Love is being stupid together

Пару лет спустя в их жизни наступила та самая, выстраданная тишина. Без чемоданных сборов в ночи, без ледовой пыли в волосах по утрам и без адреналиновой дрожи после игр. Илья официально завершил карьеру год назад. Их дом, некогда похожий на перевалочный пункт между аэропортом и ареной, окончательно укоренился, наполнился неспешными ритмами и новыми, мирными традициями. Сегодня Шейн улетел на пару дней — не на игру, а на деловую встречу по поводу новой благотворительной программы для детей из приёмных семей. Илья и Алекс остались вдвоём, и это тоже стало своего рода ритуалом — их «мужские выходные». Илья лежал в гамаке, растянутом на заднем дворе, и ловил редкие, тёплые лучи сквозь листву. Неподалёку Алекс гонял по лужайке их Аню, теперь уже седую на морде, но всё ещё готовую поучаствовать в игре, пусть и на пониженных оборотах. — Па-а-па! — Алекс, запыхавшийся, подбежал к гамаку, потянув за рукав. — Кажется, Аня устала со мной играть. Она всё время ложится. Илья, не открывая глаз, ухмыльнулся. — Она не просто устала, сынок. Она мудра. И ей, в отличие от некоторых, уже десять лет. Давай ей отдохнуть, силач. Алекс присел на корточки, погладив собаку по голове, и задумчиво посмотрел на Илью. — Кажется, мне нужен брат или сестра! У дяди Хэйдена и тети Джеки целых 4 ребенка . Им наверное тоже весело. Папа, когда у нас будет много малышей? Вопрос повис в воздухе, тихий и неожиданно серьёзный. Илья медленно открыл глаза, спустил ноги с гамака и встал. Он подошёл к сыну и присел рядом с ним на траву, чтобы быть на одном уровне. — Это… очень большой вопрос, Алекс. Мы с папой Шейном его так, подробно, не обсуждали ещё. Второй малыш — это не просто ещё один стул за столом. Ему нужно будет очень много внимания. Больше, чем щенку. Понимаешь? Алекс нахмурился, его брови, ставшие уже более выразительными, сдвинулись. Он выглядел не просто любопытным, а озадаченным. — Но я же уже взрослый, — заявил он с полной, десятилетней уверенностью. — Мне уже десять! Я могу помогать. Гулять с коляской. Или… или читать ему книжки. Я знаю много книжек про динозавров, они всем нравятся. Илья почувствовал, как что-то теплое и острое сжимает ему сердце. Он положил руку на плечо сына. — Знаю, что можешь. Ты у нас самый ответственный помощник. Но это решение должны принять все вместе. Как семья. Это как… как сыграть очень важный матч. Нужна подготовка, договорённость, чтобы все игроки были на своей позиции и готовы. — Значит, это как план игры? — уточнил Алекс, и в его глазах загорелся интерес стратега. — Мы можем его нарисовать? Расписать, кто что будет делать? — Можем, — Илья не смог сдержать улыбки. — Но сначала нужно обсудить это с папой Шейном. Когда он вернётся. — А ты что думаешь? — Алекс пристально посмотрел на него, и в этом взгляде была вся детская прямота. Илья задумался. Он смотрел на сына — на этого мальчика, который пришёл к ним с пустыми глазами и тихим голосом, а теперь спортил, задавал сложные вопросы и мечтал о младшем братишке или сестренке. — Я думаю… — начал он медленно, выбирая слова. — Что у нас с папой Шейном есть огромное счастье. И это счастье — ты. И если однажды это счастье вдруг умножится… то, наверное, это будет самое крутое, что с нами случится после того дня, как ты впервые назвал нас «папа». Алекс внимательно выслушал, а потом кивнул, как будто получил важную, но понятную информацию. — Хорошо. Значит, будем договариваться. А пока… — он оглянулся на Аню, которая, воспользовавшись паузой, мирно дремала на