Бабахия|Начало

Прах лежал в подвале рядом с Легендарным Станком и умирал, блядь. В очередной, ебучий раз. У него одновременно обострились все его дохуиллион с хвостиком болезней, включая новоприобретенную «скрученность позвоночника от намотки на шпиндель» и «насвайную ломку второго порядка, сука». Он кашлял так, что откашливал куски пространства-времени, которые падали на пол со звоном разбитого стекла, чихал, создавая новые, агрессивные виды плесени, и стонал так, будто его душу пытались вырвать через пятку ржавыми щипцами. — Эх, помру я, сука, — хрипел он, глядя на запотевший луноходовский иллюминатор панели управления, на котором застыло лицо с грустным смайликом. — И никто не вспомнит... Никто могилу не найдёт... Занесёт пеплом забвения и космической пылью... Даже Алах забудет, где закопал, алкаш ёбаный... Он пополз в самый тёмный угол подвала, где хранились самые ненужные и сломанные вещи: недоделанные галактики, ящик с бракованными законами физики и тот самый забытый кем-то фемоз пятого измерения. И там, в этой куче хлама, он наткнулся на нечто. Это был труп. Не свежий, и не старый, а вечный, блядь. Он лежал там, судя по всему, с самого момента творения, когда Алах нажимал кнопки не глядя. На нём был поношенный, но идеально отутюженный френч, в одной руке зажат потухшая трубка, а на лице застыло выражение спокойной, железной уверенности в своей правоте. От трупа пёрло махоркой, леденящим страхом и необратимостью исторических решений. — О... — просипел Прах, откашляв бронхи. — Новенький... Он потрогал труп пальцем, из любопытства. Палец немедленно онемел и покрылся слоем инея и плакатных лозунгов «Даёшь пятилетку в четыре года!». В тот же миг все его ёбаные болезни сдали разом, как трусливые враги народа перед лицом НКВД. Кашель стих, насморк исчез, температура упала до идеальных, выверенных 36,6. По всему телу разлилась непривычная, вселенская мощь, ощущение твёрдой руки у штурвала истории. А потом из груди трупа, со свистом вырывающегося из котла истории, вырвалась серая, плотная субстанция, похожая на дым и спрессованную, негнущуюся волю. Она влилась в открытый от изумления рот Праха. Глаза Праха, обычно мутные от страданий и соплей, вспыхнули стальным, не знающим сомнений огнём. Он выпрямился. Впервые за всю вечность его спина была прямой. Он потянулся к своей промасленной, дырявой телогрейке, и та чудесным образом преобразилась в тот самый френч, на котором даже пятна от машинного масла превратились в ордена. В руке материализовалась новая, набитая трубка, из которой валил густой дым, пахнущий не табаком, а холодной сталью, лесоповалом и неотвратимостью. Он подошёл к Станку и не стал его, как обычно, чинить, лаская и ругая. Он ткнул в него пальцем, как в подчинённого. — Этот агрегат... вредительский, — прогремел его голос, обретший невероятную, металлическую мощь и характерный, не спутаешь, грузинский акцент. — Он работает не на полную мощность, саботирует производство реальности! Здесь явно орудует троцкистская шайка! Он больше не был Прахом. Он был Иосифом Виссарионовичем. Или, если точнее, его Духом, вселившимся в вечно больное, но выносливое тело заводчанина. И у него был План, сука. Великий. И не обсуждаемый. Цель №1: Репрессии. Первым делом он вышел из подвала, и даже ступеньки под ним выпрямились, боясь скрипеть. Алах как раз спускался с бутылкой «Эликсира вселенской мудрости», чтобы пожалеть друга. — Сань, ты как, живой ещё, ебло... — начал он, но резко запнулся, увидев прямую, как рельс в Сибирь, фигуру и пронзительный, как штык, взгляд. Бутылка выскользнула у него из рук и разбилась, создав лужу вечных сомнений. — Товарищ Алах, — отрезал Дух Сталина-Праха, даже не повышая тона, но от этого голос звучал ещё страшнее. — Ваша систематическая пьянка и идеологическое разгильдяйство мешают построению светлого будущего в отдельно взятом Мурино. Десять