Одна ночь в отеле Мельбурна, как же

Когда отец показательно снимал ремень со своих брюк, и Макс знал, что за этим последует, он ощущал панику вперемешку со страхом, который не давал ему бежать. Он знал, что попытка избежать наказания сделает всё только хуже. Когда отец вызывал его в свой кабинет, он ощущал панику вперемешку с напряжением. Никогда нельзя было знать, звал ли его Йос, чтобы преподать очередной «урок», либо чтобы завалить Макса бумагами, заставляя найти что-то нужное его отцу. Стоя сейчас перед входной дверью небольшого, но на вид уютного домика на окраинах Тромсё, Макс не ощущал паники. Он не переживал, он не был напряжен. Совсем нет. Он был в ужасе. Он не ощущал настолько сильного страха, даже стоя на коленях с голой спиной перед отцом, чувствуя еще старые, незажившие раны, которые вот-вот должны были перекрыть новые следы. Он даже не знал, что может чувствовать так много в одну секунду. И он не знал, что это может длиться так долго, потому что он стоял здесь, в состоянии слишком близком к истерике, уже почти час. Он чувствовал боль в ногах, но одновременно и нет. Он не знал, что он тут делает, он не знал, что делает тут один, когда Виктория должна была быть здесь. Приедь они вдвоем, она бы постучала в эту дверь час назад, как только бы её рука успела дотянуться до дерева. Но Макс стоял один, ощущая прохладный ветер на своем лице. Он ни разу не поднял руку в попытке постучать. Знаете, как делают люди: подносят кулак к двери, но затем не решаются и опускают руку, не издав ни звука? Ему даже не нужно было поднимать её, а затем понимать, что он не готов, потому что не было ни одного мгновения, когда он бы подумал, что действительно это сделает. Именно поэтому здесь должна была быть его сестра. Она нуждалась в этом, и он знал об этом. Так какого же черта он стоял тут один, так и не рассказав ей об адресе в своем телефоне? В последнее время становилось слишком много моментов, когда Макс сам не понимал себя, и это его дико раздражало. Он должен был постучать. Должен был подать хоть какие-то признаки того, что он здесь. Сделать хоть что-нибудь. Он развернулся и ушел.

***

Макс 19:07

Я в Норвегии

Вики 19:15 Чего? Зачем?

