Гавань

После выпуска из детдома жизнь Елены Синицыной текла своим плавным размеренным течением. Она не ударилась в айти, как Разумовский, и не предпочла армию, как Волков. Её судьба была приземленнее и тогда, в её восемнадцать, ещё расплывчатой и неизвестной. Из множества направлений, которые буквально бы определяли её дальнейшую жизнь и судьбу, она недолго думая выбрала кулинарию, как пальцем в небо, будто этот выбор не значил ничего серьёзного. Но окончив первый курс, появились первые сомнения и мысли, не ошиблась ли она. В её детских мечтах не было мыслей о копошении на замызганной кухне и едких парах, встающих от раскалённых конфорок. Как и все дети, она хотела скорее стать космонавтом или на крайняк пожарным. Но жизнь, сука, как ей и свойственно, распорядилась иначе. Идея пришла сама собой, и поворачивать назад уже не имело смысла.

***

Если так подумать, Лене нравилось готовить, в какой-то малой степени. В свои двенадцать она, будучи общительным и невероятно упрямым подростком, просиживала тихие вечера в каморке или на кухне со старой коренастой поварихой тётей Томой. Тома была под стать своей профессии, пухлой женщиной с вечно печальными глазами, как у загнанной лошади, и, по общественному мнению, бесконечно добрым сердцем. Почему-то только она, как казалось Лене, не делала одолжения сироткам с нарочито-угрюмой миной, как остальные «ведьмы» в белых халатах, и, кажется, даже любила свою работу. Поэтому стабильно пару раз в неделю, примерно к десяти, Лена выскальзывала из спальни и на цыпочках прокрадывалась на этаж ниже, к каморке, минуя часто пьяного охранника, спящего на табурете, и кабинет соцпедагога. Тома всегда встречала её одинаково радушно: с мягкой уставшей улыбкой и, если повезет, несколькими сладкими плюшками, которые оставались после ужина. Это Лена считала маленькой победой. Они подолгу сидели за столом, попивая чай и болтая, бывало, до глубокой ночи. Лена, с горящими азартом глазами, расспрашивала о жизни, о профессии, о всём, что интересно двенадцатилетней девчонке. И Тома, будучи одинокой женщиной за шестьдесят, лишь смиренно вздыхала и никогда не гнала нахалку, покорно изливая детскому уму свою жизнь, что больше напоминало исповедь. Она говорила об удачах и невзгодах, давала советы и с тем же мягким смирением выслушивала до слёз забавные проделки самой Лены и её друзей. Их разговоры могли тянуться томными часами, время пролетало незаметно, и вот когда чашки пустели, а на блюдцах оставались лишь сухие крошки, из коридора слышался глухой топот. Толя, очнувшийся от пьяного бреда на втором обходе, покрикивал хрипло: «Синицина, спать!». И Лена покорно плелась вниз, в мыслях посылая грязного сторожа на три буквы. Но через день или неделю всё повторялось вновь. Насколько знала сама Лена, у поварихи действительно никого не было, и её потребность хоть в каком-то общении не была чем-то удивительным. Сын, Павлик, уже как десять лет и не вспоминал о пожилой матери и ограничивался несколькими письмами в год. А муж, Николай, — бывший шахтёр, скончался в тюрьме от заточки какого-то головореза в стычке, куда попал случайно, ещё много лет назад. Его скрутили за решётку из-за обвинений в краже оборудования, которое он якобы вынес с закрывающейся шахты из-за серьёзных убытков. Свидетели, как горестно рассказывала Тома, вытирая слёзы старым вышитым платком, нашлись быстро — двое таких же, как он, которых пообещали отпустить за показания. Николая осудили на пять лет. — Какие же люди злые всё-таки, Тёть Том! Я бы и жить не смогла, зная, что из-за меня... — Лена остановилась на полуслове, поджимая губы. Она знала, что её родители погибли, попав в автокатастрофу, но этот факт не ранил так сильно, хотя бы потому что Лена их совсем не помнила, очутившись в детдоме, будучи трёхлетней малышкой. И думать о том, что пережила Тома, было физически больно до слёз, которые не находили выхода. — Ничего, ничего, голубушка, — успокаивала её повариха, мягко улыбаясь сквозь морщины. — Боженька-то всё видит. Всё-всё. Он их накажет или нет — его воля. Я уж и зла не держу. — Лена морщилась, для неё, совсем малютки, это было непростительно и до ужаса несправедливо. — Как же... — Смирилась, — мягко продолжала Тома. — Главное, сынишка мой жив-здоров, пишет изредка, вот и слава тебе Господи. Я ведь скоро встречусь с Колей-то моим, обязательно встречусь... — слова уплывали куда-то далеко, становясь всё тише и тише, и Тома мечтательно прикрывала веки, будто уходя из реальности. Туда, где её Колька будет ждать её, на небеса. Лена, не смея сказать и слова, буравила виноватым взглядом последнюю творожную плюшку, лежавшую на цветастом блюдце. В её сознании Тома была ангелом. Непрекословным добром, которое могло простить даже убийство близкого человека. Её пугало это спокойствие и простодушие. Тома, видя её подавленный вид, лишь мягко хлопала её по светлой макушке, заставляя поднять взгляд. — Не обременяй себя, доченька. Цени не то, что было или будет, а то, что есть у тебя сейчас. Я знаю, как вы, детишки, не любите это место. Но мы здесь — семья. Не лучшая, конечно, но семья. И пока ты с нами, мы, твои друзья и педагоги, поддержим и выслушаем тебя, несмотря на показушное равнодушие. А потом будет, что будет. — изрекала она, вздыхая и наливая Лене ароматного чаю из дымящегося заварника в потёртую керамическую чашку. — А ты попей, попей, голубушка, а то дядь Толя скоро на обход пойдёт. За полночь уже. Пей, Леночка, пей. И Лена на секунду забывала и о смерти, и о несправедливости, утопая в этом густом, бесконечно мирном моменте. А потом, ровно через год, Тома умерла. Точнее, «уволилась», но Ленка-то знала, что платки она носила не просто так и с ног валилась не только от усталости. Разумовский тогда, под шумок сплетён, глухо фыркнул, заставляя обратить на себя внимание. — Да рак у неё был, что гадать-то. И тогда всё встало на свои места. Осознание того, что возможно работа на кухне компенсирует и будет каждый раз напоминать о потере близкого ей человека из прошлого, оставляли ноющий ком в душе. Плюсом играл на её нервах страх неизвестности, конкуренции и давление со стороны жёстких преподавателей, заставляя сомневаться в своём выборе ещё больше.

