age of coming

на все его неряшливые попытки подмазаться поближе годжо было настолько всё равно, что он даже двери не закрывал. ни одного взвешенного упрёка по поводу одержимости он наое не предъявлял – лишь подкалывал первым, что придёт в голову, на отвали, как муху согнать с плеча – бесконечность сама прекрасно справлялась с этим – а наоя уже бесился до красных пятен, этакий мнящий себя богом острого языка, осаждённый как два пальца об асфальт. то, что годжо лучший во всём, не прикладывая усилий, было для наои и мёдом на сердце, и колюще-режущей раной в грудь – он знал, что годжо просто повезло, но не мог понять, почему повезло годжо. почему его собственная душа находится именно в этом теле. ведь его душа смогла бы сделать более достойные действия, выверенные, не поддающиеся эмоциям, удовлетворившие бы его эго по горло – наоя бы был самым довольным и единственным мудрым, а не кусал бы ногти до мяса, убитый сталкер.  это всё началось на сейдиншики, а может быть и раньше – сатору всегда знал, что у клана зенин есть по их меркам одарённый, почти что его ровесник, так что может они и виделись на праздниках клана годжо – вот только экспонат на выставке не запоминает лица посетителей – да и лет до 15 годжо был тем ещё никого не выделяющим самовлюбленным козлом, подобным наое. с ним определённо что-то случилось после пятнадцати. на сейдиншики же его причёсывали три дня. он оброс ужасно, и вечно не появлялся дома, шарился невесть где – где угодно, куда ляжет его взгляд. родственники же его, можно сказать, похитили и удерживали насильно в их общей резиденции, чтобы он хоть немного почтил традиции – во второй день января его заставили надеть хакама и вывели в люди, но на этот раз гости оказались не посетителями питомника, а упавшими в западню к ленивой и уставшей анаконде, обводившей торжество совершенно убитым взглядом. и наоя смотрел неотрывно. потом годжо улыбнулся с видом «расслабьтесь, я вас не буду трогать», и наоя всё еще смотрел, зарисовывал на листы анимаций будущего, проецировал. через год он сам пошёл на сейдиншики и пытался повторять то, что высмотрел – но его пожилые свиньи были увлечены лишь поводом напиться, и никто не оценил это представление. и ни у кого не замирало дыхание от наои. и никто на него не смотрел.  *** наоя благочестиво снимает обувь перед входом в дом – по уважению к традициям, не к годжо. так это, наверное, и есть, вовсе не мантра, чтоб не сойти с ума окончательно – он считает шаги до комнаты, где найдет его обязательно. техникой он посмотрел все кадры до этой двери, но передвигается собственными ногами – чтоб успокоиться. чтобы успеть придумать едкое приветствие, чтобы стоять с выпрямлений спиной и задранным подбородком и, походя, нажать несколько клавиш рояля – годжо сыграет что-то, стоящее филармонии после пары жалких нот наои. это будет его «сыграл между делом». безнадёжно талантливый ублюдок.  ему не докучает наоя – тот приходит к годжо, как любопытная кошка без хозяина. ловит его между частых командировок, когда годжо изредка пришвартовывается в какой-то из обителей. в резиденции найти его удивительнее, чем в токийской квартире и колледже. резиденция пахнет снегом даже летом, пахнет прахом холодной матушки сатору и цветом яблонь, у которых её развеяли – она любила эти деревья будто детей, даже больше сына, но за ними стало некому ухаживать. здесь сатору обычно такой же притихший, как на совершеннолетии – улыбка у него глубокая и многозначительная, а смех злой.  наоя сам приготовит чай. он никогда не делает это дома собственными руками, годжо не делает это в принципе никогда – он даже не будет пить эту маттю, если не вбухать туда полсахарницы и банку взбитых сливок – какие же помои. наоя планирует их чайную церемонию, с шорохом отворяя сёдзи.  только вот годжо уже устроил себе церемонию с напитком покрепче – лежит на голом татами с бутылкой бомбея в руке – голубой джин будто выжали из его же радужек. хотя, правильнее сказать, это годжо залил глаза – еле-еле дышит.  наоя знает, что сатору редко пьёт. наоя вообще очень и слишком многое о нём знает. по этой же причине он, сложив руки на груди, говорит то, что говорит – отмечаешь третью годовщину расставания с бывшим парнем?  годжо подносит к лицу ладонь, так, чтобы спрятать всякое выражение, и бубнит едва различимо.  – как видишь.  