Макс 19:15

Ты можешь ненавидеть меня

Вики 19:16 Что такое уже случилось

Макс 19:18

Здесь мама

Через секунду на экране телефона высветился входящий звонок от сестры. Он поднял. — Какого черта, Макс?! Что ты имеешь в виду под «там мама», какого хрена?! — Я… мне прислали адрес несколько дней назад… — И ты не сказал мне? Да что с тобой такое?! Он не мог ответить. Он чувствовал, что не может дышать, сидя на переднем сиденье своей машины в нескольких километрах от того домика. — Макс! Господи, господи, господи. — Макс? Ты здесь? — Я… — он не мог затолкнуть в себя воздух. — Макс? Господи, дыши, Макс, пожалуйста, — в её голосе теперь слышалась явная паника. — Макс?! Боже, давай спокойно, посчитай: один, два, три. Помнишь ту девочку, мою одногодку, которая обиделась на меня, когда нам было одиннадцать, и закинула мне мертвую жабу в комнату? Помнишь, как я орала? Он хотел рассмеяться. Попытался, но не вышло. Однако немного кислорода все-таки поступило в легкие, хотя голова всё так же кружилась. — А затем ты несколько дней ловил для меня самую огромную и мерзкую крысу, чтобы мы отомстили ей, — продолжала Вики. Он помнил, как странно на него смотрели служанки в доме, когда он приходил весь грязный после этих поисков. — Помнишь, как мы подкинули ту крысу ей в постель? Она орала хуже меня. Он услышал свой неловкий смех вперемешку с одышкой. — Я… — Ничего не говори, просто дыши, ладно? Я люблю тебя, Макс. Прости, не стоило мне на тебя кричать... — Нет, — перебил он её слабым голосом. — Я не знаю, что делаю. Я не знаю, почему не сказал тебе и поехал один. Я вообще себя не понимаю, — ответил он в отчаянии. — Макс, как давно ты чувствуешь себя плохо? Он сначала долго молчал. — Я стоял там час, Вики. Я стоял час под её дверью и так и не смог постучать. Она выдохнула и всхлипнула. — Макс, ты должен пойти к ней. — Что? Нет! Я не сделаю это без тебя, Вики, это несправедливо и… — Тебе это нужно. — Что? — Ты сам знаешь, что должен сделать это один. Ты знал это, поэтому и полетел сам. Я не могу быть твоим спасательным кругом, ты должен пройти через это. Он зажмурил глаза так сильно, что перед веками заплясали пятна. — Я не думаю, что смогу, Вики. — Если бы ты знал, что не сможешь, ты бы взял меня с собой. Поэтому соберись. Развернись, вернись к той двери и постучи. И… — он услышал, как она снова всхлипнула, — скажи ей, что мы её любим, ладно? Скажи, что нам жаль. Макс? Он не мог. Не мог, не мог, не мог , не мог немог немог немогнемогнемог… — Я скажу. Он сбросил вызов. Он шел по обочине, и хруст мелкого гравия под подошвами его ботинок был единственным звуком в оглушительной тишине. Летнее солнце, висевшее низко над горизонтом, окрашивало верхушки деревьев, но Макс этого не замечал. Каждый шаг давался с трудом. Он снова думал о отце. Сейчас Макс сомневался в каждом своем вдохе. Слова Вики эхом отдавались в голове. Ты должен сделать это сам. Она была права. И чем ближе он подходил, тем сильнее колотилось сердце. Перед ударом ремня он хотя бы знал чего ожидать, но этот страх что он испытывал сейчас… Это был ужас перед неизвестностью. Что, если она не захочет его видеть? Что, если она стала совершенно чужой? Или, что еще хуже, что, если она всё та же несчастная и сломленная мама, которую он помнил, и это разобьет его окончательно? Вот он, тот самый поворот. Темное дерево дома, небольшие окна, в которых отражалось небо. Макс поднялся по ступеням крыльца. На этот раз он не стал ждать час. Он не дал себе времени на раздумья, потому что знал: если остановится хоть на секунду, то снова сбежит. Он встал прямо перед дверью. Макс медленно поднял руку, сжимая пальцы в кулак. Кожа