лет исправительных работ. В ГУЛАГе. Без права переписки. — В каком ещё гула... — не понял Алах, пошатнувшись. Его божественный разум отказывался воспринимать. Из кармана френча материализовалась пожелтевшая бумажка с огромной, кровожадной печатью. Дух Сталина-Праха протянул её Алаху. — Ордер на ваш арест. Вина — «космополитизм, пьянство на рабочем месте мироздания и сомнения в генеральной линии». Враг народа. Следующий! Он прошёл во двор, где Степан как раз пытался замутить шашлычков (зажарить и съесть детей )на детской песочнице, разводя костёр из старых учебников по обществоведению и пустых пачек от насвая. — Братанчик! Кемерово! Привет, дед! — обрадовался Степан, не замечая перемен. — Молодой человек, — ледяным, как январь 1937-го, тоном произнес Дух Сталина-Праха. — Ваша антисоветская деятельность и пропаганда непонятных, немарксистских чисел замечены. Пятнадцать лет лагерей особого режима. С конфискацией... этого идеологического хлама. — Он указал трубкой на мятую рубашку Степана, которая немедленно пожелтела от страха. Степан застыл с самодельным шампуром в руках, его мозг, заточенный под «42» и «братан», выдал критическую ошибку 1488: смысл не найден. — 42... это же... по-братски... как 5opka говорил... — Враги народа, шпионы и вредители не бывают братьями, товарищ, — был железный, как броня, ответ. — Конвейер народного правосудия неумолим. Его колесо нельзя остановить. Цель №2: Постройка ГУЛАГа. Дух Сталина-Праха вернулся к Станку. Он не стал возиться с рычагами, кнопками, не стал его ласково бить. Он просто отдал приказ, и приказ этот висел в воздухе, как приговор. — Народная комиссия мироздания постановляет: создать сеть исправительно-трудовых лагерей для перековки сознания врагов и несознательных элементов. Немедленно! Станок, дрогнув от непривычного, безапелляционного тона, заскрипел, загудел, как паровоз, и выплюнул из специального патрубка несколько катушек колючей проволоки, вышек с прожекторами, пару тысяч зэков в одинаковых телогрейках и одного надзирателя с лицом, как у Берии. Зэки немедленно, без разговоров, начали рыть котлован прямо посреди Мурино, на месте бывшей тюрьмы. ГУЛАГ, блядь, вырос за одну ночь. Он занимал площадь в три гектара и пёр сыростью, потом, страхом и запахом баланды. На его воротах, сваренных из ангельских решёток, красовалась аккуратная табличка: «Исправительно-творческий лагерь „Светлое будущее“ имени И.В. Сталина». Заключённые, среди которых уже по бумажкам числились Алах и Степан, под крики надзирателей строили гигантскую, двадцатиметровую статую. Статую Духа Сталина-Праха. Ваня Лобстер, сидя в своей кабине и глотая слёзы от ломки, с ужасом наблюдал за происходящим в щель между ржавыми листами. Он видел, как его отец, которого он знал как вечно больного, вечно чихающего и вечно что-то чинящего с бранью, теперь отдаёт короткие, чёткие приказы, от которых стынет кровь в жилах даже у бывшего царя. — Это... это хуже, чем бунт карпов, — прошептал он, обхватывая голову руками. — Это какая-то... организационная, плановая жесть. Это системный пиздец. А Дух Сталина-Праха стоял на пороге подвала, курил трубку и с холодным, стратегическим удовлетворением смотрел на растущий лагерь, на дымящиеся трубы бараков, на стройные ряды зэков, таскающих брёвна. — Порядок, — сказал он самому себе, выпуская кольцо дыма. — Наконец-то будет порядок. И пятилетку по благоустройству реальности — в четыре года. А кто против — тот враг. Он не заметил лишь одного. В тени разваливающегося гаража, за грудой конфискованного «идеологически чуждого» хлама, за ним наблюдали две тёмные фигуры. Кiрiбiтiв и большая трупная моль с повреждённым крылом — та самая, что первой заговорила с ним. — Интересно, — прошептал Кiрiбiтiв, сжимая геймпад так, что кнопки вжались. — Этот новый игрок на поле... Он за ос или за нас? Моль шелестнула в ответ, её крыло дрожало не от