***

На каникулах она оставалась в общежитии, зная, что ей некуда ехать и её никто не ждёт, с завистью смотря на собирающихся впопыхах к родным в другие города одногруппников. Это заставило её понять ещё одно — её сомнения и переживания для окружающих ничего не значат. Как бы скверно и больно это ни было. Ведь и правда, сколько бы друзей она ни нашла, им на самом деле всё равно, как и ей на них. У каждого свои проблемы, и потребность в родных, близких людях съедала её изнутри. Ей не хватало семьи. Той самой, что была у неё несколько лет назад. Но тех, кому она могла рассказать о своих тревогах и получить совет, давно не было рядом, поэтому ничего не оставалось, кроме как стиснуть зубы и продолжать учиться. Иногда на парах она будто проваливалась в прошлое, теряя суть монотонных лекций. Из подсознания, как со дна мутного колодца, всплывали рваные обрывки чего-то далёкого, родного и невероятно тёплого. Знакомые лица, звонкий смех, ощущение чего-то безвозвратно утраченного. Ощущение дома. Она погружалась туда с головой, и на несколько секунд даже становилось легче. Всю жизнь, сидя в ветхих стенах детдома, она мечтала сбежать, найти работу, разорвать удушающие оковы, наконец почувствовать себя свободной. Взрослой и самостоятельной. Как глупо. «Вот выпущусь и как следует пропишу Пани Петровне по носу, за все эти годы оров и унижений. Попомните мои слова!» — наивно твердила она тогда с чистейшей самоуверенностью в том, что не будет в глубине души скучать ни по пани Петровне, ни по её орам. Ведь после выпуска реальность оказалась сложнее и жёстче. И теперь ей хотелось вернуться обратно, к друзьям, футболу и коллекционным жетонам с покемонами, за которые дралась местная шпана. Безумно хотелось. Тогда в голове вновь всплывали слова старой поварихи. "Это место, все мы — семья", что было безоговорочной правдой. Ещё чаще, сидя за чашкой чёрного кофе или бездумно листая ленту новостей, она вспоминала об источнике того, старого счастья — о Разумовском и Волкове. Не то чтобы она общалась только с ними, но именно их лица врезались в память намертво, именно с ними она попадала в передряги, за которые потом до блеска драила полы. К огромному сожалению, связь с обоими была практически утеряна. И не из-за неё, а из-за расстояния и чужого упрямства. Разумовский, как "во всём самый лучший", после выпуска поступил в МГУ, перебравшись в Москву, и хоть Лена и была невероятно за него рада, всё же минусы имелись. Иногда они списывались в Одноклассниках, редко и сухо, будто и не были неразлей вода несколько лет назад. Лена сначала вскользь, а со временем настойчиво заводила разговор о возможной встрече, но Разумовский каждый раз отмахивался, ссылаясь на то, что дел по горло и в универе его гоняют как "сидорову козу", что, скорее всего, по его же рассказам, было правдой. Это огорчало, но Лена никогда не отличалась обидчивостью, да и, зная натуру Сергея, понимала его стремление к учёбе, и возможность увидеться вскоре сошла на нет. Про Олега же не было "ни слуху ни духу". По словам самого Сергея — "да он то появляется, то исчезает, как призрак в толще тумана, ей-богу, Лен". Звонил редко и не ей, а Разумовскому, поэтому Лене приходилось лишь гадать, жив ли он вообще, или Сергей врёт, дабы не сообщать плохих новостей. Это ранило ещё сильнее. Детская, наивная влюблённость, сидевшая в ней со средней школы, терзала похуже страха перед будущим, хоть Лена и понимала, что у каждого свои цели и мечты, и гонять мяч во дворе, давить жуков-пожарников и шастать по заброшкам они уже никогда не будут. Так серо и уныло, с осязаемым чувством одиночества в груди, пролетели несколько лет учёбы. Потом, после техникума, годы в душных кухнях питерских кафе, чадящих жиром, где Лена прошла путь от посудомойки до управляющей с потом и кровью, недосыпая и недоедая. Она научилась не только готовить, но и считать, договариваться, предвидеть, улыбаться даже тогда, когда хотелось плакать от бессилия. Окружающие считали её приятной собеседницей, простой и весёлой. Но того пьянящего чувства свободы, ради которого она когда-то рвалась из детдома, не было. И, как ей казалось, уже никогда не будет.

***

Узнав о несусветных богатствах Разумовского, Лена испытала что-то вроде материнской гордости, но никак не зависти. Она по многу раз пересматривала его многочисленные интервью, где он с хитрой, полной самовлюблённого ехидства рожей вещал о своих достижениях в продвижении сети "Вместе", кибербезопасности и поднятии с колен Рунета. Сам менеджер, по её скромному мнению, не смысля ничего в программировании и айти, действительно вышел достойно, и уже спустя несколько дней после запуска ей написал неизвестный, как нетрудно было догадаться, оказавшийся Сергеем. «Привет, крошка, я тут наконец-то примчал в Питер, не хочешь свидеться, скажем, завтра в пять? Я угощаю». — и в конце, кажется, самый нелепый смайлик на свете, от вида которого Лена не смогла сдержать смех. В моменте её накрыла такая волна переполняющего грудь счастья и облегчения, что закружилась голова, а ноги подкосились. Её помнят, а значит, ценят, и, кажется, завтра вкусно покормят.