на костяшках побелела. И он постучал. Он больше не слышал бешеного ритма своего сердца — только оглушающую тишину. Инстинкты кричали ему бежать, но он стоял. Он ведь пообещал Вики, что скажет маме, как они её любят. Он не услышал шагов, но засек момент, когда дверь немного дернулась, а затем наполовину открылась. — Мама… — выдохнул он остатки воздуха. Она постарела. Он заметил это сразу, но, на удивление, она выглядела более здоровой, чем он помнил из детства. Ее кожа немного сморщилась, в корнях крашенных черным волос виднелись седые пряди, но глаза… Они были теми же, какими он их запомнил. В первое мгновение она посмотрела на него как-то отстраненно, но затем по её лицу проскочило осознание, и взгляд стал тем самым. Таким, как в детстве. Он узнал это выражение лица. — М-макс…? Она всхлипнула и незамедлительно кинулась к нему, пока он всё еще стоял окаменевший. Она обхватила его руками и крепко прижалась. Сейчас он был намного выше неё, и это ощущалось странно. Он почувствовал, как она немного отстранилась и потянулась рукой к его лицу. Она накрыла ладонью его щеку, заставляя его посмотреть ей прямо в глаза. — Милый? Он просто согнулся, утыкаясь лицом ей в плечо. Он не хотел, чтобы она видела его слез, не хотел показывать эту внезапную, разрывающую грудь уязвимость. Мама нежно поглаживала его по волосам, молча давая ему время прийти в себя. Затем он отстранился и посмотрел ей в глаза: — Мы скучали. Я и Вики. Она тоже хотела приехать, но я не рассказал ей ничего, так что не вини её, пожалуйста. Она очень тебя любит. Как и я, поэтому… — Тише, тише, — прервала она его, мягко покачав голвой. — Всё хорошо, солнышко. Он судорожно вздохнул и стер слезы рукой, пытаясь вернуть себе хоть каплю привычного самообладания. — Пройдем внутрь? — тихо спросила она. Он лишь кивнул, не доверяя собственному голосу. Внутри дом оказался именно таким, каким его представлял Макс. Здесь не было холодного мрамора или панорамного остекления, которое в его доме детства служило скорее витриной, чем стенами. Пахло деревом, сушеными травами и чем-то неуловимо домашним. Они прошли в небольшую гостиную. Окна здесь выходили на задний двор, и за участком сразу начинался густой лес, а над ним возвышались норвежские горы. Макс тяжело опустился на мягкий диван, чувствуя себя абсолютно вымотанным. Мама села напротив него в глубокое кресло, но не стала откидываться на спинку. Вместо этого она придвинулась на самый край, сокращая расстояние между ними, и накрыла его ладонь своими руками. Её руки были теплыми и мягкими, совсем не похожими на железную хватку отца. — Прости, — тихо начал он, глядя на их сцепленные руки. Она непонимающе посмотрела на него, слегка наклонив голову: — За что? — За то, что не приехал раньше. Она поджала губы, и в её глазах отразилась застарелая боль. — Я могу только представить, что наговорил твой отец обо мне за эти годы. И это я должна извиняться перед тобой и Вики. Это я вас оставила. — Нет, мам, — он решительно замотал головой. — Он бы убил тебя. Если не физически, то морально — так точно. Она грустно улыбнулась, и одна слеза всё-таки скатилась по её щеке. — С своими детьми он поступал так же. Но я горжусь вами, правда. Этот её взгляд... На Макса никогда никто так не смотрел. Будто он был не наследником империи и не бизнесменом, а просто всем её миром. — Я люблю тебя, Макс, — прошептала она. Он с трудом сглотнул ком в горле и кивнул. — Я знаю, мам. Он столько всего хотел ей рассказать: про Вики, про свои победы, про то, как иногда по ночам ему до сих пор кажется, что он слышит шаги отца в коридоре. Но он не знал, с чего начать. Она прервала его мысли, мягко