солнышке, — …может, просто почитаем Ане про динозавров? Ей, наверное, скучно одной. Илья рассмеялся, встал и потянулся, чувствуя, как приятно ноют мышцы спины — уже не от силовых приёмов, а от лежания в гамаке. — Давай. Только давай про травоядных. А то она ещё решит, что мы её на корм хищникам предлагаем. Вечер того же дня наступил мягко, окрасив небо над Оттавой в пастельные тона заката. Шейн вернулся домой с лёгкой усталостью делового человека, а не спортсмена — приятной, неглубокой. В воздухе витал запах чего-то вкусного, что Илья, судя по всему, приготовил на ужин. Алекс, встретив его у дверей, тут же выложил новость о необходимости семейного совета, но, будучи отправленным в душ, оставил интригу нераскрытой. — Что за совет? — спросил Шейн, заходя на кухню, где Илья снимал с огня сотейник с пастой. — Алекс говорит что-то про тактику и распределение ролей. У вас новые игры? — Что-то вроде того, — Илья обернулся, и Шейн увидел в его глазах ту самую смесь нежности и лёгкого волнения, которая обычно предвещала что-то важное. — Только кажется нам понадобятся пеленки. Шейн замер на полпути к раковине, чтобы помыть руки. Он медленно повернулся к мужу, приподняв бровь. — Продолжай. Я, кажется, отстал от повестки дня. Ужин прошёл в привычной, шумной атмосфере, где Алекс делился впечатлениями от дня, но взрослые ловили себя на том, что переглядываются поверх его головы — немой вопрос в глазах Шейна и чуть виноватое «поговорим позже» во взгляде Ильи. Когда Алекс, после долгих уговоров, наконец отправился в кровать (с условием, что «совет» состоится завтра с его участием), в доме наступила та редкая, ценимая тишина, когда слышно лишь тиканье часов и потрескивание поленьев в камине. Они устроились в гостиной — Шейн в глубоком кресле, Илья на диване, протянув ноги к теплу. — Так, — Шейн сделал глоток чая, отставив кружку. — Раскрывай карты. Какие пелёнки? Откуда вдруг? И при чём здесь стратегический план Алекса? Илья вздохнул, потирая ладонь о колено — жест, выдававший его лёгкое напряжение. — Он сегодня спросил, почему у Хэйдена четверо детей, а у него нет ни брата, ни сестры. Сказал, что он уже взрослый и будет помогать. Читать книжки, гулять с коляской… Шейн слушал, не перебивая. Его лицо было внимательным, без тени насмешки или немедленного отказа. — И что ты ответил? — Что это большое решение для всей семьи. Что нужно всё обсудить. Как план перед важным матчем. — Хорошая аналогия, — тихо улыбнулся Шейн. Он откинулся в кресле, глядя в потолок, будто разглядывая там невидимые схемы. Тишина затянулась, но была не неловкой, а насыщенной размышлением. — Ты… серьёзно об этом думаешь? — наконец спросил он, переводя взгляд на Илью. — Думаю, — честно признался Илья. — Последний год… он показал, что такое настоящий покой. Что у нас есть время. И силы. И этот дом, который иногда кажется слишком тихим, когда Алекс в школе. И… — он запнулся, подбирая слова. — И глядя на него, на того уверенного, счастливого мальчишку, которого мы растим… мне иногда кажется, у нас может получиться повторить этот… эксперимент. Любви, как оказалось, у нас ещё много. Шейн молчал, глядя на огонь в камине. Его лицо было непроницаемым, и Илья почувствовал, как в груди замирает. — Это невероятно страшно, — наконец тихо сказал Шейн. Он говорил не о страхе ответственности, а о чём-то более глубоком. — Помнишь эти первые полгода с Алексом? Эти ночи, когда мы не спали, боясь, что одно неверное движение, одно не то слово всё сломает? Что мы не справимся? — Помню, — прошептал