наоя задирает нос. он многое знает, слишком. он знает причину командировок, и что сатору всегда несётся в ту сторону, где вынюхивает след своего этого /единственного друга/. путешествующий монах и путешествующий за путешествующим монахом. это не вина наои, что он из киото. искал бы сатору его так же, будь они одноклассниками? будь сатору его сенпаем? если бы наоя смог впечататься ему в голову и найти больше общего, связать эти нити так, чтобы годжо и не думал смотреть в сторону кого-то безродного, чтобы не допустил своё падение на эту низину, раскол своего сердца на маленькие кусочки, более не пахнущие снегом.  ах, фантазия разыгралась.  сейчас же они не школьники. наоя садится в сейдза перед распластавшимся сатору, как перед чайным столиком. его никогда не прёт вид несовершенства и растоптанности главы клана годжо – это всё вызвано не им. наоя внимательно всматривается в дыхание, вслушивается в мучительные постанываеия, высматривает поднятие затылка, когда годжо делает очередной глоток прямо из горла. наои здесь нет. он бы хотел сказать «будто», но его действительно здесь нет – годжо его не видит.  – я пришел сделать чай, – говорит наоя, его зрачки будто божья коровка, ползущая по выпирающей косточке под чужой ладонью.  сатору никак не реагирует. потом ставит бутылку на пол и переворачивается на бок, конечно, спиной к наое – он видимо хочет спать.   наоя едва различает бурчание, едва-едва верит в то, что это не голосовая галлюцинация.  – делай.  ох. ему дали разрешение.  хорошо. он встаёт с циновки, шарит в поисках принадлежностей – куда он их дел, когда был здесь в последний раз? когда он был здесь в последний раз? в токио даже хуже, чем в пригороде, где находится резиденция – наоя не выносит шума, пыли, туристов – но в токио его судьба заводила чаще – конечно же, за годжо, непрерывно следуя на расстоянии нескольких шагов. конечно же за отзвуком кое-кого из ещё более глубокого прошлого.  чай нашёлся. наоя тщательно протирает всю посуду, нагревает чаван и взбивает порошок маленьким венчиком в маленькой чашечке, размеренно, без комочков, потому что он страсть как хочет огрызнуться на сравнения себя с девкой из чайных домиков. он давно не точил клыки в проигранной стычке с годжо, и не хочет остаться совсем беззубым – но годжо словно совершенно не до того, чтоб мутить воду в этом и без того мутном омуте.  он так устал. наоя это слышит. наоя хорошо изучил этот предмет, его слух практически музыкальный, но натаскан не на меццо-сопрано, а на тяжесть сглатывания слюны под дёргающимся на сухую кадыком. сатору хочет закрыть глаза.  наоя берёт чашу в руки, смотрит вниз, и его отражения не видно за пеной. наоя протягивает чашу годжо.  даже подстилка старых порядков не может чтить традиционное нализывание жопы в такой момент, так что чай он подаёт с очень грубым и хабальским – на.  ещё бы ногой топнул, стыд и срам. на весу чашу приходится держать довольно долго, потому что годжо не торопится протереть глаза и сесть хотя бы на задницу. он лежит столько, сколько считает нужным, и поднимается с нескрываемым, неприлично-громким хрипом,  затем смотрит мимо наои – через лоб прямо в стену, как через дырку от пули.  – наоя, – всё таки говорит он его имя. – ответь мне на один вопрос.  наоя цыкает, но чувствует мурашки по спине. годжо принимает его чашу, хоть и всыпает тут же нашаренный прямо в кармане домашних штанов пакетик сахара, и годжо назвал его имя. это равноценный обмен?  как бы то ни было, наоя начищает перья и выставляет грудь колесом, будто делая поблажку.  – что у тебя там? и всё это для того, чтоб его челюсть отвисла, а глаза раскрылись до смешного широко в следующее мгновение.  сделав один маленький глоток матти, поморщившись, запив его джином из горла и поморщившись даже сильнее, этот уёбок с абсолютным нулём подоплёки стреляет в воздух.  – ты девственник?  позор – наоя теряет дар речи и заикается. ооо, его бы пожурили на этом моменте пальчиком – где его хвалёное красноречие, бестактный шарм? за что же чичи платил столько репетиторам, натаскавшим наою складывать крайне третьесортные, но всё ещё поезии? встречная реплика и близко не поэтична, но это единственное, что вообще всплывает в пустоте мыслей – наоя хватается за эти слова, когда пауза затягивается в неловкость. – годжо, ты… ты учишься в средней школе? что это за… – я девственник, – стопорит его сатору и громко ставит чашу на стол. там осталась половина, чтобы наоя допил.  