страха, а от предвкушения: — Он сам за себя, сирота. Он за систему. Но хаос... он всегда на нашей стороне. Системы всегда рушатся. И мы будем ждать. Мурино, блядь, ждали великие стройки, великие репрессии и великий, вселенский, отутюженный абсурд под стальным, не знающим жалости взглядом нового хозяина положения. Дух Сталина, вселившийся в Праха, а ныне — Товарищ Саня, не терпел неопределённости, блядь. Враг должен быть либо в ГУЛАГе, либо в земле, а лучше и там, и там одновременно. А Ваня Лобстер, он же сутулит криворукий, он же бывший Царь Морских Морей, был врагом №1 в его личном деле под грифом «Бесполезный элемент, подлежащий утилизации». — Этот лобстер… этот сутулый пережиток проклятого прошлого… разлагает молодёжь своим упадничеством и читерством в Роблоксе, — бубнил Саня, затягиваясь трубкой до хруста в челюсти. Дым складывался в черепа, серпы с молотами и аббревиатуру НКВД. — Он не участвует в великих стройках. Он не делает норму по заготовке метафизического щебня. Он — тунеядец и паразит. Враг народа. Его надо изолировать. И расстрелять для профилактики. Облачившись в свой бессмертный, отутюженный френч, Товарищ Саня отправился на Свалку. Не в качестве вечно больного дворника, а как Народный Комиссар Внутренних Дел Мурино и окрестных галактик. Его шаги были твёрдыми, взгляд — пронзительным, как шило, а за поясом торчал не гаечный ключ, а маузер, заряженный пулями из спрессованного страха и старых доносов. Свалка встретила его привычным, антисанитарным хаосом. Пёрло ржавчиной, тоской и несбывшимися мечтами о даче. Саня прошёл мимо Угрило I, который, протрезвев, пытался наладить подпольный бизнес по продаже нервной сыпи в банках. — Товарищ угорь, — обратился к нему Саня, и угорь вытянулся в струнку. — Видели здесь элемента сутулого, с явными признаками морального разложения и склонностью к виртуальному хулиганству? Угрило дёрнулся, и на его боку высыпали сразу три восклицательных и два вопросительных знака, которые тут же свернулись в знак «молчания». — Н-нет, товарищ начальник! Никого не видел! Я законопослушный гражданин подводной… то есть, наземной советской республики! Я даже сыпью торгую по плану! — Бдительность — хорошо. А излишняя разговорчивость — признак ненадёжности, бездействие — саботаж — отчеканил Саня и двинулся дальше, оставив угря трястись от страха. Тем временем Ваня Лобстер, сидя в своей кабине «Урала» и пытаясь взломать пароль от вай-фая соседнего морга, почувствовал неладное. Его царское, ракообразное нутро сжалось от тревоги, как будто его снова окружали бунтующие карпы. Он выглянул в щель в ржавом кузове и увидел идущую к нему прямую, как рельс в Магадан, фигуру в френче. — Ваня Лобстер! — прогремел голос, от которого задрожали банки из-под насвая и даже мёртвые креветки в его волосах. — Выходи с поднятыми клешнями! Ты арестован по статье 58-10 за уклонение от строительства светлого будущего и антисоветскую пропаганду в виде читерства и сутулости! Ваня почувствовал, как его бренное, тощее человеческое тело пронзил ледяной, как колымский ветер, страх. Но 2000 лет диктаторского правления давали о себе знать — не навыками, а упрямством. Он высунул голову в разбитое окно кабины. — Саня сутулый пёс ! Ты ли это? Или тебя черви съели и в твоём теле завёлся политический деятель? Я не пойду в твой ебучий ГУЛАГ! У меня там даже стабильных 30 fps не будет, не то, что насвая! — Fps? — Товарищ Саня хмуро нахмурился, и тучи над свалкой сгустились. — Ты думаешь о кадрах в секунду, когда вся вселенная переживает великий перелом к тотальному порядку? Враг! Диверсант! Технократический уклонист! Саня поднял маузер и выстрелил, не целясь. Пуля, свистя, как свисток надзирателя, пролетела мимо и попала в старый холодильник «ЗиЛ». Тот с грохотом захлопнулся, а из щели пошёл сизый дымок, пахнущий борщом, репрессиями и немытой посудой. Ваня, недолго думая, рванул