Последнее из добродетелей

- Только дернись, грязнокровка… - в нежную шею уткнулось что-то острое. Тонкий серп луны скрылся за облаками, плывущими над женским монастырем, укрытым в глубине Уэльских гор. Гермиона боялась сделать вдох. Над столе потрескивала лампада, красноватый огонёк демонически блестел в глазах той, что прижала Грейнджер к постели. В паре метров от них заерзала спящая соседка по келье. "Она не проснётся", обречённо подумала Гермиона. "Она ей не поможет". Никто ей не поможет… Ведь она, та что перед ней, безумная преступница, что когда-то одним своим видом вводила волшебников в страх. Правая рука Тёмного лорда Воландеморта. Теперь она стала, как и Грейнджер, вынужденной служительницей монастыря, не имеющей дозволения пользоваться магией. Она, эта черноволосая бестия по фамилии Лестрейндж, так и не выучившая последнюю из добродетелей, намеревалась сделать её такой же нечистой. Гермиона твердо знала это с самого первого дня, как только увидела её здесь, среди остальных монахинь, закованную в магические наручи. В её прищуренных черных глазах горела ненависть, которую невозможно было ничем потушить. Только теперь, когда мир пошёл прахом, они все были равны, и чистокровные и маглорожденные, став изгнанницами, и не могли претендовать на другую жизнь. Но, похоже, бывшая Пожирательница Смерти просто так сдаваться не желала. - Чего ты хочешь, Беллатрисса? - выдохнула Гермиона, впервые произнеся её имя. Бороться и кричать бессмысленно. Женщина все равно сильней неё и старше. Но откуда она достала нож? Лишь у старших сестер был доступ к острым предметам. Жалкий свет догорающей лампады дрожал в глазах Беллы, будто огненные слезы. Черноволосая, каким-то чудом умудрившаяся сохранить длинные волнистые локоны, нависала над ней, и кончики волос касались лица Грейнджер, щекоча кожу. Гермионе даже стало завидно, ведь ее густую копну местные монахини обстригли так, что волосы теперь едва прикрывали уши. - Лучше не пищи зазря, мышка. Тонкая ткань, которой Гермиона укрывалась на ночь, натянулась на колене, придавленном нападавшей. И Гермиона чувствовала то чего не следовало. Белла, злосчастная Пожирательница Смерти была горячей там. Именно там, где считалось срамным и греховным. И, со жгучим стыдом, Гермиона ощущала, что низкие домыслы медовой сладостью стягивают и её лоно, лишь от одного взгляда на влажные, искусанные губы Лестрейндж. Нет, нужно думать о добродетелях. Первое, это любовь. А истинная любовь есть самоотречение и самопожертвование. - Откажись от этих мыслей, Белла, - умоляюще шептала Гермиона, все поняв, - исповедуйся матушке. Так нельзя, - она лизнула край губы, ощутила кровь от треснувшей кожи, и повторила, скорее себе, - нам никак нельзя. Белла молчала, хрипло дыша. Её руки воровато скользнули от шеи Гермионы вниз, по груди, цепляя лезвием ножа грубую ткань ночной рубашки. Грейнджер чувствовала следы пальцев, словно лёгкие ожоги, после которых кожа покрывалась мурашками. Она дернулась, за это другая рука Лестрейндж мёртвой хваткой вцепилась в плечо. Второе, это радость. А истинная радость есть лишь обретенная во всевышнем. - Только пикни, скажу что ты первая начала, - она облизнулась, с каким-то чужеродным для Лестрейндж страхом задержав взгляд на испуганных глазах Гермионы, поднесла ей нож ко рту и еле слышно скомандовала, - Открой, сожми зубами. Та повиновалась. Язык ощутил привкус металла и ещё чего то, солоноватого, с пряным привкусом. Вкус её кожи. Третье, это мир. А истинный мир есть спокойствие души и воцарствление порядка среди хаоса. - Молодец, держи крепко, - прошептала Беллатриса, зачарованно улыбнувшись и быстро покосилась на соседку Гермионы. - А этой сучке хоть из пушек пали, не разбудишь… Четвёртое, это долготерпение. А истинное долготерпение есть милосердие к людям и всепрощение. Рука Лестрейндж скользнула под ночную рубашку, Грейнджер с тихим вздохом хотела свести ноги, но не смогла. Жадные, сильные пальцы коснулись истосковавшейся плоти. Пятое, это благость. А истинная благость есть великодушие и мягкость к нуждам других людей. Гермиона едва не застонала в голос. Её собственные молитвы доказывали слово за словом верность происходящего с ней. Но как же так? Это все неправильно, и Белла творит такое лишь из жестоких побуждений. Это не может быть страсть, скорее грубый расчёт ради греховного удовлетворения. Шестое, это