Выжившие, что пишут историю

Конечно, Гинеку нравится Катерина: она умна, красива, отважна. Зла на весь белый свет и готова убивать ради них. Ну хорошо, ради Жижки. Гинек вообще любит девок ярких. Не этих вот мыльщиц унылых: «Да, пан, как скажете, пан, чего изволите, пан», а таких, что одним взглядом обжигали — не так уж и важно, страстью или ненавистью. Но чтоб горели и готовы были с собой сжечь. Таких, на которых смотришь и рука к мечу тянется, потому что никогда ты не знаешь: она тебя поцелует сейчас или кинжал в бок воткнет. Лучшие женщины в мире. И Катерина — эталон такой бабы. Гинек бы ей все отдал, лишь бы посмотрела на него не с отвращением, а с желанием. Но чего нет, того нет. Катка сохнет по Яну, с первого дня, как глаза открыла там, в шатре их, так и решила, похоже, для себя все. Сколько угодно может она фыркать и препираться с Жижкой, да только как собачонка на его команды бросается: то в купальни, то в таверны, то в замки. А когда возвращается к банде, спать приходит в одну с Яном постель и глядит так выжидающе, будто вот-вот он проснется и поймет, какую даму упускает. Вроде умная, а дура такая: стал бы Жижка посылать интересную ему девку в купальни работать? Ха! Он за один лишний взгляд на своих баб прирезать готов обычно. Вон из-за аптекарки этой взбеленился, орал так — Гинек думал, у него кровь из ушей пойдет. И это Ян ее даже в койку еще затащить не успел, а там ему, наверное, и вовсе крышу снесет, дураку. Но когда друг в таком настроении, с ним лучше не спорить, да и не стоит оно того. Пришлось пообещать Славке неприкосновенность, хотя шею бы ей свернуть. Всем спокойнее бы стало. Катерину особенно жалко: угробится она в этих попытках на Жижку впечатление произвести, и зря совершенно угробится. Добро бы еще это действительно хоть как-то влияло на мнение атамана о Катке. Но тот как само собой разумеющееся принимает все эти, иногда невероятные, усилия, что ей приходится прикладывать, чтобы выжить и сведения им добыть. Скот Ян все-таки. Умный, красивый, но мудак невероятный просто. Бесит. А еще аптекарка бесит. Жижка уже чуть ли не с цветами в аптеку таскается, а она ни выгнать его так и не решилась, ни к телу допустить не хочет. Не верит Гинек ей ни на секунду и не понимает друга совершенно. Нет в девке ничего выдающегося: ни красоты Катерининой, ни отваги ее же, ни ума, скорее всего. Чего так повело атамана-то? Что не дает она ему — это его зацепило, что ли? Или есть там что-то, чего Гинеку не разглядеть? Но Катку жалко, опять вон глазами побитого щеночка смотрит, как Ян в сторону купален поперся. — Ну хочешь, я ее прирежу? — Гинек мостится напротив Катерины за стол. — Хочешь? — Фу, Черт, опять ты с мерзостями своими! — Катка огрызается привычно, но без огонька. Вздыхает. — Если б это помочь могло, я и сама бы прирезала. Да что толку? Она вздыхает еще раз и допивает вино. Молча смотрит в столешницу. — Я год с вами мотаюсь. Шпионю, краду, убиваю. А он смотрит на меня как... как на тебя! Прекращай ржать, скотина! А эта... что у нее есть, чего нет у меня? Почему, — Катка аж задыхается, — почему она? Почему не я? Гинек не знает, что ей ответить. Тут что ни скажи — будет только хуже. — Все! Надоело! — Катерина допивает вино и ударяет кружкой по столу. — Завтра же в Кутна-Гору уеду. Горите вы в аду, вояки криворукие! — Да прекращай. Чо ты Яна не знаешь, что ли? У него этих баб было и будет еще, — Гинек понимает, что лишнего сболтнул, но поздно уже. Катка шипит злобно и выскакивает из-за стола, убегает куда-то в корчму, оставляя Гинека уныло пить в одиночестве. За Катерину обидно — понятно, что на Гинека она не посмотрела бы никогда иначе как с ужасом, но Ян мог бы и бросить уже эту хуйню свою, когда рядом такая женщина. Катка заслуживает любви от того, кого сама хочет – после всего, что ей перенести пришлось, диво что она вообще на кого-то из мужчин без отвращения может смотреть. За Яна обидно тоже: он вовсе с этой аптекаркой ума лишился, ходит за Славкой как козел на привязи. Нешто не видит — не люб он бабе. Впрочем, той вообще, похоже, никто не люб. Вон и Комар с Яношем, потаскались оба да бросили. Ну, или она их выперла, поди разберись. За себя вот обиды нет. Ну, Гинек не совсем же дурак, понимает прекрасно, что ни с его рожей, ни с его нищетой, ни с характером его скотским чуда ждать не приходится. — Пан Гинек, — Ягненочек подкрадывается как всегда, — вы пошто опять вчера в купальнях бузили? Мне отсюда слышно было! Девчонка смотрит укоризненно, но хоть разговаривать с ним опять стала. А то все ходила с лицом священника на оргии. Видать, как Жижка вернулся, сменился у Ягненочка объект для ненависти — Славка теперь шарахается от Жижки, вот девчонка и защищает ее не от Черта, а от Яна. Нездоровая это фигня, конечно, то, что Ягненочек с аптекаркой как слипшиеся: одна за другую глотки резать готовы. — Вам бы жениться, пан, может, и научились бы с женщинами себя вести. Гинек дышать от бешенства забывает. Да он ей сейчас! Он поднимается с лавки и пытается схватить девчонку за руку. Ягненочек отскакивает моментально, запинается о камень и падает. Черт хватает ее за ворот платья и тащит вверх, чтобы поставить на ноги. Бить он Ягненочка не будет, конечно, но скажет идиотке вообще все, что думает о ней! — И-и-и-и-и-и-и! — девчонка пищит, как проколотый бурдюк, на ноги встать даже не пытается и, кажется, вообще собралась от ужаса сознания лишиться. — Цыц! — он почти роняет мелочь на лавку и зажимает уши пальцами. Господи, ну он ужасный, ужасный человек, да. Можно же просто молнией ударить, а не вот это вот все? Но молний нету. Только визжащая девчонка. — И чего ты орешь? Ягненочек открывает один глаз и тут же снова зажмуривается. — Вы и меня ударите? Как Славку? Я кричать буду, вам станет совестно. Ситуация нелепая до идиотизма. Гинек фыркает, затем, не удержавшись, смеется. Внезапно от его смеха девчонка не в панику впадает, а как-то успокаивается даже. — Мне? Совестно? Тебе напомнить, лет-то сколько? М-м-м, в прошлый раз про шестнадцать врала. Все равно уже слишком ты взрослая, чтобы в такие сказки верить. Ягненочек выползает из-за стола осторожно, руки у нее еще дрожат. А вот голос уже нет. — Вы, пан, вовсе не такой ужасный, каким казаться хотите. Но раз уж нравится вам барышень запугивать, вы не удивляйтесь потом, если вашей лошади домовики гриву косицами заплетут. С бантиками! — девчонка забирает кружки и убегает в таверну. Гинек остается на улице, думает о том, что, наверное, нужно бы в Евшовиц смотаться. Может, дети это не так и ужасно, даже чужие. Господи, он же даже не помнит, там пацан или девка у Генриха на воспитании. А если девка? Вот как эта пакость мелкая. О Господи.