в противоположную сторону, как краб от сети. Он бежал, пригнувшись, его сутулая, кривая спина идеально помогала ему уворачиваться и сливаться с грудами хлама. — Стой, сутулит! — гремел Саня, преследуя его с неожиданной для его нового облика прытью, как молодой чекист. — Десять лет лагерей за побег! Двадцать — за сутулость! И пять — за немытую шевелюру! А лучше отрежь эти волосы нахуй ! Ваня заскочил за гору старых покрышек и наткнулся на Степана, который пытался разжечь костёр из старых партийных билетов, найденных в брошенном архиве. — Братан! — обрадовался Степан, не глядя. — Ты тоже от деда сбежал? Он мне за шашлыки на детской площадке 15 лет дал! Не по-братски! — Молчи, дурак ебаный! — прошипел Ваня, хватая его за грязную рубашку. — Он нас сейчас на кол посадит, а потом расстреляет за подготовку теракта! Из-за угла груды металлолома показалась прямая, как вызов, фигура в френче. Саня стоял, не дыша, его взгляд был холоден, как эмалированная кружка в лагерном бараке. — Ага, — сказал он без эмоций. — Два врага народа. Собирались в бандитскую группировку? Планировали диверсию против народного хозяйства? Шашлыки — это буржуазный, чуждый пережиток! Ваня отчаянно, как загнанный зверь, огляделся. Его взгляд упал на груду старой электроники — кладбище телевизоров и магнитофонов. Там, среди сломанных «Электроников», лежал тот самый ноутбук в непромокаемом, но прохудившемся чехле. Царь Морских Морей сделал то, что умел лучше всего в этом мире — полез в виртуальную реальность. Он рванул к ноутбуку, откинул крышку и за две секунды, дрожащими пальцами, запустил Roblox. — Отец! Смотри! — крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я создал виртуальный ГУЛАГ! Полностью цифровой! Смотри, как эти пиксельные аватары страдают и перековываются! Я заставляю их таскать цифровые брёвна и петь гимн! Товарищ Саня на мгновение заинтересовался. Он подошёл ближе, в его стальных, не моргающих глазах мелькнула искра одобрения, как от хорошего рапорта. — Так-так… Виртуальная перековка сознания… — пробормотал он, почесывая трубкой подбородок. — Интересное, новаторское начинание… Можно масштабировать… Этой секунды замешательства, этой микроскопической бреши в железной логике, хватило Ване. Он схватил ошалевшего Степана за рукав и рванул вглубь свалки, подальше от сталинского маузера и пронзительного взгляда. — Бежим, конченый! Пока он не догадался, что в моём виртуальном ГУЛАГе можно с читами летать и телепортироваться! Степан, спотыкаясь о свои же кеды, бежал за ним. — Братан, это по-пацански! 42! Убежали от системы! Товарищ Саня не стал преследовать их сразу. Он стоял, как памятник самому себе, и смотрел на убегающих врагов народа, выпуская ровные кольца дыма. — Ничего, — тихо, но чётко сказал он пустоте. — Никуда они не денутся. Завтра организуем облаву силами добровольных народных дружин. С привлечением трудящихся масс. И трупных молей… Они тоже должны служить делу революции. Их шелест можно использовать для устрашения. Охота, блядь, только начиналась. Побег Вани и Степана был стремительным, но бестолковым, как попытка карпа взлететь или понять высшую математику. Они бежали, не разбирая дороги, глубже в лабиринты Свалки, пока не уперлись в ржавую, непробиваемую стену из спрессованных стиральных машин «Вятка» эпохи застоя. — Дальше некуда, братан, ёпта! — выдохнул Степан, опираясь на колени, с которых слезала грязь пластами. — Тупик. По-братски тупик. Как в том анекдоте про... — Молчи, идиот! — прошипел Ваня, оглядываясь дикими глазами. — Он не мог нас так просто отпустить... Это был тактический ход! Он загнал нас в угол, как крыс! И тут из-за груды холодильников «Минск», как призрак из проклятого прошлого, вышел Товарищ Саня. Он не бежал. Он шёл неспешно, мерно, с той неотвратимостью, с которой наступает ночь или приходит повестка в военкомат. В руках у него была не