в голове очень быстро формируются очень легко скользящие шестеренки. только что бывший шокированым, теперь ещё более шокированный наоя натягивает на лицо очень некрасивую и радостную улыбку. девственник. годжо девственник. годжо сумасшедший, он же… – ты бегаешь за этим слетевшим с катушек безродным монахом, хотя у вас даже не было ничего?  наоя лыбится и смотрит. годжо лыбится в ответ и ему не обязательно даже смотреть для этого.  улыбка наои тухнет. нет, нет, неважно – он сдерживается от того, чтоб потрясти головой из стороны в сторону. неважно. он – другое дело. он же не хочет годжо. он его не хочет вообще. даже мысль об этом омерзительна. мысль об этом – наоя старательно не допускает её в этот момент. не хватало ещё…  – итак, – прерывает он громкость собственных мыслей. – если тебе интересно, то естественно я не девственник.  – удивительно, – шепчет сатору в горлышко бутылки перед очередным глотком. и совсем-совсем невзначай, с такой громкостью, после которой обычно переспрашивают, или говорят быть погромче. – хочешь лишить меня девственности?  если до этого наоя ронял челюсть, теперь она пробивает землю, дыхание свистит в его лёгких, сердце бьётся раз в оборот земли.  годжо. годжо глушит джин, и наоя своими деревянными пальцами подносит чашу чая к своим губам. так хорошо – в ступоре он не различает вкус годжовской приторной мешанины.  ох. они пьют из одной чаши. они подписывают соглашение?  – даже твой бывший недопарень не захотел тебя потрахать на прощание. я захочу, по-твоему? наоя не понимает, какие эмоции ему выпустить наружу. верить, не верить, смеяться в лицо, вести себя озлобленно – он выбирает надменность и ковыряние пальцем самой гнилой болячки. он не уверен, что это был выбор, к которому лежит его сердце. если бы ему не было так страшно – он бы дал себе плыть по течению чужих действий. это же сатору-кун. это почти как тоджи. и он почти читает его мысли. потому что годжо потягивается, и бросает меж хрустом позвонков.  – по-моему, ты захочешь продолжить семейную традицию. твой старший брат лишил меня жизни несколько лет назад. лёгок на помине – наоя вздрагивает, сжимая пальца плотнее вокруг остывающей и пустеющей чаши. это был не брат, это был кузен. едва ли хоть кто-то из бесполезных братьев наои способен даже на то, чтобы просто коснуться годжо – дело тут не только в бесконечности. они бы не осмелились подойти к нему. сидеть с ним так, как сидит наоя, обмениваться обещаниями через чашу – они бы так не смогли.  тоджи-кун смог нечто большее, потому что он стоит рядом с сатору-куном. стоит ли наоя с ними?  этот вопрос тревожил его всю жизнь. поэтому он усиленно рвется в чужое личное пространство. это пространство не отрицает и не принимает его. это пространство так же индифферентно к наое, как и его владелец. так почему тогда годжо с пустого места предлагает ему… возможно, он просто не может держать язык за зубами.  он просто не может держать руки при себе – миллиметры пространства сжимаются во что-то твёрдое, что-то слабо вибрирующее до едва различимого гула, когда сатору подбирается ближе и играет с его широким рукавом. его костяшки натыкаются на рукоятку маленького ножа.  – почему ты носишь кайкэн? – спрашивает сатору, его дыхание разит привычным для обоняния наои кислым запахом опьянения.  наоя цыкает, покрываясь мурашками, отворачивается в сторону. – это не кайкэн. но годжо не отстает – лезет ближе, цепляется за ткань, и с уменьшением расстояния, с растущей наглостью, наоя чувствует, как его закатывают в асфальт. наоя вцепляется в нож, но годжо хватает его за ножны, вдобавок придерживая пальцами у гарды, чтобы не вышло оголить лезвие. это похоже на самый страшный момент. удары сердца повторяются в ушах эхом, и годжо выдыхает ему на мочку.  – похож на кайкэн. отдай его мне.  едва ли наоя смог бы что-нибудь сделать годжо этим ножом. наоя разжимает ладонь, и тантооказывается в полной власти годжо – тот эту власть не ценит, и откидывает нож в дальний угол комнаты.  – хороший мальчик.  давление со стороны годжо становится неуправляемым – наоя склоняется вбок, чувствует себя одной из тех юных девочек, которых навязчиво обнимает его пьяный отец на праздниках. годжо хочет поджать его под себя, как животное, лезущее на животное, и наоя не понимает ничего впритык.  