***

Лена стояла у зеркала своей скромной двушки и мялась с ноги на ногу, разглядывая своё отражение. Из зеркала на неё смотрела двадцатитрёхлетняя девушка в простом, но самом нарядном, что у неё было, чёрном облегающем платье с буфами. Серовато-блондинистые локоны, завитые в аккуратные кудряшки, падали на плечи и спину, обрамляя симпатичное, по её скромному мнению, румяное личико с лёгким макияжем. За выходные она наконец сумела выспаться и, скрыв остатки синяков, её лицо преобразилось, унося следы бессонных ночей и вечного стресса, присущего администратору бара. «Возьми себя в руки, чёрт. Он же не чужой», — твердила она себе, выбегая из квартиры, параллельно накидывая пальто и строча сообщение Разумовскому. День предвещал быть ужасным, это Лена поняла ещё утром. Дождь не прекращался уже второй день, и выйдя на тротуар, она тут же пожалела, что не взяла зонтик, от луж спасали каблуки. Но не через пять минут, не через десять никто так и не явился. Лена стояла под моросящим питерским дождём у подъезда на Васильевском, чувствуя себя абсолютной идиоткой. Теперь уже даже любимое платье казалось теперь не элегантным, а кричаще-неродным. Туфли жали. А главное — весь её вид, весь этот образ «девушки, идущей в оперу», был фальшивкой. Какая уж там опера. Она последний раз была в театре на школьной экскурсии, хоть оперу и любила всей душой. «Почему он опаздывает, твою мать», — выругалась она про себя. А может, это была чья-то шутка? Гадкая и унизительная. Скажем, кого-нибудь из детдома, кто знал об их дружбе, написал от лица якобы Разумовского. Черт. Лена сжала руки в кулаки и уже хотела вернуться в квартиру, как вдруг, совершенно бесшумно, к обочине подкатил автомобиль. Не кричащий «бентли», а что-то низкое, серебристое и тихое, как акула. Шофёр в белых перчатках вышел, чтобы открыть ей дверь, но она уже рванула к ней сама, отчаянно пытаясь выглядеть так, будто ей каждый день открывают двери лимузинов. И вот он. Сергей Разумовский сидел в глубине салона, освещённый мягкой подсветкой. Он отложил планшет и обернулся. Из-за его спины виднелось что-то пёстрое и большое. Их взгляды встретились. И на лице Сергея, том самом лице, что уже месяц мелькало на деловых мероприятиях и потасовках "для своих" как лицо вундеркинда-миллиардера, произошла настоящая, мгновенная революция. Исчезла привычная полуулыбка-полускепсис, та маска уверенного в себе хищника, которую он демонстрировал миру. Жёлтые глаза, обычно холодные и оценивающие, вдруг вспыхнули чистым, ничем не замутнённым, почти детским удивлением и радостью. — Боги, — выдохнул он, и голос его звучал не как у главы сети, а как у того самого мальчишки из детдома. — Это правда ты. Ленка. Совсем не изменилась. Она изменилась. Он — тем более. Детская угловатость превратилась в чёткие, выверенные линии. Дорогой, идеально сидящий тёмный костюм, но без галстука — намёк на бунтарство, которое теперь он мог себе позволить. Волосы, аккуратно уложенные, но одна упрямая прядь всё так же падала на лоб. И глаза. Всё те же пронзительно-светлые, но теперь в них жила не просто насмешка над миром, а знание того, как этот мир устроен изнутри. Он был не просто взрослым. Он был влиятельным. И от этого его присутствие в салоне машины казалось ещё более нереальным. — Привет, Серый... — заворожённо пробормотала Лена. Её взгляд метался от дорогой лакированной машины с личным шофёром до самого Сергея, пытаясь мысленно прикинуть, сколько всё это стоит и как Сергей идеально вписался в весь этот