Love is being stupid together

Время текло, как вода в тихой реке, унося с собой игровые сезоны. Прошло ещё два года, отмеченных на календаре победными овертаймами и горькими поражениями. «Кентавры» укрепили свою репутацию как стабильная, крепко сбитая команда, и в прошлом сезоне они добрались до заветного полуфинала Кубка Стенли, заставив болельщиков поверить в чудо. Но нынешний год оказался менее благосклонным: судьба нанесла жестокий удар, и основной вратарь получил серьёзную травму прямо в разгар чемпионата. Команда, лишившись своей последней надежды в воротах, не смогла набрать нужные пять очков и впервые за долгое время осталась за бортом розыгрыша главного трофея. Горькое послевкусие неудачи витало в воздухе ещё долго после финальной сирены. В одно такое утро, когда солнце только начало растапливать ночной иней на траве, Шейн решил устроить себе день тишины. Его телефон, обычно неумолчный, как роящийся улей, он оставил на веранде, решив отдохнуть от всего: от аналитики, переговоров, постоянного гула ожиданий. Он растянулся на спине на прохладной, ещё влажной лужайке, закрыл глаза и подставил лицо под ласковые лучи, вдыхая запах свежескошенной травы и земли. Покой длился недолго. Нарушил его не звонок, а быстрые, раздражённые шаги по деревянному настилу. — Если ты хочешь, чтобы Фара уничтожила мой телефон вместе со мной, прячась от неё здесь, — прозвучал возмущённый голос Ильи, — то у тебя отличная стратегия. Шейн приподнялся на локтях, щурясь от солнца. Илья стоял над ним, протягивая его собственный телефон, экран которого горел настойчивым белым светом — видимо, только что сброшенный, но готовый вновь зазвонить в любую секунду звонок от их менеджера, Фары. На его лице было написано ожидание и лёгкое недоумение. Шейн глубоко вздохнул, смиряясь с неизбежным. Покой кончился. Он поднялся, отряхнул с джинсов травинки и принял телефон. — Привет, Фар, — произнёс он, и в его голосе уже звучала усталая готовность к битве. — Скажи мне, Илья далеко отошёл? — тут же, без предисловий, спросила девушка, и в её обычно уверенном голосе слышалось нервозное напряжение. — Да, вернулся в дом, всё в порядке. — Тогда скажи мне, ради всего святого, — её тон набирал громкость и металлические нотки, — почему мне звонит Тренер Вибе и, словно между прочим, сообщает, что Шейн Холландер завершает карьеру, а я, как его менеджер, ни сном ни духом об этом?! Шейн снова вздохнул, на этот раз ещё тяжелее. Он знал, что начало всей этой волокиты с завершением карьеры принесёт не один такой разговор, полный эмоций и недоумения. Но знать и чувствовать — разные вещи. — Фар, послушай… — Ты же взрослый, адекватный мужчина! — перебила она, и в её голосе теперь звенела уже не злость, а скорее обида и растерянность. — Мы могли бы всё обсудить! Мы — команда! Мы могли выбить тебе другие условия контракта, если дело в деньгах! Если нужна была зарплата повыше — поговорили бы с клубом, обсудили бы бонусы! Почему в обход? — Фара, — Шейн говорил медленно, тщательно подбирая слова, стараясь вложить в них всю свою твёрдость. — Я принял это решение ещё в начале этого сезона. Оно очень взвешенное и обдуманное. И да, наверное, нужно было обсудить его с тобой первой. Ты права. Но сейчас… сейчас я настроен совершенно серьёзно. Это не импульс. — Но «Кентавры» сейчас находятся на пике! — настаивала Фара, её голос дрогнул. — Да, сезон был неудачным, травмы, стечение обстоятельств… Но это же не повод заканчивать! Ты в отличной форме, у тебя ещё столько впереди! Тишина в трубке затянулась. Шейн видел перед собой не экран телефона, а лицо Ильи в окне кухни, он видел дорожку, ведущую к дому, по которой однажды будет бежать не только Алекс. — Мы с Ильей… планируем завести ребёнка, — произнёс он наконец, и эти слова, впервые вылетевшие вслух за пределы их спальни, прозвучали тихо, но с невероятной