похлопав по руке: — Ты голоден? Я сейчас приготовлю тебе что-нибудь. Твои вкусы успели поменяться, милый? Он улыбнулся сквозь влагу, снова скапливающуюся в глазах. В этот момент он почувствовал себя по-настоящему живым. — Ты можешь сделать что угодно, я съем всё. — И даже болгарский перец? — хитро прищурилась она, зная о его детской нелюбви к этому овощу. — Только не перец, умоляю, — рассмеялся он, и этот звук показался ему таким правильным в стенах этого дома. Она предложила ему подождать в гостиной, но он не хотел терять её из виду. Не сейчас, когда спустя столько лет он снова мог просто смотреть на неё. Она понимающе улыбнулась и кивнула в сторону кухни. Мама методично доставала и нарезала продукты, что-то смешивала, и эта картина казалась сюрреалистичной. Он никогда не видел, чтобы она готовила — не в их доме в Нидерландах, где их всегда окружали слуги. Но здесь это выглядело правильным. Они говорили о её новых увлечениях: кулинарии, книгах. Он рассказал несколько забавных историй про Викторию, но оба знали, о чем на самом деле стоит поговорить. В какой-то момент беседа затихла, и в кухне остались лишь звуки кипящей воды и ритмичный стук ножа о доску. — Я не знаю, с чего начать, — признался он. — Возможно, с самого начала? — мягко предложила она. И он начал рассказ. Он начал с того самого завтрака, когда она не спустилась к ним. С того дня, когда отец ледяным тоном объявил, что она больше не вернется. Макс рассказывал о днях после её ухода, о том, как они росли с Вики. Он видел, как мама гордится их близостью с сестрой — но как они могли иначе? Они были единственным безопасным местом друг для друга. Он рассказал, как отец всё глубже погружал его в дела, как Макс поднимался в глазах влиятельных людей, становясь частью этого мира. — Иногда я думаю, что слишком похож на него, — с трудом выдавил он признание. Мама отложила нож, вытерла руки и подошла к нему. Она серьезно посмотрела ему в глаза. — В тебе нет ничего от отца, потому что я знаю: ты никогда бы не поступил так со своей семьей. Она смотрела на него, ожидая, пока он сам это осознает. Затем осторожно потрепала его по волосам. — Твой отец никогда бы не сделал того, что ты сделал сегодня. И это делает тебя гораздо сильнее него. — Я не мог иначе. Ты моя мама, ты моя семья. Она нежно улыбнулась и вернулась к плите, но через секунду бросила на него быстрый, заинтересованный взгляд: — Говоря о семье... Я видела те фото с твоей... невестой? Макс совсем об этом забыл. Глядя на неё, он вспоминал только прошлое, напрочь выбросив из головы события последних недель. Они упустили так много. Столько моментов, когда он отчаянно нуждался в её присутствии. Они и так потеряли слишком много времени, и он не хотел ей лгать. — Её зовут Келли, и это всё неправда. У нас контракт. Всё это — просто фальшь. Она удивленно обернулась: — Зачем тебе показательные отношения? Макс стыдливо склонил голову, не в силах выдержать её взгляд. — Макс? — Если отвечу честно, ты заберешь свои слова о том, что я не как отец. Наступило тяжелое молчание. Мама медленно положила прихватку на стол. — Ты принудил её? Он промолчал, но этого ответа было более чем достаточно. Тишина на кухне стала давящей. — А… как же ребенок? Я видела маленькую девочку. — Пи, то есть Пенелопа, ее дочь. Да. — Я правда не понимаю, Макс. Он вздрогнул. — Отец никак не хотел отдавать компанию мне. Я знал, что мне нужно сделать что-то масштабное, чтобы убедить его, что я достоин. Келли нужна была мне для заключения важной сделки. — И почему она согласилась тебе помочь? — Потому что я шантажировал ее. Он всё еще не отрывал взгляда от пола и не видел ее