дорогущий питерский антураж. — Ты.. тоже совсем не изменился. — Лена выдавила улыбку, пытаясь отвлечься. Ноги уже натёрли неудобные туфли, а бирка на платье неприятно царапала спину при каждом движении. Черт возьми, всё уже пошло по заднице. — Черт, ты вся промокла, прости, я просто... решил заехать ещё кое-куда, — сказал он, кажется, изображая вину. Лена фыркнула. Сергей немедля протянул руку, не для рукопожатия, а как бы чтобы помочь ей сесть, и в итоге это превратилось в неловкое, стремительное объятие через подлокотник. Оно было жутко нервозным и смущённым. Лена почувствовала лёгкий запах его дорогого парфюма (дерево, холодный воздух) и на мгновение — твёрдые мышцы плеча под тонкой тканью пиджака. Он тоже явно не знал, как себя вести: похлопал её по спине, словно проверяя на прочность, и быстро отстранился, поправив манжету. Лена вжалась спиной в дорогое кресло с мягкой обшивкой. В салоне было тепло и уютно, несмотря на холод дорогих духов. Она повернулась к Сергею, и тут же ей в лицо впихнули огромный букет цветов. Лена обомлела. Основу букета составляли белые лилии — большие бутоны с тяжёлыми пыльниками. Их пряный, удушающе-сладкий аромат витал в воздухе. Примесь пурпурных георгин, кровавых гвоздик и светлых роз с редкими ветками зелени гармонировали в букете, показывая статус дарившего. В языке цветов они значили невинность и возрождение, но здесь, в этой неестественной пышности, они кричали о другом — о вечном покое. О смерти. Лена сама не поняла, откуда к ней пришли эти мысли. Зажмурившись, она приняла букет, расплываясь в счастливой улыбке. — Боже, спасибо. Ты из-за этого заставил мокнуть меня пятнадцать минут? — её тон плавно перешёл от восхищённого к скепсису. Сергей нервно захихикал. — Извиняй, никогда не дарил никому букеты, долго провозился в бутике. На свой вкус. Не знаю флористики, но надеюсь, тебе нравится, — подмигнул он, откидываясь в кресле. Лена вдохнула пряный цветочный аромат и прикрыла веки от наслаждения. Ей никогда не дарили таких букетов. Было несколько парней, пытающихся с ней замутить, но Лена была настолько погружена в работу, что каждый раз как можно вежливее отказывалась, ссылаясь на занятость и банальный неинтерес. Сергей наблюдал за её реакцией. — Не ожидал, что буду так нервничать, — он странно усмехнулся, и это прозвучало на удивление искренне. — Кажется, последний раз я так дёргался, когда мы с Олегом пытались стащить торт со склада в старшей школе. — И уронили его тебе на голову, — автоматически выдавила из себя Лена, отложив букет и пристёгиваясь. Её голос прозвучал пискляво и неестественно. — Крем засох на мне на три дня! — Он рассмеялся, и смех был громким, непринуждённым, заполнившим салон. Казалось, он на секунду сбросил с себя все панцири. — А помнишь, как ты тогда сказала, что я теперь «сладкий мальчик» и должен тебе за молчание? Лена кивнула, не в силах вымолвить слово. Она помнила. Она помнила всё. Как уверенно отшивала его заигрывания в столовой, заявляя, что «умничанье — не повод для свидания». Как смеялась над его чрезмерной серьезностью. Она тогда была королевой их маленького мирка — старше на полгода, чуть более приспособленная к жизни, с лёгкой ироничной улыбкой. А теперь она сидела рядом с ним, ощущая себя полной замухрышкой. Он говорил о краже торта, а она думала о том, сколько стоит эта тихая машина, и что, наверное, один его час стоит больше, чем её зарплата администратора. — Клеймо на всю жизнь. Дорога в Мариинку прошла в потоке его вопросов. Он