весомостью. Ни его родители, ни Хейден с Роуз ещё не знали об этих планах. Эта тема витала между ними, как нечто логичное, ожидаемое, но неозвученное — сладкий, общий секрет, хранимый в самом сердце их дома. — О боже… Шейн, — голос Фары дрогнул по-другому, все нотки гнева и обиды в нём растворились, уступив место потрясению и внезапному пониманию. — Прости. Я… я не думала, что вы так… так серьёзно настроены. — Ребёнку будет нужно много внимания, — просто сказал Шейн, — А если мы оба будем активными игроками, то времени у нас совсем не останется. Я не хочу быть отцом по видеосвязи, Фар. — Илья… — осторожно начала она. — Он тоже планирует завершить? Шейн тихо усмехнулся, и в его голосе вернулась привычная тёплая ирония. — Фар, этот русский монстр, будь он неладен, будет играть ещё минимум пять сезонов, уж поверь мне. Его стихия — лёд, и он отсюда ещё не ушёл. А я… я хочу создать другую. Домашнюю. Они договорились встретиться через неделю, чтобы обсудить все финальные условия расторжения контракта. Положив трубку, Шейн ещё долго стоял на лужайке, чувствуя, как лёгкость от принятого решения смешивается с тяжёлым предчувствием большого разговора, который ещё впереди. Он пока ничего не сказал Илье. Это будет большой, шумный, эмоциональный скандал, как только его муж обо всём узнает. Но этот скандал, Шейн знал, станет лишь очередной ступенькой к чему-то большему.

***

Спустя пару дней после разговора с Фарой Шейн сидел на кухне за чашкой остывающего чая. Перед ним были разложены бумаги из школы приёмных родителей — не брошюры, а уже конкретные документы, анкеты, списки требований. Он вчитывался в каждый пункт, его лоб был слегка нахмурен. В этот момент с прогулки вернулись Илья и Аня, наполнив прихожую звуками сбрасываемых ботинок и радостного собачьего поскуливания. — Что это мы так активно изучаем? — Илья, пахнущий свежим воздухом и осенью, подошёл сзади, обнял его за плечи и звонко чмокнул в макушку. — Думаю, пока у нас есть время и силы, — Шейн откинулся на его грудь, жестом указывая на документы, — может, нам действительно пройти эту школу до конца? Получить сертификат. Чтобы быть… полностью готовыми. Что скажешь? Так прошёл месяц. Школа стала для них не просто курсом, а путешествием внутрь самих себя. Они узнали не только о детских травмах и возрастных кризисах, но и о своих собственных границах и страхах. Они встретились с удивительными родителями, чьи глаза светились особой, выстраданной мудростью; беседовали со специалистами — психологами, которые говорили о привязанности как о живом организме, юристами, объяснявшими тонкости тайн усыновления, врачами, мягко рассказывавшими о возможных последствиях пренебрежения. И они побывали в детском доме. Не на показной экскурсии, а на тихом, будничном визите. Запах казённой каши, скрип линолеума, десятки глаз, в которых застыли вопросы… Этот визит оставил в душе Шейна глубокую, немую царапину. И вот однажды, когда Шейн снова погрузился в изучение очередной папки, а Илья пытался разрешить очередной виртуальный конфликт своей лучшей подруги Светланы с её отцом, случилось маленькое, но знаковое событие. — Свет, ты опять поругалась с отцом? — голос Ильи прозвучал устало, но мягко, как тёплый плед, наброшенный на холодные углы недомолвок. Последние несколько месяцев он вольно или невольно стал заложником этой семейной драмы на расстоянии. Отец Светланы, старомодный и властный, всё настойчивее твердил о «сильном мужском плече» и «уходящем поезде», а она, свободолюбивая и яркая, лишь отчаянно отбивалась. — Он звонил тебе? — её голос в трубке стал настороженным, хрустальным, будто готовым треснуть от одного неловкого прикосновения. — Конечно. Ты же трубку не берёшь. Опять игнор. — Хотелось бы сказать, что мне жаль, что ты втянут в эту мышиную возню… Но, увы и ах, не буду, — она фыркнула, но в