Выжившие, что пишут историю

Брабант достал Яна просто до печенок. Такого спесивого, болтливого, хвастливого мужика Птачек раньше не встречал. Это же невозможное что-то — каждое слово прекрасного шевалье только про него самого, в каждой истории он герой, все девушки падают ниц, а враги сдаются прям заранее, умоляя пленить их. Невозможно самолюбивый человек, как его только терпят соратники? У Яна вот никаких сил уже нет. Он размышляет над раздражающим самовозвеличиванием Брабанта и кажется, почти слышит, как хихикает Индро. Его отсутствующий оруженосец шепчет, посмеиваясь: «Кого-то он мне напоминает». Да ну, бред какой-то, вовсе этот павлин французский на Яна не похож. Птачек решительно встряхивает головой: эти разговоры с невидимым Индржихом до добра не доведут. Хотя они помогают, конечно, – мысли о том, что сказал бы на это Индро. Мир становится как-то чётче, если рассматривать его со скептическим прищуром оруженосца. После той оглушающей новости — когда стало ясно, что Индро как минимум отомстил, выжил и выбрался из Тросок, Яну стало полегче. Стены не перестали сжиматься, но теперь это можно было вынести. Зная, что Индржих жив. Жив и свободен! Он придет за Яном и... Тут Птачек всегда немного теряется: и что? Спасет? Опять? Да сколько же можно! Ян не томная барышня, не нежная принцесса. Он рыцарь! Воин! Полный мужества, знаний и энергии! Сколько можно полагаться на оруженосца?! Нужно брать свою судьбу в свои руки — например, устроить побег! От гениальности этой мысли в ушах шумит. Как это раньше ему не пришло в голову? Составить план, сбежать, найти Индро и поразить его собой в самое сердце! Первым делом Ян начинает улыбаться служанкам, что приносят еду. Те, дурехи, млеют и чуть не бисером перед ним рассыпаются в желании угодить. Брабант на это хмыкает и очередную историю о своей неотразимости весь вечер рассказывает, перемежая чешские слова с французскими, а влажные причмокивания губами с закатыванием глаз. Мерзость какая! Яну хочется на пол плюнуть и попросить шевалье заткнуться, но он молчит. Последние события, если и научили его чему-то — так это сдержанности и осторожности. Следом за служанками Ян берется за мыльщиц. В купальни таскается через день, осыпает барышень комплиментами, а на их попытки к нему в бадью занырнуть — тоскливо вздыхает и рассказывает о трагической любви и оставленной на воле невесте. Мыльщицы вздыхают восторженно и печально, утешают его, разминая плечи и спину дольше обычного. Как только все дамы замка на его стороне, Птачек принимается очень осторожно их расспрашивать. Узнает массу ненужных подробностей о страже, о фон Бергове, о том, что раньше замок принадлежал панам Рутхаартам, и вот они-то были отличные. А нонеча не то что давеча. Ян кивает с умным видом, качает головой сочувствующе и уговаривает болтливую служаночку принести ему перо и пергамент, якобы собираясь писать стихи для пани Офки. Пани, изредка навещающая их с Брабантом для светской беседы, действительно достойна стихов, и в иные времена Ян бы не упустил шанса поухаживать за ней. Но сейчас он рисует отрывочные схемы смены караулов и пытается максимально шифровать свои заметки о страже. Брабант что-то подозревает; во всяком случае, рассказы его теперь исключительно о тайных проходах, побегах, успешных и нет, и коварстве женщин. Птачек даже не вслушивается особо, идея освобождения захватила его целиком. Ему снятся темные коридоры замка, спины стражников в отдалении. Он крадется, прячется, бежит. Никогда не выбирается, сон всегда обрывается или поимкой, или тем, что он стоит у ворот. План постепенно обретает четкость и ясность: нужно совсем немного удачи, и в один из вечеров судьба Птачеку благоволит. Фон Бергов приехал в замок, и вся прислуга бегает взбудораженная, пани Офка гоняет кухарок, стража судорожно чистит мечи и полирует нагрудники. Все настолько явно напряжены, что после того, как пан отойдет ко сну, непременно будет попойка. Ян помнит: когда дядюшка устраивал выволочку слугам в Пиркштайне или орал на сотника — сразу после этого всегда были такие стихийные пьянки. Люди пытались хоть как-то избавиться от страха перед наказанием, и вино было не худшим способом. И действительно, когда стихает шум от панского пира, шуршание возле дверей становится интенсивнее. Там, снаружи, чем-то булькают, хрустят, хихикают. Ян подглядывает в замочную скважину и, дождавшись, пока смутные тени переместятся в сторону лестницы, достает из сапога главное сокровище — несколько отмычек. Сколько сил ушло на то, чтоб убедить мыльщиц добыть их ему, он и вспоминать не хочет. Брабант давно