оружие, а… толстая папка с делами, перевязанная тесьмой. — Беглецы, — констатировал он без тени удивления или злобы. — Пункт 7.4 Устава ГУЛАГа: попытка побега карается удвоением срока. А так как срок у вас изначально был пожизненный, с последующей посмертной реабилитацией и повторным расстрелом… — Он пожал плечами, и френч хрустнул. — Поздравляю. Вы стали бессмертными врагами народа. Вечными. Ваня попытался сделать последнюю, отчаянную попытку, как когда-то перед карпом-революционером. Он встал в свою бывшую царскую позу, насколько позволяла сутулость и страх. — Старый ! Одумайся, ёба! Я твой сын! Плоть от плоти, пусть даже от чиха, протожизни и пьяного запоя! Ты же меня... ну... не любил, но терпел! Товарищ Саня холодно, как эшафот, посмотрел на него через стеклышки пенсне, которые материализовались у него на носу. — У меня нет сына. Есть лишь враг государства номер 1 — Лобстер, и враг государства номер 2 — Степан, он же «Братуха», он же элемент антисоветский. Ваше родство — буржуазный, мелкособственнический предрассудок. В новом мире нет места семье. Есть только Коллектив и Враг. Он щёлкнул пальцами — звук был сухим, как выстрел. Из-за его спины, из тени, тут же вышли двое зэков в полосатых робах — Друн и Ч. Друн смотрел на них с каменным, но чуть виноватым укором, поправляя свежую татуировку «Рождён для гулага» на веке. Ч что-то лихорадочно набирал на своём устройстве из микроволновки и пейджера, видимо, составляя протокол. — Взять их, — скомандовал Саня без повышения тона. — Конвоировать на объект «Светлое будущее». Назначить на общие работы. Норма выработки — десять тонн метафизического щебня в смену. Невыполнение — расстрел. Перевыполнение — тоже расстрел. За саботаж плановых показателей. — За что, блядь, расстрел за перевыполнение? — выдавил из себя Ваня, пока Друн надевал на него ледяные кандалы, сделанные из сломанных деталей Легендарного Станка и старой телогрейки. — За подрыв плановой экономики и создание видимости благополучия, — без тени иронии, как таблицу умножения, ответил Товарищ Саня. — Слишком высокие показатели вызывают справедливые вопросы к реалистичности государственного плана. Это — скрытое вредительство. Расстрелять. Степан, уже закованный, смотрел на Праха-отца с туповатым, но искренним пониманием. — Братан... Саня... это же не по-пацански... мы свои же... — Молчать, социально близкий элемент! — рявкнул Саня, и Степан заткнулся, впервые в жизни, от чисто животного страха. — «По-пацански» — это контрреволюционная, хулиганская терминология. Отныне вы будете говорить «по-трудовому», «сознательно» и «в соответствии с генеральной линией партии». Их привели в ГУЛАГ. Ворота с душераздирающим скрипом закрылись, защелкнувшись на века. Перед ними открылся ад, пахнущий махоркой, портянками, хлоркой и несбывшимися пятилетками. Зэки мерно, как метроном на каторге, долбили кирками вечную мерзлоту муриновской почвы, выкрикивая лозунги хриплыми голосами: — Даёшь пятилетку за четыре часа, товарищи! — Кто не работает, тот ест баланду из трупов и собственных слёз! — Шаг вправо, шаг влево — считается побег, расстрел на месте без предупреждения! Ваню и Степана поставили в одну бригаду «Враги-1». Их задача была — таскать неподъёмные, сырые брёвна для новой вышки наблюдения. Брёвна были тяжёлыми, абсурдными и пахли ностальгией по времени, когда тебя просто называли сутулитом, а не врагом народа. — Вот до чего ты дожил, царь морской, ёбаный, — хрипел Ваня, с трудом волоча очередной скользкий ствол, цепляясь кривыми пальцами. — Таскаешь лес для собственной тюрьмы. Чтобы тебя же лучше охраняли. Степан, вспотевший и испачканный в грязи и безысходности, пытался сохранить боевой дух, как учил 5opka. — Ничего, братан... По-трудовому... 