этом фырканье слышалась усталость. — Моё раскаяние закончилось вместе с его очередной тирадой про «поезд, который уходит». Мой поезд, между прочим, едет туда, куда я сама рулю. Пока Илья, уронив лоб на ладонь, вёл этот безнадёжный спор, Аня, движимая неистребимым охотничьим инстинктом, увлечённо что-то вынюхивала под диваном. Её пушистый зад торчал в воздухе, а лапы активно рыли ворс ковра. — Дай мне минутку, — пробормотал Илья, отодвинув телефон от уха. — Шейн! Глянь, что там Аня унюхала, а то сейчас диван разроет. Сверху послышались мягкие, неторопливые шаги. Шейн спустился со второго этажа, на ходу закатывая рукава простой серой футболки. Он молча присел на корточки рядом с собакой, мягко отодвинул её любопытную морду и заглянул в пыльное царство под диваном. — Всё в порядке, — донёсся его спокойный, слегка усталый голос, окрашенный привычным канадским акцентом. — Никаких запрещённых веществ. Только мишка. Он вытащил оттуда запылившегося плюшевого медвежонка, забытого детьми Пайков во время последнего визита. Аня, лишённая новой «добычи», обиженно хмыкнула, но её внимание мгновенно переключилось на старый добрый мячик, который Шейн ловко подбросил и откатил в сторону коридора. С радостным, гулким лаем собака помчалась в погоню. Шейн же остался на корточках, вертя в своих длинных, сильных пальцах игрушку. Но его взгляд, обычно такой живой, ироничный и цепкий, стал рассеянным, устремлённым в никуда. Медвежонок, с одним пришитым глазом-пуговицей и потёртым местом на боку, смотрел на него с немым укором. Тишина в комнате повисла густая, нарушаемая лишь далёким ворчанием Светланы в телефонной трубке и шуршанием мяча об паркет где-то вдали. — Илья? Ты ещё там? — донёсся голос подруги. — Да, я здесь, — автоматически ответил Илья, но его глаза были прикованы к Шейну. Он видел, как тот медленно, почти механически поднялся, сжав игрушку в руке так крепко, будто это был не плюшевый комочек, а тяжёлый, холодный камень, который он нёс в себе. Без единого слова, повернувшись, Шейн снова направился наверх, на второй этаж, в их кабинет. «Документы», — мелькнуло в голове у Ильи. Те самые папки из школы приёмных родителей, толстые, испещрённые официальными печатями и анкетами. Шейн изучал их с таким тщанием последние недели, будто готовился к сдаче самого важного экзамена в своей жизни. И каждый раз после этого погружения в чужие судьбы он становился тише, уходил в себя, как в скорлупу, точно так же, как сейчас. — Свет, мне нужно… перезвоню позже, ладно? — поспешно сказал Илья, почти не слушая её возражений, и положил трубку, почувствовав внезапный холодок тревоги под ложечкой. Он поднялся по лестнице, сердце его сжалось тугим, неприятным предчувствием. Дверь в кабинет была приоткрыта. Шейн сидел за большим деревянным столом, заваленным бумагами. Плюшевый медвежонок лежал на самом краю, будто немой свидетель или обвинитель. А перед Шейном была раскрыта та самая папка — не с теорией, а с живыми делами. Он не читал. Он просто смотрел на одну из фотографий в разделе — стандартное, официальное, бездушное фото ребёнка из базы данных. Мальчик. Лет шести. Серьёзные, не по-детски взрослые и пустые глаза смотрели в объектив, будто не ожидая уже ничего хорошего. Илья тихо подошёл, положил ладонь ему на напряжённое плечо. Шейн вздрогнул, но не обернулся. — Он… такой маленький, — проговорил Шейн наконец, и его голос звучал хрипло, словно сдавленно, с трудом выталкивая слова из горла. Он ткнул пальцем в текст анкеты. — Здесь написано… «плохо идёт на контакт», «склонен к тихим истерикам». Они пишут об этом, как о списке недостатков в описании товара. Сухо. Констатация факта. А он… — Шейн закрыл глаза, — он просто напуган до ужаса. Весь его мир — это одно большое «под диваном», где ты прячешь своего единственного, уродливого, но самого дорогого медвежонка, и то у