спит, тоже упившийся до потери сознания: Птачек старался сегодня — подливал французу вина раз за разом, расспрашивал о подвигах подробно, чтоб в горле у того пересыхало, а вот сам пил мало, больше делал вид. Железные крючки царапают пальцы, и скрежет от их шевеления в замке разносится, кажется, аж до Кутна-Горы. Ян снова молится, в этот раз о том, чтоб такие ловкие с луком и мечом пальцы не подвели, не онемели, не вспотели, не разжались не вовремя. Он, затаив дыхание, слушает пощелкивание механизма в замке и поскрипывание половиц там, за дверью. Наконец раздается особенно громкий, резкий звук, и Ян, не веря своей удаче, толкает створку. Та медленно открывается, впуская в комнату запахи кислого вина, подгоревшего мяса и оружейной смазки. В полутемном коридоре пусто, прохладно и тихо. Только свечи в фонарях потрескивают, и тяжелое дыхание Птачека кажется громовыми раскатами. Замирая на каждом шагу, он крадется к лестнице; помнит — нужно спуститься на три пролета вниз, затем пройти через кухню на улицу, а там, вдоль стены, к воротам внутреннего двора. На втором этаже он лицом к лицу сталкивается с пани Офкой, выходящей из своих покоев. Ян застывает от ужаса, ей достаточно просто вскрикнуть, и тут же примчится стража, но что он может сделать? Угрожать, умолять? Птачек шепчет: «Прошу вас, пани», — и шагает в сторону лестницы, надеясь, что успеет сбежать вниз, даже если сейчас поднимется тревога. Пани Офка смотрит испуганно, прижимает ладонь к губам, кивает резко и отступает назад, в комнату. Ян почти сползает по ступенькам, не дыша. В комнатенке стражи вповалку спят мертвецки пьяные охранники, на кухне парочка слуг азартно сношается на столе. Любовники стоят спиной к Яну, и заняты друг другом настолько, что не замечают ни скрипнувшей двери, ни шороха его шагов. Птачек выбирается на улицу и замирает, он, конечно, регулярно ходит в купальни и не совсем одичал в четырех стенах, но сейчас, как никогда, ясно понимает и чувствует эту разницу между почти свободой и настоящей волей. Голова кружится от свежего, прохладного ветра. Он жадно вдыхает привычные запахи крепости: сырых камней, мокрой земли, соломы и стружки. Красться вдоль стены оказывается совсем несложно, стража наверху переговаривается лениво и смотрит больше в бурдюки с вином, чем по сторонам. А вот пройти к конюшне удается только выждав в засаде. Ян сидит скорчившись за какой-то телегой, все ждет и ждет, когда наконец-то лентяй у ворот развернется спиной и пойдет навстречу своему товарищу по дежурству. А тот словно нарочно сопит, переминается с ноги на ногу, но не сходит с пятачка освещённой факелом земли, пока его не окликают. Птачек срывается с места, стоит только стражнику отойти на пару шагов, выскальзывает в приоткрытую калитку и так же, в тени, пробирается к конюшне. Обходит ее кругом, высматривая лучший способ забраться, и находит! Воистину сегодня его счастливая ночь. Ян поднимается по лестнице, оставленной кем-то из нерадивых слуг, проползает через кипы сена, разложенные на просушку, и спрыгивает в стойло. В полумраке не разобрать, чья эта лошадь, но какая разница! Птачек торопливо накидывает на коня узду и выводит того в проход, ведущий к воротам из конюшни. В пекло седло, к черту попону, он и так сумеет удержаться, его учили! — Вот уж не думал, что пан из Ратае опустится до кражи чужих лошадей. Голос за спиной как удар мешком по голове. Ян разворачивается и от злости зубами скрипит: Бартош, сука! Опять портит все! — Вот уж не думал, — передразнивает Птачек, — что прославленные рыцари спят в сене среди скота. Или вы здесь не ради отдыха? Бартош краснеет смешно — кончиком носа и ушами — и сдвигается так, чтоб прикрыть от постороннего взгляда ту кипу сена, с которой он встал. Впрочем, его растрепанный вид: расшнурованная рубаха, стебли соломы в волосах и неловко натянутые шоссы безо всяких слов подтверждают теорию Яна. — Вы же понимаете, пан Птачек, я не могу вас отпустить, — Бартош шагает вперед. — Давайте мирно вас в покои вернем? Ян усмехается недобро, при пане Бартоше оружия нет, как и при нем. А значит, они в равном положении, почти. Птачек выпускает узду и хватает стоящие возле стола вилы. — Вам придется меня заставить, пан... Звук глухого удара в тишине — как набат. Ян оседает на утоптанный пол, а подкравшийся к нему со спины сотник Томаш выдыхает с облегчением и отбрасывает меч, рукоятью которого он приложил панича по затылку. — Ты зачем это сделал?! Как мы его вернем теперь? — Бартош орет на Томаша шепотом. — А давай завернем его в ковер? Как ту египетскую царевну, помнишь, ты рассказывал?