милосердие. А истинное милосердие есть прямота сердца, карающая и награждающая страждущих. "Вспомни шрам на руке, она ведь просто садистка…. Сконцентрируйся и борись". Но тело Гермионы не слушалось и поддавалось непрошенным ласкам, словно плавящийся воск. Лестрейндж взглянула на гриффиндорку с довольной усмешкой. Она знала. Седьмое, это вера. А истинная вера есть абсолютное посвящение себя всевышнему. Покрываясь холодным потом от позора, Гермиона закрыла глаза, мыслями обращаясь к молитве. Ей стоило противиться, гнать похабные мысли прочь… Ведь следующая добродетель это… Восьмое, это кротость. А истинная кротость есть покорность воле всевышнего и упреждение любых согрешений. Но бесстыдные пальцы Лестрейндж скользнули внутрь и принялись размеренно двигаться, раз за разом касаясь заветного комочка где-то внутри, отчего ноги разъехались сами собой, будто у развратной девки. Девятое, это… В голове все смешалось. Гермиона забыла нужные слова, совсем перестала противиться. В глазах замерцали разноцветные огоньки, по телу заструилось тепло, будто после огневиски, а соски затвердели. По щекам текла слюна, Гермиона глухо постанывала будто в забытьи, извиваясь по змеиному. Ничего подобного она не ощущала, лишь когда-то давно, ещё в школе, когда стыдливо прикасалась к себе в ванной, но чтоб кто-то другой - никогда. Как же странно, неловко, неправильно…и все же одурманивающе приятно нарушить последнюю добродетель воздержания. Гермиона молила о пощаде, сжимая нож зубами, стараясь не издать ни звука, но вместе с тем чувствуя как соки невыносимого порока текут из нее на белую монастырскую простынь. - Коснись меня, - приказал голос Беллы, а её рука направила ладонь Гермионы куда-то вниз. Не разлепляя век, она скользнула под резинку юбки, смущенно отодвинула в сторону грубо пошитое нательное белье, скрывающее нежнейшую кожу. Она не ожидала что кожа Лестрейндж такая приятная на ощупь. От прикосновения к бархатной женской плоти Гермионе показалось, будто она дуреет. В голове помутнилось, но пальцы сами собой приникли к нежным лепесткам, раздвигая их и без проблем находя заветный бугорок, от прикосновения к которому Белла рвано вздохнула. Её свободная рука дернулась, мазнула по влажной от пота щеке Гермионы, а затем легла на вздымающуюся грудь. Поймав большим и указательным пальцами твёрдый сосок, она покрутила его, а когда наклонилась, то Гермиона с пьяным восторгом осознала, что тонкие губы бесстыдно сосут его, будто желая добыть молока. Последнее из добродетелей, это воздержание. А истинное воздержание есть духовное и плотское самообладание и подчинение своих страстей. Минуты стучали в ушах бешеным набатом захлебывающегося сердца. Белла уткнулась мокрым лбом в лоб Гермионы, скользнула губами по её, сжимающим нож. Тонкий кончик языка играючи провел по зубам Гермионы. Он ворвался бы внутрь и подчинил её язык себе, если б не нож. Она не понимала, очередная ли то пытка, или же нечто новое, неизведанно прекрасное. Белла вновь склонилась над скрытым тканью рубахи пульсирующим комком, прикусывая его. Гермиона знала, что ещё секунды, и она неминуемо сдастся невыносимому издевательству злой женщины над собой. Она почти приняла это, как истинное испытание веры и была готова сознаться, что сломалась. Где-то за стеной послышались шаги. Беллатриса замерла, словно хищный зверь, почуявший неладное. Холодный воздух прижег мокрый след на рубахе и сосок сжался, а меж ног больше не пылал сладостный огонь, высеченный бледными пальцами Лестрейндж. Вскоре шаги стихли и воцарилась привычная, свистящая ветром в трубах, тишина. Гермиона распахнула мокрые от слез глаза, Беллатриса стояла у двери, тяжело дыша. Её худое острое лицо почти исчезло в полутьме догорающей лампады. - Забудь, все что здесь было, мышка, - хитро прошептала она и погасила огонек. В темноте Гермиона слышала, как Белла медленно и тихо, как кошка, выбирается наружу и не слышно исчезает. Маленький нож отправился в прикроватный стол, под ворох пергамента с молитвами, в самый дальний угол. Закрывая глаза, Гермиона знала что однажды Пожирательница Смерти вновь навестит её среди ночи. Она вздохнула и невольно облизала пальцы, влажные от женского сока. Утром ей предстояло покаяться во грехе и наказать себя неисчислимое количество раз. Она была готова. Гермиона сложила ладони в молитве и впервые за долгие годы искренне улыбнулась.