тебя его могут в любой момент отобрать. Или выбросить. Или просто забыть. Илья присел рядом на корточки, обнял его за плечи, чувствуя, как напряжены и каменисты его мышцы. — Мы не отберём, — тихо, но очень чётко, будто давая клятву, сказал он. — Мы… мы будем теми, кто не боится залезть в это самое «под диваном». Не чтобы вытащить силой, а чтобы просто быть там с ним. Даже если там пыльно, темно и пахнет страхом. Даже если будет тихая истерика, когда он даже кричать не сможет. Даже если он не захочет говорить годами. Мы будем просто… быть. Шейн наконец повернул к нему лицо. В его глазах, таких обычно ясных и уверенных, стояла целая буря — бездонный страх, хрупкая надежда, оглушающая ответственность и та самая, детская, беспомощная растерянность. — А вдруг… вдруг мы не справимся, Илья? — Он произнёс это почти шёпотом, и это была, пожалуй, самая уязвимая, самая обнажённая фраза, которую Илья когда-либо слышал от этого сильного, непробиваемого человека. — Вдруг нашей любви… не хватит? Вдруг мы не сможем залатать эти дыры? Илья притянул его к себе, прижал лоб к его горячей виску, вдыхая знакомый запах его шампуня и чувствуя лёгкую дрожь в его теле. — Слушай меня, — сказал он твёрдо, глядя прямо перед собой, как будто обращаясь не только к Шейну, но и к тому мальчику на фотографии. — Мы — это мы. Это не я и ты по отдельности. Это — мы. И у нас есть не одно плечо, а целых два, на которые можно опереться. И эта дурацкая, смешная, иногда нелепая, но безумно сильная любовь — она и есть тот самый фундамент. Он выдержит. И этому мальчику его медвежонок больше никогда не понадобится прятать. Обещаю тебе. Он будет спать с ним в кровати. На нашей общей, большой, тёплой кровати. И будет знать, что утром мы оба будем рядом. Шейн глубоко, с судорожным вздохом вдохнул, и казалось, будто с его плеч свалилась невидимая, но невероятно тяжёлая ноша. Он обхватил Илью за талию и спрятал лицо у него в груди, в складках футболки. — Чёрт возьми… Ты слишком хорошо умеешь говорить именно тогда, когда это нужно, — пробормотал он, голос его был глухим, но в нём уже послышались просветы. — Это потому, что я говорю правду, — улыбнулся Илья, его губы коснулись волос Шейна. Он взглянул на плюшевого медведя, одиноко лежащего на столе. — И мы не одни. Юна и Девид нам помогут. Твои родители — прекрасные люди, они нас поддержат. Плюс, у нас всегда есть экстренная кнопка в виде Хейдена. Зачем ему четверо детей, если он не может поделиться с нами хоть каплей своего отцовского опыта, верно?

***

Следующим вечером, окутанным ранними осенними сумерками, парни приехали в дом Юны и Дэвида. Воздух в столовой был густым от ароматов жареного мяса и свежей выпечки, а в камине потрескивали поленья, отбрасывая на стены танцующие тени. За столом царило привычное, уютное оживление, но что-то в атмосфере чувствовалось — лёгкое напряжение, ожидание. — Илья, — голос Дэвида, обычно такой басистый и уверенный, прозвучал сдержанно, как будто он переступал через незримую границу. Он отложил вилку, и тихий стук ножа о фарфор умолк, придав его словам вес. — Я на прошлой игре общался с твоим тренером. Он… осторожно намекнул, что твой контракт в конце сезона ждёт пересмотр. И, судя по всему, изменения будут в сторону увеличения. — Да, — Илья кивнул, аккуратно ставя перед Юной тарелку, от которой поднимался лёгкий, соблазнительный пар от сочного, с розовой серединой стейка. — Он и сам со мной говорил. Обещал «серьёзные изменения к лучшему». Но все детали — позже. — Спасибо, сынок, — Юна коснулась его запястья, и её прикосновение, лёгкое, как дуновение, говорило больше любых слов. В её глазах светилась тихая, безмерная гордость. Тишина, наполненная лишь потрескиванием камина, повисла на мгновение, прежде чем Дэвид повернулся к своему сыну. Его взгляд был внимательным, изучающим. — Шейн, а у тебя как