сыпал ими, как горохом, и в каждом сквозило искреннее, жадное любопытство: где она, как, почему Питер, работа, воспоминания. Он шутил легко и остроумно, без тени высокомерия. — Любишь оперу? Я так, одним глазком, заглянул в твои алгоритмы. Лена кивнула. Напряжение медленно спадало. — Если любить, значит слушать оперу в наушниках в собственной кухне, то да. — Вот и отлично, — просиял Сергей, уже, кажется, зная ответ. — Мне показалось, что ресторан — это слишком скучно, поэтому я забронировал ложу, надеюсь, ты не против, — подмигнул он, ловя её укоризненный взгляд. Как в детстве. Спустя несколько минут они остановились у здания с колоннадой. Сергей вышел из машины, протягивая руку Лене. — Главное — не засни на «Травиате», — предупредил он, когда они шли по красной ковровой дорожке. — Я в прошлый раз вложил в фонд театра круглую сумму, чтобы они добавили в буфет тройной эспрессо. Но, кажется, они потратили её на новые люстры. Выглядит красиво, но от снотворного действия речитативов не спасает. Лена усмехнулась, подняв зачарованный красотой залов взгляд. Люстры действительно были шикарными, из чистого хрусталя с мраморными вставками. В ложе Сергей вёл себя как рыба в воде, но без пафоса. Знакомился с соседями — какими-то важными людьми, чьи имена пролетели мимо ушей Лены, — представляя её просто: «Мой старый друг, Елена». Не «знакомый». Друг. От этого слова у неё внутри что-то ёкнуло и потеплело. После оперы был ресторан La Vue. Не просто дорогой, а тот, куда нужно бронировать стол за полгода. Или иметь такое имя, как Разумовский. Метровые окна с видом на ночную Неву, хрусталь, тихая живая музыка. Лена, глядя в меню без цен, чувствовала лёгкую панику. Разумовский же продолжал допытывать её, как ей опера, попросить ли сменить музыку и так далее. — Серёж, я… Я не уверена, что смогу это съесть. Здесь всё выглядит как арт-объект, а не еда. Боюсь нечаянно сломать вилкой инсталляцию из трюфелей. Он фыркнул, откинувшись на спинку стула. — Не переживай, душа моя, мне стрепня Олега тоже больше нравится, чем эти крошечные порции за оверпрайс. Лена на секунду замерла. Олег. Тот, о ком она почти ничего не знала и иногда даже думала о его возможной гибели. — Олег!? Он жив?... — крикнула она слишком громко, дёрнувшись от собственной резкости. Люди за соседними столиками замолчали, повернувшись к ним. Сергей прокашлялся и улыбнулся. — А куда он мог деться-то, живой здоровый. Лена стыдливо вжалась в стул, отводя взгляд. — Он тут, в Питере? — Не, недавно слинял на службу, — равнодушно отозвался он. — У нас с ним... были некие разногласия в последнее время, как он вернулся из армии. Мелочи, но неприятно, — фыркнул Сергей, изображая буржуйское безразличие. Лена, увидев резкую перемену тона, тихо прыснула, в миг забыв о стыде. — Дай угадаю, не поделили, кто кого будет обеспечивать? Сергей поднял на неё удивлённый взгляд, замолчав на несколько секунд, и расплылся в театрально-оскорблённой ухмылке — Да чёрт возьми! Как ты угадала? Он до тошноты упрям! Назвал меня мажором и смылся. Каждый раз одно и то же. Лена слушала, подперев щеку рукой с лёгкой улыбкой. Жаль, что она не сможет увидеть Олега, но в одном случае факт того, что с ним всё хорошо, доставлял ей невероятное умиротворение. Нескончаемую тираду Сергея прервал подкативший к ним официант. Лена замялась, вглядываясь в меню с совершенно невиданными ею раньше блюдами, так и не определившись с заказом. Разумовский, видя её замешательство, вновь взял всё в свои руки. Он заказал