают, какие же они порой невыносимые придурки. И, наконец, Прекраснозавры известны особыми тактическими умениями. Например… — Например, — перебил Илья, понизив голос до бархатного шепота, — они могут так искусно отсосать Веснушкозавру, что тот потеряет дар речи и кончит быстрее, чем вымерли их настоящие собратья. Шейн фыркнул, не в силах сдержать смех: — Веснушкозавр? Серьезно? — А что? Здорово, что ты так легко принимаешь свою видовую принадлежность. Да, кончать быстро — это твоя уникальная эволюционная особенность как Веснушкозавра. — Ты абсолютно, катастрофически невыносим! Шейн наклонился, чтобы запечатать его насмешливый рот своим поцелуем. Илья улыбался прямо в его губы, и это раздражало до дрожи и в то же время сводило с ума. Каким-то волшебным, гибким движением Илья вырвал одну руку и крепко, властно схватил Шейна за упругую, знакомую по каждому изгибу задницу. Тот не смог сдержать тихого, сдавленного стона, потерявшегося в их поцелуе. Да, с появлением Алекса эти мгновения украденной близости стали редкими и оттого еще более жгучими… — Папа, я покакал! Голос, доносящийся из-за двери, сработал как ледяной душ. Они оторвались друг от друга синхронно, как марионетки, и в унисон повернули головы к источнику звука. — Держу пари на тысячу баксов, что это тебя, — прошипел Илья, его дыхание было прерывистым. Шейн же лишь хитро, по-кошачьи сузил глаза и начал медленный, театральный отсчёт про себя: раз… два… три… — Папа Илья, я покакаааал! — новый, более настойчивый и нетерпеливый клич не оставил сомнений. — Иду, дорогой мой! — Илья стремительно выскользнул из-под Шейна, словно его вытолкнула пружина. У самой двери он обернулся. Шейн лежал, заложив руки под голову, с самым самодовольным, сияющим лицом победителя. — Ты знал! Ты специально молчал! — Самые легкие и приятные деньги в моей жизни, дорогой, — рассмеялся Шейн, провожая его в дверной проем долгим, счастливым взглядом.  В течение следующей недели каждый их день начинался с одного и того же священного ритуала. Ранним утром, когда солнце только окрашивало край неба в персиковые тона, Алекс, еще в пижаме, торжественно подбегал к холодильнику. Шейн доставал синий маркер — тот самый, «самый-самый синий», — и маленькая рука, накрытая большой и надежной ладонью, старательно закрашивала очередной бумажный квадратик. Цифра уменьшалась, а в доме, казалось, росло осязаемое, сладкое ожидание.  Когда до возвращения Ильи оставалось всего два дня, в их дом, как всегда, ворвался свежий ветерок в лице Юны и Дэвида. Приезд бабушки и дедушки для Алекса был сродни маленькому празднику — с объятиями, привезенными гостинцами и безоговорочным вниманием. Пока Дэвид, добродушно кряхтя, опускался на ковер в гостиной и безропотно погружался в доисторический мир, выслушивая подробный рассказ о различиях аллозавра и карнотавра, Юна направилась прямиком на кухню к Шейну. — Во сколько сегодня игра у Ильи? Через сорок минут, если я не ошибаюсь? — Мам, — Шейн покачал головой, но углы его губ дрогнули. — Ты ужасно плохо делаешь вид, что не знаешь расписание его команды наизусть, включая выездные матчи в другом часовом поясе. Она расцвела широкой, смущенной улыбкой, выдававшей ее с головой. — Да. Я его обожаю, — выпалила она без тени раскаяния, принимаясь разгружать овощи. — Даже не знаю, что в тебе больше, — вздохнул Шейн, с любовью посматривая на мать. — Хоккей или Илья. Ты явно слишком увлечена и тем, и другим. — А Алекс? Сильно скучает без него на этой раз? Шейн задумался, ритмично шинкуя салат. Лезвие ножа отстукивало по доске мягкий, медитативный такт. — Скучает. Но я прошу Илью созваниваться каждый день, и, слава богу, он сам проявляет столько инициативы, что мне иногда даже завидно становится. Пару дней назад, представляешь, звонили аж три раза. Видимо, в скучном отеле в Каролине ему не хватало нашего шума, — в его голосе зазвучала нежная гордость. — Но это и к лучшему. Им важно укреплять эту связь сейчас, каждую минуту. Они так редко видятся... Для Ильи это тоже большое испытание — быть папой на расстоянии. — Не переживай ты так! — Юна махнула рукой, словно отгоняя его