Илья. — Каждый день. — И ты готов снова через это пройти? Илья поднялся с дивана, подошёл и присел на корточки рядом с креслом Шейна, взяв его руки в свои. — Готов, — сказал он твёрдо. — Но только если ты будешь со мной. Только если мы снова будем в одной команде. Как тогда. Как всегда. Шейн посмотрел на их сплетённые руки, потом поднял глаза на Илью. И в его серых, спокойных глазах Илья увидел не страх, а ту самую, знакомую, непоколебимую решимость, с которой Шейн когда-то возвращался на лёд в самом важном матче в их жизни. — У нас уже есть неплохой послужной список, — уголки губ Шейна дрогнули в намёке на улыбку. — Один общий Кубок Стэнли, один усыновлённый мальчик, который превратился в нашего сына… Думаю, мы справимся и со вторым. Облегчение, тёплое и всепоглощающее, волной накатило на Илью. Он прижал лоб к их соединённым рукам. — Значит… будем думать? Серьёзно? — Будем думать, — подтвердил Шейн, и его голос приобрёл деловой, но тёплый оттенок. — Со всеми бюрократическими кругами ада, собеседованиями, ожиданием… Это будет долгий матч. Может, год, может, больше. — Я знаю, — Илья поднял голову, и его глаза сияли. — Но у нас теперь есть опыт. И потрясающий сын в лице Алекса, который уже рвётся в помощь. Шейн наконец рассмеялся — тихо, счастливо, по-домашнему. — Тогда, кажется, завтрашний семейный совет будет историческим. Придётся объяснять нашему «взрослому» десятилетке, что младенцы — это не только книжки и прогулки, но и крики по ночам. — Он справится, — уверенно сказал Илья. *** — Знаешь, — начал Шейн, его взгляд был прикован к смеющемуся сыну. — Может, стоит снова рассмотреть вариант с агентством? Илья шёл рядом, его руки были засунуты в карманы. Он молчал несколько минут, обдумывая. — Это один путь, — наконец сказал он. — Проверенный. Но… я всё чаще ловлю себя на мысли о другом. О возможности иметь ребёнка, у которого будет часть твоих веснушек, например. Или моей упрямой челюсти. Шейн замедлил шаг, удивлённо взглянув на него. Эта тема раньше не поднималась так прямо. — Суррогатное материнство? — уточнил он, и в его голосе прозвучала не тревога, а скорее, сосредоточенность. — Это серьёзно. Совсем другой процесс. Дорого, сложно юридически… и эмоционально, особенно для Алекса. — Я знаю, — Илья остановился, повернувшись к мужу. — Но я изучал вопрос. У нас есть средства. У нас есть стабильность. И у нас есть желание. Я просто… я хочу увидеть, как твои глаза смотрят на меня из лица нашего малыша. Нашего с тобой, в самом буквальном смысле. Они договорились обсуждать это без спешки. Вечера за чаем превратились в стратегические сессии с ноутбуками и документами. Шейн, всегда практичный, тщательно взвешивал все «за» и «против» усыновления: они знали эту дорогу, её ямы и повороты. Они могли дать дом ребёнку, который в нём отчаянно нуждался. Но идея Ильи тоже пустила корни. Мысль о малыше, который будет нести в себе их обоих — светлые кудряшки Ильи и серьёзный, внимательный взгляд Шейна — казалась чудом. Главным камнем преткновения стал Алекс. Шейн, как всегда, думал о его благополучии в первую очередь. — Как он отреагирует? — спрашивал Шейн однужды поздно вечером, когда в доме стояла тишина. — Он наш центр вселенной. Не почувствует ли он себя… менее особенным? Если появится ребёнок «от папы и папы» в прямом смысле? Он может задаться вопросом о своём месте. Илья вздохнул. Этот страх жил и в нём. — Мы должны поговорить с ним. Честно. Как с равным. Ты прав. Мы должны быть уверены. Разговор с Алексом стал одним из самых важных в их жизни. Они