реакции. Сейчас здесь, вдали от влияния своего отца, он впервые в жизни почувствовал настоящую вину. Вину за свои действия, которые ранили людей. Ему всегда было жаль, когда он причинял вред Виктории, но раньше это никогда не касалось остальных. Другие были просто фигурами на доске. — Твоя реакция только больше доказывает, что ты не твой отец, Макс. Он удивленно уставился на нее. — Он бы не чувствовал стыда, — пояснила она. — Ты жалеешь о том, что поступил так с Келли? — Я не думал об этом раньше. — А сейчас, подумав об этом? — Кажется, да. — Хорошо. — Но я не жалею о том, что получил, втягивая ее в это всё, — честно добавил он. — А что насчет Пенелопы? — Она… ей просто не повезло. Мне нужна была Келли, ее дочь просто была неудобной частью сделки. Мама просто кивнула, принимая его слова без лишних эмоций. — Прости, — он не знал, за что извиняется на этот раз. — Всё нормально, — она грустно улыбнулась. — Я на самом деле ожидала куда худшего. — Ты думала, что я приду и буду хвалиться тем, как ранил других людей? — Я думала, ты никогда не придешь. Он почувствовал себя идиотом. Он зациклился на себе и своей жизни, не думая о том, как ей сейчас тяжело стараться вести себя так, будто всё нормально, ради него. Потому что ничего не было нормальным. За годы их разлуки он успел сделать столько всего, что был удивлен, как она вообще узнавала в нем своего сына. — Я не думаю, что что-то можно уже изменить. Я не думаю, что я хочу что-то изменять, — признался он. Единственное, что он мог сейчас предложить ей, — это правду. Она снова кивнула, будто и не ожидала от него другого ответа. — Еда готова. В тот день они пообедали вместе, а затем он набрал номер Виктории. Протянув телефон маме, Макс молча вышел в другую комнату, он хотел дать им время и пространство, которых у них не было столько лет. Из гостиной доносился счастливый, перемешанный со слезами голос матери. Он слушал эти звуки и надеялся, что они больше никогда не заставят её плакать — даже если это слезы радости. Он медленно прошелся по первому этажу, заглянул в ванную, а затем решил подняться наверх, вспоминая мамино разрешение осматривать в доме всё, что он захочет. Первая комната после лестницы оказалась небольшой кладовкой, за второй скрывалась её спальня — он понял это сразу по вещам, разбросанным повсюду. Макс вошел, оставив дверь открытой, и огляделся. Полка с книгами, стол, заваленный разными мелочами, а возле окна — мягкое на вид кресло, в котором лежали клубки ниток со спицами. Её постель была аккуратно заправлена, что немного контрастировало с творческим беспорядком в остальной части комнаты, и он встал посреди спальни, разглядывая детали ее жизни, когда его взгляд зацепился за вещь, лежавшую на прикроватной тумбочке. Он медленно, словно не веря своим глазам, подошел ближе и взял в слегка дрожащие руки фотографию в рамке. На ней был он сам, вместе с мамой и Вики. Он не помнил, когда был сделан этот снимок, но, судя по тому, что на вид ему здесь года четыре, это не было удивительным. На фото их мама сидела на ковре перед камином, Виктория устроилась у неё на коленях, а Макс примостился сбоку, крепко держа маму за руку. Они все увлеченно смотрели в книгу, которую она держала, — на снимке была видна лишь часть какой-то яркой картинки на странице. Макс замер, не в силах отвести глаз. Он никогда не видел их совместных фото. Он смутно помнил, что когда-то в их доме в Нидерландах были альбомы, и он даже помнил полку, на которой они стояли, но он ни разу не видел их с того самого момента, как отец избавился от матери. Он надеялся, что у неё есть еще снимки. Ему захотелось забрать хотя бы один с собой.