обстоят дела? Что говорит тренер? Насчёт контракта? Шейн, стоя у буфета, методично раскладывал по тарелкам зелёный салат с рукколой и рубиновыми зёрнами граната. Его движения были точными, почти автоматическими, но в этой автоматичности чувствовалась какая-то нарочитая сосредоточенность. — Я пришёл в команду позже Ильи, — начал он спокойно, сделав намеренную паузу, чтобы собраться с мыслями. Он поставил последнюю тарелку, вытер руки о льняное полотенце и наконец обернулся к столу. Его лицо, обычно озарённое либо лукавой усмешкой, либо сосредоточенной спортивной злобой, было непривычно спокойно, почти отрешенно. — Но… да. Я тоже инициировал изменения в своём контракте. Сам. — Какие изменения? — вопрос Ильи вырвался резко, раньше, чем он успел его обдумать или сгладить интонацию. Он замер с салфеткой в руке, почувствовав внезапный холодок в груди. Ни слова. Шейн не говорил ему ни слова об этом. — Я подумываю завершить карьеру, — произнёс Шейн чётко, не повышая голоса, и слова эти упали в внезапно воцарившуюся тишину столовой, как камни в гладкую, зеркальную поверхность озера, разбивая её вдребезги. Три пары глаз устремились на него. Дэвид замер, его густые брови почти слились в одну линию. Юна непроизвольно прикрыла рот ладонью, и в её глазах вспыхнуло неподдельное потрясение. Илья же почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое, как свинцовая гиря, сжалось и упало у него под рёбрами. Хоккей для Шейна был не просто работой или страстью. Это была его стихия, вторая кожа, язык, на котором он думал и дышал. Решение такого масштаба не могло родиться в одночасье. Оно зрело. И он, Илья, этого не заметил. — Дорогой… — первой нарушила оцепенение Юна, и её голос дрогнул, сорвался на полуслове. — Завершить карьеру? Но… ты же в такой великолепной форме! Ты только в самом расцвете сил! — Да, мам, — Шейн улыбнулся ей, и в этой улыбке была нежная, почти болезненная грусть и странная, зрелая, непоколебимая уверенность. — Именно потому, что я в форме. Чтобы уйти на пике, а не тогда, когда тебя будут списывать со счетов. Чтобы… чтобы оставить себе силы на что-то другое. Ещё один Кубок Стенли… — он медленно перевёл взгляд на Илью, и в его глазах было столько всего — и прощание, и надежда, и бесконечная вера, — это была бы славная глава. Но книга на этом не заканчивается. Пора перелистнуть страницу. Пора двигаться дальше. Илья молчал. Слова застревали в горле комом. Внутри у него всё переворачивалось, рушились планы, картинки будущего, которые он сам для себя рисовал: вот он, уже завершивший карьеру, ведёт за руку сына на матчи Шейна, кричит с трибун до хрипоты, ловит его взгляд после забитой шайбы — взгляд, полный любви и общего триумфа… А теперь эта картина рассыпалась в прах. Шейн уйдёт. Уйдёт первым. А он, Илья, останется один в этом вечном ледяном круговороте — сборы, перелёты, раздевалки, где каждый твой промах будут разбирать по косточкам, а победы праздновать без того единственного человека, ради чьей улыбки они и были нужны. — Шейн… — начал Илья, но голос его сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Шейн подошёл к столу, но не сел. Он облокотился на спинку стула, его взгляд, тёплый и твёрдый, скользил по лицам самых близких людей, будто ища в них опору для своих следующих слов. — Я знаю, что вы все думаете. Что хоккей — это моя жизнь. И вы правы. Он дал мне всё, — его голос окреп, в нём зазвучали низкие, сокровенные, нагруженные смыслом ноты. — Он дал мне билет из маленького городка в большой мир. Дал команду, ставшую второй семьёй. Дал адреналин, который заменял дыхание, и боль, которая учила стойкости. Дал тебя, — он посмотрел прямо на Илью, и в его глазах вспыхнул тот самый неугасимый огонь, от которого у Ильи всегда ёкало сердце и перехватывало дух. — Самого главного человека в моей жизни. И дал эту семью, этот дом, где