что на него нашло?  он пытается отпихнуть сатору, но это всё равно, что противостоять ядерной установке. годжо касается его голой шеи мокрым языком, и холодные мурашки заставляют наою дёрнуться, как от удара током.  – хватит зажиматься. кто тут из нас не девственник, а?  наоя не может сдержать в себе ни один из постыдных звуков, его последняя защита, жалкое противостояние – придерживать руками закрытым под горло до этого распахнутый ворот кимоно. если он уйдет в свои мысли – бог знает, насколько далеко зайдет годжо. если он резко откажет… вдруг он не хочет отказывать?  ему нужно время подумать – этого времени нет. весь этот год с сейденшики – он наблюдал, подбирался ближе, даже не зная конечной цели, просто следуя своему желанию – быть рядом с живым совершенством. забраться на тот же пьедестал, получить признание единственного, кого он действительно уважает. получить… – ты будешь думать о своём бывшем недопарне, пока делаешь это со мной?  получить место в жизни. это не его место в жизни. у годжо кристально-чистые глаза – этот вопрос не требует ответа. этот вопрос даже не должен был быть рожден. это чужое место в жизни, которое он займёт.  у него будет время подумать о своём собственном, пока он играет прокси?  наоя ведёт от груди по рёбрам, ниже, до бедренной кости… останавливается. поднимает взгляд – есть возможность сделать вдох, сердце всё тише, почти до нормального ритма. всё хорошо. контроль и понимание ситуации.  – мой старший двоюродный брат лишил тебя жизни. твой безродный монах лишит тебя девственности в твоём воображении. ты должен дать мне хоть что-то, годжо. иначе наша договорённость на общей чаше не будет иметь никакого смысла.  годжо смотрит сквозь него – это не удивляет. но своё имя из его рта слышать приятно и каждый раз, как первый.  – чего же ты хочешь, наоя?  – не трогай меня.  всё верно. до годжо не сразу это доходит, но он успокаивается, когда наоя не отдаляется от него, а наоборот – льнёт до неприличного близко.  – ты ничего мне не делаешь, делаю только я. не сложно, сатору-кун? – и наоя против воли и против всей оставшейся горсти гордости улыбается, когда одетый член годжо оказывается твёрдым под ладонью. –  вижу, что совершенно не сложно. сладко. годжо спиной к стене, ноги раздвинуты для удобства, согнуты в коленях; и наоя сглатывает с усилием, когда ему открывается вся картина – голый член годжо, лежащий на животе. девственный и нетронутый никем, кроме его собственной руки, девственный и нетронутый член /годжо/. наоя склоняется, чтобы подуть на него, отсрочить момент прямого касания, рушащего всю магию, рушащую чистоту сатору-куна окончательно, и чувствует, как его хватают за загривок.  – без рук, сказал!  пьяный годжо бурчит извинения, отворачиваясь в сторону. профиль у него такой божественный. наоя слегка дует на головку, восхищаясь подёргиванием – это почти что мило. быть прокси, ища себя, очень даже неплохо, когда из раскрывшихся возможностей – раздвинувший ноги и оголивший член годжо сатору. торжественный момент, как настоящий праздник совершеннолетия – наоя касается его тёплого члена обслюнявленной для хоть какого-то скольжения ладонью. непонятно, планировал ли вообще такой поворот событий годжо – поблизости ни смазки, ничего. может он спугнуть его хотел, или чтоб наоя получил лакомый кусочек и отстал – не сработало. лакомый кусочек наоя-то получил, но это значит, что он придёт за добавкой.  его рука двигается в довольно унылом ритме, под аккомпанемент слабых стонов годжо, пока наоя не понимает, что его хакама немного мокрые – крохотное пятно смазки растёт на его промежности. наоя принимается раздеваться не ведущей рукой, спрашивая при этом.  – ты видел член раньше, сатору-кун? – годжо кивает с глазами в расфокусе, подаваясь бёдрами выше. – а не в онсене? годжо кивает. тварь.  наоя злобно поблескивает глазами, доставая из штанов собственный возбуждённый член, по которому годжо хорошо, если слегка скользит взглядом, а не смотрит насквозь – как обычно.  – ты уже хотел это сделать, да? что-то пошло не так? выгнал бедняжку, не сумев изменить бывшему?  бывшему – стоны немного громче. наоя вжимается в собственную руку, уже занятую годжо, кулак теперь невозможно сжать – его было довольно сложно сжать, когда ладонь была занята лишь одним сатору, а теперь и подавно. наоя потирается об его член, седлает какую-то нереальную волну наслаждения /сатору-кун/, трахается в свою занятую руку, едва успевая подбирать слюну с подбородка.  