***

Весь оставшийся день прошел в разговорах, которые Макс жадно впитывал, пытаясь заполнить пустоту длиной в двадцать лет. Они сидели в гостиной, и за окнами медленно сгущались сумерки. Он узнал, что много лет назад сюда её пригласила старая подруга. Этот дом принадлежал ей, и именно она помогла маме снова встать на ноги, когда та осталась ни с чем. Но несколько лет назад подруга заболела и умерла, оставив дом ей. С тех пор мама жила здесь совсем одна. Она говорила тихо, подбирая слова, о том, как отчаянно пыталась вернуть его и Вики. Но у неё не было ничего — отец позаботился о том, чтобы она ушла с пустыми руками. Йос пригрозил, что если она попытается вмешаться в их жизнь, он превратит существование детей в кошмар. Макс видел, как тяжело ей давались эти признания, и раз за разом повторял, что не злится. Он понимал: у неё действительно не было выбора. Когда на улице стало совсем темно, она провела его во вторую спальню на втором этаже. Проснувшись на следующее утро, Макс не сразу сообразил, где находится. В первую секунду тело напряглось, ожидая подвоха, но воспоминания вчерашнего дня заставили его расслабиться и впервые за долгое время глубоко вздохнуть. К обеду приехала Виктория. Как только она переступила порог, дом наполнился слезами и объятиями. Сестра и мама не отходили друг от друга ни на шаг, и Макс, понимая, что им нужно время наедине, вызвался съездить за продуктами. Взяв список, он отправился в центр городка. Вечером они впервые за столько лет ужинали втроем. Это событие сделало Макса куда более эмоциональным, чем он рассчитывал, в груди теснилось странное чувство правильности происходящего. Поздно ночью, когда в доме воцарилась полная темнота, а мама и Вики давно ушли спать, Макс тихонько спустился вниз. Он проскользнул через заднюю дверь на улицу. Воздух был пронзительно прохладным, и он на мгновение пожалел, что не накинул куртку, но возвращаться было лень. Макс сел на невысокие деревянные ступеньки крыльца, вглядываясь в непроглядную темень леса, слушая тишину. Затем внезапно он услышал шаги позади, тихий скрип двери, и что-то тяжелое и теплое опустилось ему на плечи. — Простынешь же, — заботливо сказала мама, плотнее укутывая его в большой шерстяной плед. — Я уже не маленький, мама, — он картинно вздохнул и закатил глаза, но не скинул плед, а наоборот, поплотнее в него завернулся. — Знаю. Как и постоянно с момента их воссоединения, она счастливо улыбалась, глядя на него и присаживаясь рядом на деревянную ступеньку. — Мне нужно будет уехать завтра, — он с трудом сказал это, чувствуя, как внутри всё протестует против возвращения в реальность. — Работа. — Всё хорошо, милый, ты ведь теперь знаешь, где я. Ты можешь приезжать, когда захочешь, я всегда тебе рада. — А ты не хотела бы полететь с нами? — слова вырвались прежде, чем он успел подумать. Потому что на самом деле сейчас это было невозможным. Если бы отец узнал — а он бы узнал, если бы мама вернулась в их круг, — это был бы конец. Никакая сделка не перекрыла бы непослушание такого рода, ведь Йос Ферстаппен ясно выразился много лет назад: никакой матери в их жизни. Она, кажется, прочла его сожаление и спокойно ответила: — Мне нравится здесь. Тут спокойно, и меня все забыли. Я не хочу возвращаться в тот мир. В его мир. — Ладно, тогда я буду приезжать. Наверное, не так часто, как Вики, но я буду стараться. — Ты всегда можешь мне позвонить, если что. Он слегка улыбнулся ей вместо ответа, надеясь, что она поймет всё и так. — Хорошо. Я дам тебе свой номер. Они сидели в тишине какое-то время, и Макс чувствовал, что близок к тому, чтобы просто уснуть здесь, в окружении тепла пледа и присутствия мамы. — Ты счастлив? — внезапно спросила его она. — Я не знаю, — давно уже он не говорил столько честных вещей за сутки. — Как понять, счастлив ли я? — Я не могу сказать, что радует тебя, Макси, об этом тебе нужно подумать самому. От чего ты испытываешь сильные эмоции? Что заставляет тебя хотеть большего? На мысль ему пришло не что, а кто. — Ну, мы разобрались с тем, что Келли не твоя девушка, а что насчет настоящей? Ты можешь не отвечать, если не хочешь, — поспешно добавила она, заметив заминку в его глазах. — Я ни с кем не встречаюсь, мам, — и это была абсолютная правда. — И что, никто совсем не интересует? Хм, ну как сказать... А британские гонщики Мерседес считаются? Он был уверен, что нет. — Я… мам… — Всё хорошо, я не давлю на тебя. — Нет, не в этом суть. Дело в том, что меня ни одна девушка не интересует. — Ну, это нормально, тебе не обязательно должен кто-то нравиться прямо сейчас. — Нет, я имею в виду… мне вообще никогда никакие девушки не нравились. И не будут. Она секунду будто бы «прогружалась», а затем её брови удивленно взлетели вверх: — Оу. — Ага, — хмыкнул Макс, глядя в темноту леса. Она немного задумалась, а затем мягко спросила: — Значит, есть какой-то парень? — Да не то чтобы… Боже, это так странно — говорить