усадили его за кухонный стол, отложили телефоны и сказали просто: — Мы думаем о том, чтобы наша семья стала больше. И есть разные пути. Нам важно твоё мнение. — начал Шейн. Алекс, теперь уже долговязый и рассудительный, выслушал. Он задавал умные, проницательные вопросы: «А будет ли мне с ним (или с ней) весело?», «А он будет знать, что я его старший брат и что нужно меня слушаться?», «А вы будете любить его так же сильно, как меня?» На последний вопрос Шейн ответил, положив руку ему на плечо: — Любовь — она большая и многогранная. Мы с папой Ильей будем дарить ее и тебе и малышу. Алекс обдумал это несколько дней. А потом за ужином заявил: — Я думаю, у вас должно быть два плана. План А: вы помогаете кому-то, как помогли мне. Это очень круто. План Б: вы делаете своего малыша. Это тоже круто, потому что он будет нашим на все сто. Но… — он сделал драматическую паузу, — если вы выберете план Б, я хочу, чтобы это была сестрёнка. У всех моих друзей есть братья. Скучно. Его детская прямота разрядила напряжение. Они рассмеялись, но его слова поселились в них. Идея девочки… Она казалась одновременно страшной и невероятно прекрасной. После долгих раздумий, бесед с психологами и между собой, они пришли к компромиссу, который удовлетворил их обоих. Они выберут путь суррогатного материнства, используя донорский материал, чтобы ребёнок был биологически связан с ними обоими — оплодотворение одной донорской яйцеклетки разделили пополам. Это был современный, почти научно-фантастический способ создать жизнь, которая будет в равной степени их обоих. А вопрос усыновления они оставили открытым — возможно, в будущем. Процесс был долгим, волнительным и наполненным благоговейным трепетом. Когда они нашли подходящее агентство и познакомились с удивительной, доброй и сильной женщиной по имени Лалой, которая согласилась стать их суррогатной матерью, всё стало реальностью. Шейн, несмотря на изначальные опасения, погрузился в процесс с присущей ему основательностью. Он изучал графики, читал книги о беременности, общался с Лалой, проявляя такую заботу и участие, что Илья смотрел на него с обновлённым восхищением. Страх за Алекса постепенно трансформировался. Они вовлекали мальчика в процесс на его уровне: показывали первые снимки УЗИ, где было лишь маленькое пятнышко, объясняли, как растёт малыш. Алекс, к их удивлению и радости, проявил огромный интерес. Он нарисовал картинку, как он качает на руках маленький свёрток, и приклеил её на холодильник. — Он будет готов, — как-то тихо сказал Илья, глядя на этот рисунок. — Он будет лучшим старшим братом на свете. День, когда на свет появилась Лилли-Джейн (Символ связи Ильи и Шейна), стал новым днём рождения для всей их семьи. Первый крик, первый взгляд смятенных, полных слёз счастья глаз… И первая встреча. Алексу разрешили зайти в палату одним из первых. Он подошёл к прозрачной колыбели, затаив дыхание. Лилли, завёрнутая в розовое одеяло, спала, сжав крошечные кулачки. — Она совсем крошечная, — прошептал он, не отрывая от неё глаз. — И у неё… папины волосы? — он указал на светлый пушок на голове младенца. — И папин характер, я не сомневаюсь, — улыбнулся Шейн, стоя рядом. — Но посмотри на её носик, — тихо добавил Илья, — и форму бровей. Это всё Шейн. И эти веснушки. Она чудесная Алекс осторожно, как великую драгоценность, протянул палец. Лилли во сне ухватилась за него своей малюсенькой ладонью. Глаза Алекса стали размером с блюдца. — Она держит меня, — сказал он с благоговением. — Привет, Лилли-Джей. Я твой брат Алекс. Я