тревоги. — Он прекрасный папа. Алекс его обожает, это видно невооруженным глазом. Всё наладится, сынок. Дети — это вам не просто так, они сердцем чувствуют, где любовь настоящая. — Хотел бы и я иногда слышать, что я хороший папа, — вдруг фыркнул Шейн, изображая обиду, но в его глазах светилась игра. — А то все лавры, похоже, достаются только действующей хоккейной звезде. Я тут кормлю, учу, укладываю, а фаворит — всё равно он. Юна расхохоталась, звонко и заразительно, и вдруг бросилась к нему, обхватив его голову и прижимая к своему плечу. — Ой, моя бука надулся! Ну-ка иди сюда, мамин жадина! — Их мини-возня, начавшаяся с попытки Шейна вырваться, мгновенно переросла в безудержную щекотку. Шейн, смеясь до слез, пытался увернуться. — Ты у меня самый лучший мальчик! Самый талантливый! Самый красивый! Самый-самый ответственный и заботливый папа на свете! Слышишь? На шум веселой борьбы в кухню влетел Алекс, за ним не спеша следовал Дэвид, с улыбкой наблюдая за картиной. — Бабушка, что ты делаешь? — удивленно спросил мальчик, широко раскрыв глаза. Юна, не отпуская Шейна, который прижался к ней, как в детстве, с улыбкой объяснила: — Твой папа Шейн просто решил, что я люблю его меньше, чем папу Илью. Пришлось срочно восстанавливать справедливость. Алекс повернулся к подошедшему деду и с серьезностью мудреца констатировал: — Дедушка, ты был прав. Бабушка всегда шутит не смешно. — Ой, да идите вы все! — засмеялась Юна, наконец отпуская слегка помятое, но сияющее от смеха лицо сына. За обеденным столом воцарилась теплая, шумная атмосфера. Однако главным событием вечера стала, конечно же, игра. Телевизор в гостиной замер в ожидании. Шейн, Дэвид и Юна устроились на диване, погружаясь в знакомый, захватывающий мир: лед, скорость, отточенные движения. Алекс же, казалось, оставался в своем собственном измерении. Он сидел на полу, среди зеленого ковра, изображавшего джунгли, и водил своими пластиковыми тираннозаврами и трицератопсами в немой эпической битве, будто совершенно не обращая внимания на экран. — Сынок, отвлекись ненадолго, — мягко позвал его Шейн. — Давай все вместе поддержим папу. Он должен чувствовать, что мы с ним, даже когда мы так далеко. Наша энергия ему поможет. — Папа сегодня забьет два гола и выйграет, — невозмутимо заявил Алекс, не отрывая взгляда от схватки стегозавра с птеродактилем. — Откуда такая уверенность, Ал? — с интересом спросил Дэвид, приглушив звук на пульте. Тогда Алекс отложил игрушки, подошел к полке под телевизором и с особой тщательностью поставил туда двух своих фаворитов: массивного стегозавра с грозным рядом пластиковых шипов и свирепого, хоть и небольшого, тираннозавра. — Папа Илья обещал. Он сказал, что забьет ровно столько шайб, сколько у меня сегодня самых любимых динозавров. Сегодня это вот они. Шейн подошел к сыну и присел на корточки, опустившись на уровень его глаз. Он помнил ту статью о воспитании: «Говорите с ребенком, глядя ему в глаза. Это мост между мирами». Теперь он чувствовал эту истину на себе. — И ты действительно думаешь, что у него получится? — тихо спросил он, заглядывая в эти серьезные, бездонные глаза. — Конечно! — глаза Алекса вспыхнули непоколебимой верой. — Он же еще сказал, что если забьет целых три или даже больше, то обязательно привезет мне того самого брахиозавра! Помнишь, того огромного, с длинной-предлинной шеей, которого мы видели в магазине в прошлый раз? Игра, как и предсказывала детская вера, прошла на одном дыхании. «Кентавры» в этот вечер были неподражаемы, слажены и стремительны, как единый механизм. На табло, под ликующие крики комментатора, менялись цифры, пока не застыл окончательный счет: 5:2. А Илья… Илья совершил настоящее чудо, свой очередной хет-трик. Три точных, красивейших броска, три шайбы, влетели в сетку ворот «Миннесоты» подряд. Каждый гол словно бы отдавался эхом не только на ледовой арене, но и в тихой гостиной, где маленький мальчик, забыв про игрушки, впервые за весь вечер поднял голову и застыл, глядя на экран, где его папу, сияющего и счастливого, обнимали товарищи по команде.  — Я же говорил —  уверенно произнес мальчик