тварь.  – ты вообще видел его член? у тебя есть вещь, похожая на его член, которой ты себя трахаешь, когда тебе его не хватает? у тебя есть вещь, которая могла бы быть похожа на его дырку, в которую ты суешь свой член? на какие фантазии о нём ты чаще всего трогаешь себя, сатору? сверху или снизу, как тебе больше хочется?  годжо постанывает так жалко, что наоя мог бы кончить в ту же секунду, если бы не был так разозлён.  самое худшее – наоя говорит по опыту. годжо рвано дёргает бёдрами, закидывает голову назад, ударяясь затылком об стену, его глаза почти плачут от удовольствия, возбужденные соски видно через одежду. он стонет только это: – сугуру…  интересно, как бы ощущался на члене тоджи, если бы сатору не стёр его в порошок? тоджи-куну должно было исполниться тридцать четыре в этом году. он был бы намного красивее своего родного брата в этом возрасте, наоя знает. тоджи бы выглядел достаточно красивым, чтобы лежать под ним, лежать лицом к лицу и стонать его имя, стонать «наоя», и тоджи никто бы не смог обидеть, потому что они вместе против всего остального мира, потому что только они вдвоём могут понять друг друга…  но годжо не его замена. годжо это, к сожалению, кое-кто настоящий, кое-кто, кого хотят непосредственно, наоя даже не может себя обманывать. ему нравится, что он видит – он сохранит это зрелище в своей памяти для будущих самоублажений под одеялом.  годжо сатору такой красивый, погрязший в пьяном воображении, отдаваясь кое-кому другому в свой первый раз. наоя трётся об его член и льнет к его губам, и глотает чужое имя. безродный монах глотал проклятья – наоя чувствует то же самое. он настолько замечательная замена. это даже вдохновляет. наоя гладит член годжо, любовно обводя каждую вену, тыкаясь головкой об головку – общий стон сплетается из выдохов.  – кончи, как ты бы кончил для него. в твоём животе сейчас должно быть так горячо, ты должен кончить, сатору-кун. тебе нравится чувствовать пульсацию и тепло чужого члена рядом? ты бы хотел так сделать в свой первый раз с ним?  наоя почти забывается, плетя отвратительно пошлую сеть из слов. лёгкая вибрация, исходящая от годжо, сперва воспринимается за возбужденную дрожь, но затем оказывается, что это не она – не только она. годжо /смеется/, пьяно икает при этом, прикрывает глаза рукой.  – наоя, – «ик!» – почему ты такой куколд? мне казалось ты хочешь трахнуть меня без смазки, чтоб выбить все мысли из меня, но ты делаешь их только больше – «ик!» – это так забавно.  сгорают уши. наоя весь красный, лицом к лицу с годжо, прижатый членом к члену. ему так стыдно, и он всё ещё каменно возбужден, и унижен, и каменно возбужден в том числе потому, что унижен.  – разве я виноват, что мне не хочется кусочков твоих разодранных кишок у себя на члене? хочу расслабить тебя сначала, чтоб ты был шёлковый, трахать тебя тогда будет легче.  годжо не верит в его оправдания, и правильно делает.  – у тебя не будет там ни крови, ни кишок, я тебя уверяю. – он хмыкает, по-шальному мажа чуть потемневшим взглядом. – у бесконечности обширные возможности.  бесконечность. ему можно будет трахнуть бесконечность годжо сатору – это звучит так ёбнуто, что приходится подумать про что-то реально мерзкое, чтобы не кончить тут же. он и так был готов, а сейчас…. годжо берёт их члены в свою ладонь – у него она чуть побольше – и показывает наглядно – из-за влияния бесконечности сатору и наоя прижаты друг к другу до боли. это так тесно… наоя выгибает спину и чертыхается через зубы, обдавая руку и футболку годжо брызгам белых капель. он так хочет трахнуться в прохладную, чуть вибрирующую бесконечность, пустую и твёрдую одновременно, так хочет, чтобы она села на его член, как вторая кожа, плотнее любого презерватива.  – я понимаю, почему тебя называют одном из быстрейших магов, – подшучивает годжо.  наоя твердеет в плечах из-за напряжения, но решает сбросить его. к черту. этой ночью он точно трахнет девственную дырку сатору – тому деваться некуда, тем более он сам пообещал. буквально нет поводов для злости.  – я так же быстро вернусь в боевую готовность.  он улыбается. кем бы ни был тот безродный монах, пусть хранят его боги сегодня, за то, что разбил сердце сатору. и дал такой шанс подступиться ближе.