за них обоих, быстро и уверенно, проконсультировавшись с официантом на каком-то своём, космическом языке, вставляя немецкие и французские слова, на которые мужчина с уверенностью отвечал, что ещё больше удивило Лену. Когда подали вино, она, сканируя взглядом то ночную набережную Невы и город внизу, то самого Сергея, сказала: — Ты же в линзах? Точно помню, что ты голубоглазый. — Тот на секунду замешкался. — Ну, вроде того. В них я чувствую себя увереннее. Наверное. Ну и выглядит неплохо. Лена пожала плечами, в этом действительно не было ничего сверхъестественного. — О, кстати, ты говорила о том, что хочешь открыть свой ресторан. — Лена кивнула. — По чисто сердечной дружбе я мог бы помочь с финансированием. Скажем... если он будет... в антично-греческом стиле. С колоннадой где-нибудь на окраине для своих. — Он подмигнул, отпивая вино. — По рукам? Лена усмехнулась кивая. — По рукам. Когда трапеза подошла к концу, он вдруг спросил, перебивая свой же монолог: — Слушай, а ты помнишь ту самую жвачку с завода? Советскую, которая как подошва? Она, осторожно кладя очередной трюфель в рот, кивнула. — «Спутник»? Конечно. Мы же потом неделю её жевали, пытаясь размягчить. — Так вот, — он сделал театральную паузу, поднимая бокал. — Этот виноград сорта пино-нуар стоит, грубо говоря, в десять тысяч раз дороже, чем та коробка жвачек. Но удовольствие от его вкуса, готов поклясться, примерно равно удовольствию от того, что мы тогда в тот момент… просто были вместе и смеялись. За абсурдность этой встречи. За наше десятилетие. За тебя, которая до сих пор не боится меня дразнить. За нас, Лен. Он чокнулся с её бокалом. Его глаза снова светились той самой, непубличной радостью. И в этот миг Лена, сквозь свой наведённый ужас, сквозь ощущение чужеродности этого мира, вдруг поняла. Да, он был другим. Цивилизация, деньги, власть наложили на него свой неизгладимый отпечаток. Но где-то в самой глубине, за всеми этими слоями, сидел тот самый Серёжа. Гений, циник, мальчишка, который когда-то смотрел на неё с немым, неловким обожанием. И он был невероятно, до дрожи в пальцах, рад её видеть. А она, поймав его взгляд над бокалом дорогого вина, внезапно перестала чувствовать себя замухрышкой. Она почувствовала себя Ленкой. Той самой, что могла его отшить с улыбкой. И, кажется, это было единственное, что до сих пор имело для него реальную ценность в этой комнате, полной хрусталя и денег. Это осознание было таким же головокружительным, как вид с этой высоты на ночной город, который теперь лежал у их ног. Добравшись до дома на том же дорогущем авто, Лена, сразу переступив порог, осторожно поставила дорогущий букет в вазу (та выглядела так, будто вот-вот лопнет) и упала на кровать, скинув наконец неудобные туфли. Переполняющее её счастье потихоньку гасло, превращаясь в спокойное умиротворение. Лишь ощущение недоговорённости терзало её глубоко внутри. Сергей рассказал ей многое, но умолчал, что едет не в свои "хоромы" и не в офис, а в сад грешников, где будет наблюдать за тщетными попытками выжить одного из бизнесменов, на которого мельком глядел всю трапезу, представляя в голове извращённую пытку, а позже, когда Лена отлучилась в уборную, договорился о деловой встрече для обсуждения вопросов возможного сотрудничества. Но, по правде сказать, несмотря на монстра, растущего внутри него, он правда был счастлив, увидев Лену спустя столько лет. Фигуру его юношеской влюблённости и редких тёплых воспоминаний о детдоме. С этим уж точно не поспоришь.