с тобой о таком! Она только рассмеялась, наблюдая за тем, как её взрослый сын смущается и прячет лицо в складках пледа. Он никогда раньше не видел, чтобы она смеялась. — Ну же, милый, дай мне хоть что-то. Как его зовут? Он тяжело вздохнул, понимая, что отступать некуда: — Джордж. — Красивое имя. Откуда он? — Из Британии. И мы правда не встречаемся. Это просто секс. — Но ты подумал о нем, когда я говорила о счастье. — Ну, секс приносит мне счастье, знаешь ли. — Подумал ли ты о ком-нибудь другом, с кем спал? — Нет, но это потому что он был единственным в последние месяцы. — А почему, Макс, он был единственным? — Это удобно. Он публичная личность, которая скрывается, как и я. Это безопасно. — И, конечно же, в мире больше нет других горячих скрывающихся парней, с кем ты мог бы проводить время? — Я не говорил, что он горячий. — Хочешь сказать, что спишь с ним, не считая привлекательным? — Нет, он определенно красив, но тебе-то откуда знать? — То есть ты считаешь его красивым? — Да, мам! Он красивый, горячий, а еще чувственный, хотя скрывает это, добрый, удивительный! И я ненавижу уходить, оставляя его одного в квартире, и я ненавижу то, что он не выходит из моей головы, и я ненавижу, что, думая о счастье, я вспоминаю его! Господи, он и не думал, что в нем настолько сильно всё это накипело. — Боже, прости, я не… — На что это похоже, Макс? — Что? — Все эти чувства. Как ты можешь назвать это? Он задумался. Впервые за всё время с той ночи их договоренности в Монако, в его квартире, Макс задумался: а что для него это всё означало? Раньше он четко знал — это просто секс. Они сразу договорились об этом, выставив рамки, и в его разуме просто не существовало иного названия для них. Это всегда был просто способ снять напряжение и хорошо провести время. И несмотря на тот факт, что Джордж и вправду слишком часто задерживался в его мыслях в последнее время, Макс никогда не анализировал это. — А как бы ты назвала это? — Исходя из твоего нервного монолога? Ты влюблен, милый. — Абсолютно точно, блять, нет. — Ты спросил мое мнение, — она пожала плечами, — я ответила. — Но ведь это не может быть правдой. — И кто так сказал? — Потому что мы договорились, что… — Чувства не повинуются договорам, — перебила она. — По твоему рассказу, он кажется хорошим человеком. Макс вздохнул. — Он и есть. Он лучше меня, это уж точно. Вы бы поладили. — Тогда тебе не стоит упускать шанс. — Я боюсь, мам, — это было тяжело признать, но он уже решил, что сегодня у него вечер откровений. — Я уверена, что он не причинит тебе вреда. — Я боюсь, что я ему причиню. Я боюсь стать для него как отец для тебя. — Ох, Макси. Мне очень жаль, что ты видел такой плохой пример, вырастая. Но твой отец никогда не чувствовал ничего ко мне. А как мы уже с тобой выяснили, Джордж тебе нравится. — И что? А вдруг я в какой-то момент разозлюсь на него или что-то такое? — Ты хоть раз намеренно причинял Вики боль? — Нет, но при чем тут она? — При том, что ты не поступишь плохо с людьми, которых любишь. — Я не люблю Джорджа. — Возможно нет. Но ты не узнаешь, во что может превратиться ваша история, если не попробуешь. Всё всегда можно остановить, но если не дать шанс… ты и сам знаешь, что будешь потом жалеть. Он совсем растерялся. — Что мне делать сейчас? — Поговорить с ним, как я понимаю, ты не хочешь. Что ж, ты не уверен в своих чувствах, а значит, вам нужно провести больше времени вместе. Как я поняла, кроме постели вы время вместе не проводите? Это не всегда была постель. Иногда вариант с душем, столом или стеной был не менее захватывающим, но, конечно же, он не стал бы говорить такое своей матери. — Ага. — Ну тогда придумай что-то поинтереснее. Что-то, что, возможно, заинтересует вас обоих. До сегодняшнего вечера Макс не думал, что его интересовало еще что-то, связанное с Джорджем, помимо секса. А что интересовало самого Джорджа? Макс пытался судорожно вспомнить их редкие короткие разговоры. — Кажется, у меня есть идея.

***

Ночь в Монако была куда громче, чем в городке, где жила его мама, и он сразу заметил это, проезжая по улицам Монте-Карло в сторону своей квартиры. Там его встретила тишина — Келли с Пи уже давно спали. Он сел в кабинете и начал искать варианты того, что было ему нужно. Обычно в таких случаях он воспользовался бы услугами своего секретаря, но сейчас он не хотел, чтобы кто-то что-то знал и задавал лишние вопросы. К тому же он хотел выбрать всё сам, почему-то это показалось ему важным. Он думал о Джордже, и теперь уже вполне осознавал это. Он вспоминал их первую встречу. На самом деле было кое-что, что он хотел сделать еще тогда, в Мельбурне, трахая гонщика, но тогда ему показалось, что это было чересчур. А затем он просто-напрочь забыл об этом, выбросив из головы как мусор. Что ж, он достал это воспоминание из мусорной корзины, а затем захлопнул крышку ноутбука, с облегчением вздохнув. У него был план, и всё будет хорошо.