Молочный паёк

Война пришла в нашу деревню с грохотом бомб и последующей тишиной. Мужики ушли, остались старики, женщины да дети. И голод пробирающийся в каждый дом. Еду выдавали по карточкам, но этого не хватало. Особенно детям. И тогда появился он. Звали его Альберт, и он был молочником. Приехал из города, говорил, что его молочный завод эвакуировали, а он устроился в соседнее, полузаброшенное хозяйство, чтобы снабжать «особо нуждающихся». Он разъезжал на старой, скрипучей телеге, запряженной тощей клячей, которая ступала по улицам так тихо, будто боялась разбудить тех кто остался. — Пособите фронту, — говорил он тихо, разнося свои бидоны. — У меня есть немного молока. Не по карточкам. В обмен на… памятные вещицы. Фотографии ушедших, письма, детские игрушки. Вещи, связывающие вас с миром. Отчаявшиеся матери несли ему последнее – сережку покойной бабушки, портрет мужа, тряпичного медвежонка. И получали взамен небольшую бутылочку густого, жирного молока. Оно было сладковатым, с легким привкусом миндаля, и дети после него засыпали богатырским, неестественно глубоким сном. Первой заподозрила неладное Анна, жена фронтовика. Её маленькая дочь Настасья, пивавшая «особого» молока неделю, перестала просыпаться по ночам. Анна трясла её – девочка открывала глаза цвета тумана, смотрела сквозь мать и шептала: «Папа уже дома. Он в подвале». Но папа был на фронте. А в их ветхом доме не было подвала. Анна пошла к соседям. У Марии сын начал рисовать углём на стенах: одну и ту же картину – подземный ход, ведущий в белую, пустую комнату, и тощую фигуру в длинном фартуке, доящую не корову, а что-то бесформенное и тёмное. У старухи Агафьи внук во сне говорил чужим, низким голосом: «Кормилец ждёт. Кормилец собирает семью». Ужас созревал медленно. Альберт продолжал приезжать. Его кляча казалась ещё более изможденной, но глаза её горели в темноте зелёным огнём. А у детей, пивших его молоко, начинали проступать на бледной коже едва заметные голубоватые прожилки, словно мраморный узор. Анна решила проследить. Спрятав дочь, она в промозглую полночь пошла за скрипучей телегой, которая, как оказалось, ездила не только днём. Телега покинула деревню и потрусила к заброшенной сыроварне на окраине леса, куда до войны свозили больных животных. Из трубы низкого каменного здания валил густой, молочно-белый пар, пахнущий прокисшей сладостью. Подкравшись к заваленному досками окну, Анна заглянула внутрь. Внутри не было ни коров, ни оборудования. Вдоль стен стояли деревянные стойла, а в них, прикованные цепями за лодыжки, стояли люди. Тощие, полубезумные, с пустыми глазами. Их тела были покрыты синяками и странными, аккуратными надрезами. К людям были подведены трубки и насосы. Альберт в своем белом, уже грязном фартуке ходил между ними с ведром, собирая с трубок густую, желтоватую жидкость. Он напевал – детскую колыбельную на чужом языке. В углу, на груде тряпья, лежали те самые «памятные вещицы»: фотографии, игрушки, письма. И над этой кучей, словно над алтарём, висели портреты Гитлера и древний , костяной символ, от которого слезились глаза. Альберт обернулся к окну. Его мутные глаза встретились с Анной. Он улыбнулся своей вежливой, ледяной улыбкой. — Ах, — сказал он мягко. — Новый донор. Материнское молоко… оно особенно питательно. Для Рейха и для Вечности. Анна побежала. Сквозь тёмный лес, сбивая ноги в кровь, задыхаясь от крика, застрявшего в горле. Она ворвалась в деревню с одним желанием – предупредить всех. Но на улице, в предрассветной мгле, стояли женщины с пустыми бутылочками в руках. Их дети стояли рядом, держась за юбки. Дети с мраморной кожей и туманными глазами. Они смотрели на Анну. И все они, хором, прошептали: — Мама… почему ты не хочешь к нашей новой семье? Кормилец даст нам силу. Мы не будем голодать. Никогда. Из переулка выехала знакомая телега. Альберт сидел на облучке, держа в руках пустую бутыль и длинный, блестящий зонд. — Не бойся, — его голос нёсся по всей уже мёртвой деревне. — Война всё спишет. Голод всё оправдает. А моё молоко… оно даст вашим детям вечный покой. И вечную службу. Истинному Рейху. Анна отступила к своему дому, понимая, что бежать некуда. Война шумела где-то далеко, но её личный ад, пришёл за ней на скрипучей телеге, с бутылкой в руке и ледяной улыбкой на бледном лице.