***

Спустя год Сергея посадили. Лена, вернувшись после вечерней смены, согревала на плите остатки супа, когда включила телевизор для фона. И застыла с половником в руке, потому что на экране, с мраморной лестницы своего же офиса «Vmeste», говорил он. Сергей. Но не тот, что смеялся над трюфелями, а другой. Голос был тем же — чётким и невероятно уверенным. Но слова… слова разрезали воздух в её убогой кухне, как лезвия. «…пришло время выйти из тени. Вы видите во мне основателя «Vmeste». Увидьте во мне того, кто нашёл в себе силы сделать то, на что у закона не хватает зубов. Я — "Гражданин", которого вы так же называете «Чумным Доктором». Мир сузился до размеров экрана. Суп выкипел. Она не слышала ни запаха гари, ни гудка машины за окном. Она видела только его лицо. Спокойное. Почти умиротворённое. И его руки, расстёгивающие рубашку, чтобы показать шрам — грубый, багровый, ирреальный на его безупречной коже. «…этот шрам оставил майор Гром. Но несмотря на это, я уверен, что здесь есть те, кто меня поддержит. Давайте очистим этот город вместе!» В этот миг в её голове не сработала логика, не включился ужас перед убийцей. Сработала память тела. Она вдруг, с болезненной ясностью, вспомнила ту ночь в ресторане. Его лёгкое, едва уловимое движение, когда он снимал пиджак: чуть более скованное, чем должно было быть. Мимолётную тень на его лице, когда он потянулся за бокалом — не от боли, а от сдержанного воспоминания о ней. Он носил этот шрам уже тогда. Сидел напротив, шутил о вине и жвачке, смотрел на неё тёплым, радостным взглядом… и под дорогой тканью рубашки на его груди уже жила эта метка войны, которую он вёл с городом. Он был монстром уже тогда. И он улыбался ей. Это осознание не пришло волной. Оно упало на неё цельным, ледяным блоком, раздавив всё внутри. Не было истерики. Был тихий, окончательный распад реальности. Тот человек, чьё присутствие заставляло её чувствовать себя снова значимой, чьи шутки возвращали её в детство, оказался не просто другим. Он оказался сверхъестественно другим. Существом из ночных кошмаров, замаскировавшимся под человека.