меня всегда ждали, даже после самых тяжёлых, самых унизительных поражений. Он был моим путём к себе. Он сделал паузу, переводя дух, давая каждому впитать сказанное. — Но теперь у меня есть кое-что большее. Не важнее — большее. По объёму сердца, которое требуется. Я прошёл путь от мальчишки, гоняющего шайбу на замерзшем пруду, до мужчины, который готов стать отцом. И я хочу быть для этого ребёнка не голограммой на экране телевизора, не именем в спортивной колонке, которое он будет с гордостью или стыдом произносить в школе. Я хочу быть тем, кто встречает его из школы, завязывая ему шнурки по дороге. Кто сидит рядом, когда он делает уроки, и терпеливо объясняет дроби. Кто чинит сломанный велосипед не потому, что надо, а потому, что видит в его глазах надежду. Кто учит бросать первую шайбу — не ради будущей карьеры, а ради звонкого смеха и чувства победы над самим собой. Я хочу быть присутствующим. Полностью. Безраздельно. Каждый день. Юна тихо выдохнула, и на её ресницах блеснули слёзы — не печали, а глубокого, безмолвного уважения. Дэвид молча кивнул, его суровое, привыкшее к жёстким решениям лицо смягчилось, прорезалось морщинками понимания и гордости. — А ещё, — Шейн повернулся к Илье, и его взгляд стал не просто твёрдым, а почти приказным, каким он бывал только на льду в решающие секунды матча, — есть ты. У тебя всё получится. И Кубок Стенли будет твоим. Я в этом не сомневаюсь ни на секунду. Знаю, мы мечтали выиграть его вместе, на одном льду. Это была самая красивая мечта. — Он сделал шаг вперёд, взял Илью за руки, почувствовав в их крепких пальцах лёгкую, предательскую дрожь. — Но я хочу быть там, чтобы поддерживать тебя на этой последней, самой важной для тебя дистанции. Уже не на поле. А здесь. Дома. Всё будет как сейчас, только… только я буду по-настоящему свободен для тебя. Я буду готовить тебе эти твои странные, но более-менее полезные завтраки по утрам, даже когда у тебя будет отвратительное настроение после выездной игры. Я буду слушать тебя часами, когда тебе нужно будет выговориться, излить весь тот гнев и разочарование, что копится внутри. И я буду той самой нерушимой скалой, о которую ты сможешь опереться, когда весь мир будет требовать от тебя невозможного, когда ты будешь уставать и сомневаться. Я буду твоим тылом, Илья. Твоим абсолютным, надёжным тылом. Чтобы ты мог, не оглядываясь, не думая ни о чём, кроме игры, рваться вперёд и наконец взять то, что по праву твоё. Потому что ты это заслужил. Больше, чем кто-либо. В комнате воцарилась тишина, но теперь она была другой — не тяжёлой и гнетущей, а тёплой, плотной, пропитанной до самого основания осознанием и безграничной любовью. Илья смотрел на мужа, и тот ком, что сжимал горло, начал медленно таять, сменяясь волной такого сильного, такого всепоглощающего чувства, что ему казалось, он сейчас задохнётся от его интенсивности. Он видел перед собой не игрока, принимающего решение об уходе. Он видел архитектора, строителя, возводящего неприступную крепость для их будущего, для их семьи. Видел мужчину, который жертвует своей славой не ради славы другого, а ради общего завтра. Ради любви, которая оказалась больше льда, больше триумфа, больше всего на свете. — Ты… ты уверен? — наконец прошептал Илья, его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Ты не будешь потом жалеть? Скучать по льду, по этой… этой игре? — Буду, — честно, без прикрас ответил Шейн, и на его губах дрогнула искренняя, немного грустная улыбка. — Ужасно буду скучать. По свисту ветра на скорости, по хрусту льда под коньками, по этому особенному, ни с чем не сравнимому чувству, когда шайба входит в сетку именно от твоего броска. Но я буду скучать по нему здесь, — он приложил ладонь к своей груди, к тому месту, где билось сердце, — а не лёжа на массажном столе после очередной травмы. Мой новый