буду тебя защищать. И научу всему. В этот момент между детьми устаговилась невидимая связь. Алекс, как и обещал, стал её защитником, учителем и главным развлекателем. Он читал ей свои старые книжки про динозавров («Девочкам тоже надо знать науку!»), катал в коляске по саду, показывая ей каждую птицу и цветок, а когда она начинала плакать, первым бежал успокаивать, напевая смешную песенку собственного сочинения. Шейн, наблюдая за тем, как его сын — не чает души в этой маленькой девочке, чувствовал, как последние тени сомнений растворяются. *** Гостиная, поздний вечер. Лилли-Джейн, уже двухлетняя вихрь со светлыми кудряшками, наконец уснула, растянувшись на ковре. Шейн сидит в кресле, наблюдая за ней. Илья возвращается с кухни с двумя кружками чая. Илья, ставя кружку перед Шейном, присаживается на корточки рядом с дочерью: — Смотри-ка. Уснула, наконец-то. Наш маленький торнадо. Шейн вздыхает с облегчением: — Она сегодня была особенно… энергична. Вывела из строя всю стойку с игрушками и попыталась устроить джакузи в собачей миске. Я чувствую себя, как после овертайма. Илья, не отрывая взгляда от лица дочери, говорит с лёгкой усмешкой: — Зато посмотри на неё, когда спит. Просто ангел. И знаешь, что в ней самое ангельское? Он проводит пальцем по её щеке, не касаясь. Шейн приподнимает бровь: — Отсутствие способности к разрушению на ближайшие восемь часов? Илья качает головой, улыбаясь всё шире: — Веснушки. Видишь? Прямо здесь, на переносице. Совсем крошечные, золотистые. Это… твои точные копии. Шейн сначала улыбается, потом его выражение становится игриво-возмущённым: — Погоди-ка. Так вот что ты во мне всё это время ценил? Мои веснушки? То есть моё остроумие, непоколебимую выдержку, умение готовить ту самую пасту… всё это меркнет перед парой десятков пятнышек? Илья поднимает на него взгляд, и в его глазах танцуют озорные искорки. Он встаёт: — О, нет, дорогой. Я ценю в тебе многое. Например, твою способность паниковать, если полотенца в ванной сложены не по цвету. Или твоё фирменное ворчание, когда ты читаешь утренние новости. А ещё то, как ты выдавливаешь зубную пасту ровно с середины тюбика, сводя меня с ума… Шейн, стряхивая с себя притворное негодование, пытается скрыть улыбку: — Невероятно. Я — чемпион Кубка Стэнли, между прочим 4 раза, отец двоих замечательных детей… а мой муж выделяет мои веснушки и невроз по поводу полотенец. Илья подходит к его креслу, наклоняется, опираясь на подлокотники. Его голос становится тихим и бархатным: — Я выделяю всё. Каждую чёрточку. Каждую веснушку, которую могу найти. И особенно то, что находится под ними. И под этим свитером. Илья медленно поднимает Шейна и крепко обнимает его. Шейн закатывает глаза с полной капитуляцией: — Ага. Теперь мы подобрались к сути. Так и знал, что ты материалист. Илья, опуская руку, легонько, но звонко шлёпает Шейна по заднице через джинсы: — Самая лучшая часть моего чемпиона. И моя самая любимая. После веснушек нашей дочери, конечно же. Шейн вздрагивает от неожиданности, затем фыркает со смехом: — Невыносимый. Совершенно невыносимый человек. Иди сюда. Он тянет Илью за воротник футболки вниз, к себе, для короткого, счастливого поцелуя, нарушаемого их улыбками. Отрываясь, Шейн говорит: — Ладно. Пусть у неё будут мои веснушки. Но только если у неё будет твоя улыбка. Такая же бесстыдная и заразительная. Илья, целуя его ещё раз, уже серьёзнее, шепчет ему в губы: — Договорились. Полный микс. Наше лучшее. Они отрываются друг от друга, и их взгляды снова обращаются к спящей Лили.