***

Дальше были недели, похожие на жизнь под водой. Новости о терактах, о поимке, о суде. Она ловила себя на том, что вглядывалась в каждое пиксельное лицо в толпе на экране, ища знакомую спину Олега Волкова. Но его нигде не было. Только Сергей. Всегда один. Как будто он и вправду был один во всей этой истории. А потом пришло письмо из Белграда. От адвоката, о котором и не знала. Умерла её дальняя, почти незнакомая бабушка. И оставила ей в наследство не воспоминания или фотоальбом, а квартиру. Однушку в старом доме на краю города. Это было не наследство. Это был побег. Петербург, пропитанный теперь его именем, его историей, его ядом, стал для неё тюрьмой. Каждый силуэт у зеркального небоскрёба «Vmeste» (его башни), каждый чёрный автомобиль, каждый намёк в разговорах — всё жгло. Она не могла оставаться в городе, который стал памятником её собственному ослеплению. Оформление документов было кошмаром. На фоне её личной катастрофы мир продолжал требовать справки, печати, переводы, визы. Она двигалась как автомат. И за три дня до отъезда, когда чемоданы стояли уже полуупакованные, а стены её съёмной комнаты оголились и стали чужими, в дверь позвонили. Лена заглянула в глазок. — Кто это? Здравствуйте! — прозвучал мягкий девичий голос с обратной стороны двери. — Я Анастасия Тихонова. Пишу собственное расследование по феномену Чумного Доктора и веду канал. Как я знаю, вы, Елена Синицына, были в одном детдоме с Сергеем Разумовским. Могу ли я взять у вас небольшое интервью? Лена замерла. Слёзы тонкими струйками потекли по её бледным щекам. Она сползла по двери, обхватив голову руками. — Оставьте меня в покое! Уходите! За дверью замолчали, но не ушли.

***

— Сергей, — начал Рубинштейн, откладывая ручку. — Я вернусь к теме вашего круга общения. Вернее, к его почти полному отсутствию в определённый период. Мы говорили об изоляции, которую вы сами создали. Но был один человек. Девушка. Елена Синицына. Разумовский не дрогнул. Только его пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть сжались, но тут же расслабились. — Она дала интервью, — продолжил профессор, наблюдая за этими пальцами. — Не так давно. Очень личное. Не о преступлениях. О вас. О том, каким вы были в детстве. И… каким вы предстали перед ней за несколько месяцев до вашего публичного признания. На ужине. Он сделал паузу. — Судя по её словам, встреча произвела на неё сильнейшее впечатление. Она описала вас как человека, который был… искренне рад её видеть. Который шутил, вспоминал детство, казался… одиноким. Искавшим в ней связь с чем-то настоящим, что осталось в прошлом. Интересно, не правда ли? В тот самый момент, когда вы уже вели свою войну, надевали маску Доктора, вы нашли время для ностальгического ужина со старой знакомой. Сергей молчал. Но его дыхание, ранее едва заметное, стало чуть глубже. Челюсть напряглась. — Она, конечно, не знала тогда, кто вы на самом деле, — Рубинштейн говорил мягко, почти задумчиво, как бы рассуждая вслух. — Она видела только блестящую оболочку. Успешного, остроумного, щедрого мужчину. Она даже почувствовала себя особенной — единственной, кому вы показали эту… человеческую сторону. А потом увидела вас по телевизору. Со шрамом. Со словами о суде и казнях. Представляю, что она почувствовала. Не только страх. Предательство. Унижение. Осознание, что была не особенной, а просто… декорацией в вашем спектакле. Игрушкой для развлечения между актами террора. Профессор наклонился вперёд, складывая руки. — И тогда, Сергей, она дала это интервью. Не из денег. Не из славы. Это была месть. Единственное оружие, которое у неё осталось. Она выставила напоказ вашу кратковременную слабость, вашу ностальгию, вашу потребность в простом человеческом контакте. Она превратила тот ужин из вашей личной, сокровенной истории в публичный психологический портрет. Она показала миру не монстра, а одинокого мальчика, который играет в бога, потому что не умеет быть человеком. И знаете что? Это больнее, чем любое обвинение суда. Потому что это — правда. И она вышла из уст того, кого вы сами допустили так близко. Тишина повисла в комнате, наполненная только стуком дождя. Разумовский медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза, ледяные и пустые всё это время, теперь горели сконцентрированным, немым бешенством. В них не было ни сожаления, ни вины. Только чистая, первобытная ярость от того, что его вскрыли, что его слабость, его единственный миг подлинной, нерасчётливой радости, был выставлен на всеобщее обозрение и истолкован как симптом болезни. Или это был не Сергей. Кто ж знает. — Чёртова сука. Сказал он, смотря сквозь профессора, в какую-то точку в пространстве, где, вероятно, представлял себе лицо Лены. — Надо было убить её и не церемониться. Это было всё. Больше он не сказал ни слова. Но по щеке потекла одна-единственная предательская слеза. Рубинштейн самодовольно улыбнулся, чиркая что-то в своём блокноте. — Это прогресс, Сергей. Рад, что сумел вас разговорить. Хоть так. Наш сеанс на сегодня окончен.