матч, самая важная игра в моей жизни, начинается здесь. Дома. И я намерен выиграть её с самым разгромным, самым красивым счётом. Наш сын будет моим самым ценным трофеем. — Шейн… — Илья не нашёл других слов. Он просто поднялся, взял лицо Шейна в свои большие, сильные ладони, притянул его к себе и поцеловал — долго, глубоко, беззастенчиво, забыв обо всех вокруг. Это был поцелуй-обещание, поцелуй-благодарность, поцелуй-клятва. Это был поцелуй, который подводил черту под одной эпохой и открывал другую. — Ладно, — наконец выдохнул он, касаясь его лба своим, чувствуя тепло его кожи. — Готовься тогда. И когда я, в один прекрасный день, подниму над головой тот самый, блестящий, проклятый и такой желанный кубок… первым, кого я буду искать в этой безумной толпе, будешь ты. Только ты. — Я буду прямо перед тобой, — улыбнулся Шейн, и в его глазах, ещё влажных от нахлынувших чувств, снова заплясали те самые знакомые, озорные, живые искорки. — С нашим, уже наверное подросшим, сыном на плечах. И, возможно, с дурацкой, огромной, светящейся табличкой, на которой будет написано самыми большими буквами: «Я ЖЕ ГОВОРИЛ». И в этот вечер, за ужином, который остыл, но от этого стал только вкуснее, они строили планы. Не карьерные графики и тренировочные сборы, а семейные маршруты. Говорили о комнате для мальчика, о школах по соседству, о том, как лучше обустроить задний двор для игр. Стейк остыл, салат завял, но это было неважно. Совершенно неважно. Потому что в тёплом, янтарном свете кухни, под присмотром портретов предков и смешных детских рисунков Алекса, рождалось их новое, самое главное совместное достижение — решение любить, защищать и быть рядом, навсегда выбрав друг друга и то будущее, которое они отважно, дерзко и с бесконечной нежностью собирались создать втроём. А потом, возможно, и вчетвером. Лёд оставался позади. Впереди была жизнь. Через две недели на всё хоккейное сообщество обрушилась новость, гулкой, прощальной волной прокатившаяся от Оттавы до Ванкувера: Нападающий «Оттава Кентаврс», Шейн Холландер, объявляет о завершении профессиональной карьеры. Контракт игрока переходит в статус Reserve List Небольшое, сухое официальное заявление клуба взорвало спортивные медиа. Заголовки пестрели: «Холландер уходит на пике?», «Неожиданный удар по «Кентаврам»», «Где теперь искать замену?». Соцсети взорвались смесью шока, благодарностей и горячих споров. Фанаты выкладывали его лучшие голы — тот самый хет-трик в плей-офф два года назад, сейв, который спас матч, ту безумную драку, после которой он, улыбаясь разбитой губой, махал трибунам. Коллеги по лиге твитнули короткие, но весомые «Легенда» и «Буду скучать по нашей битве на льду». Пресса лихорадочно искала причины: неудачный сезон? Конфликт с тренером? Скрытая травма? Никто не знал настоящей причины. Никто не видел той тихой, наполненной смыслом сцены в их гостиной, когда Шейн, прочитав официальный релиз на экране своего теперь уже не такого нужного рабочего телефона, отложил его в сторону и просто обнял Илью, прижавшись лбом к его плечу.  — Страшно? — тихо спросил Илья, его пальцы переплелись с пальцами Шейна под пледом. — Странно, — честно ответил Шейн. — Как будто сбросил очень тяжёлые, но очень привычные доспехи. Тело помнит их вес, а его уже нет. Становится… легче. И немного ветрено. Он повернулся к Илье, и в его глазах не было и тени сожаления. Была лишь глубокая, спокойная уверенность и та самая, немножко озорная искорка. — Завтра, — сказал Шейн, — у нас первое официальное собеседование в агентстве по усыновлению. И я явлюсь туда без мыслей о вечерней тренировке. Впервые за несколько десятков лет. Я буду там на все сто. И это, — он крепче сжал руку Ильи, — и есть самая лучшая новость из всех возможных. Пусть остальной мир шумит. Наша главная игра только начинается. И я намерен быть в её основном составе.