42 кубометра в смену... Кемерово... Выдержим... — Заткнись нахуй со своим Кемерово! — взвыл Ваня, срываясь. — Из-за тебя мы, блядь, здесь! Из-за твоего ёбаного «по-братски» и поисков движа! Надсмотрщик, бывший бомж Пропитый, получивший должность старшего по бараку за «сознательность и бдительность», ударил Степана плеткой по спине так, что рубашка порвалась. — Разговоры на рабочем месте запрещены! Враги народа не могут быть братьями, они могут быть только соучастниками! Ваня Лобстер, бывший Царь Морских Морей, опустив голову, смотрел на бесконечное, зарешеченное серое небо ГУЛАГа, на колючую проволоку под током, на прямую, как рельс в никуда, фигуру Товарища Сани вдалеке, наблюдающую за работами. Он понял: его морское царство, его читы в Роблоксе, его насвай, даже его унижения — всё это было детскими, невинными игрушками по сравнению с этой тотальной, всепоглощающей, железной системой. Системой, которую построил его же отец из своего же подвала. Побег не удался. Но где-то на краю зоны, в тени вышки, наблюдая за этим цирком с конвоем и лозунгами, стоял Кiрiбiтiв с геймпадом в руках, который он теперь носил, как оружие. И на его лице, изуродованном кривой улыбкой и нервным тиком, впервые за долгое время появилась не злорадная, а холодная, задумчивая ухмылка. Он видел нового сильного игрока, который перевернул всё поле. И он уже обдумывал, как можно будет использовать этого железного игрока, эту систему, в своей собственной, тихой игре на выживание. Пока все таскают брёвна, он изучает правила. Товарищ Саня, восседая в своём импровизированном кабинете, который он устроил в бывшей котельной подвала (прямо под Легендарным Станком), курил трубку и изучал свежий донос. Донос был на самого Алаха. Написала его соседка, бабка Варвара, которая всю жизнь подозревала, что Алах — не просто диспетчер такси, а «что-то из космоса, и наверняка шпион, да ещё и пьяница». — Товарищ проявляет здоровую народную бдительность, — с одобрением произнёс Саня, делая пометку на полях карандашом, который был заточен так остро, что мог проткнуть пространство-время и пришить к нему статью за антисоветскую пропаганду. — А враг народа Алах продолжает разлагать устои своим хроническим пьянством и космополитизмом. Надо принимать меры. Алах в это время как раз пытался «настроить реальность» через новое, глючное приложение в своём телефоне. Приложение называлось «Reality 2.0 Patch Notes», но постоянно вылетало, показывая рекламу микрокредитов на негров и «увеличитель член за 999 рублей». Рядом валялись пустые бутылки от «Эликсира вселенской мудрости», который оказался обычным самогоном с привкусом хуйни. — Ну схуяли опять всё глючит, блядь? — бормотал он, яростно тыкая в потрескавшийся экран. — Вчера вообще левитация в базовом пакете была, а сегодня уже подписка! Капитализм проклятый пролез даже в фундаментальные законы... Дверь в его квартиру с душераздирающим грохотом выломали с одного удара Друна. На пороге стоял Товарищ Саня в полном боевом облачении: безупречный френч, начищенные до зеркального блеска сапоги, маузер на поясе и ледяной, прошибающий взгляд. За ним толпились Друн и Ч, а также несколько «сознательных граждан» из числа местных алкашей и пенсионерок, вооружённых вилами, ломами и острым чувством социальной зависти. — Алах! — прогремел Саня, и звук его голоса заставил содрогнуться паутину в углу. — Ты арестован по обвинению в тягчайших государственных преступлениях! — Сань, ты чего, опять с бодуна, ёпта? Или насвая перекурил? — попытался пошутить Алах, но шутка повисла в воздухе и тут же была осуждена трибуналом как антисоветская и подрывающая трудовой энтузиазм. — Мне поступил сигнал от бдительных трудящихся, — продолжал Саня, не обращая внимания, — что ты систематически занимаешься вредительством. Намеренно портишь объективную реальность через сомнительные, буржуазные приложения. Создаёшь несанкционированные гравитационные аномалии в виде летающих тарелок, которые мешают честному пролетариату спокойно копать метро и валить лес! Ты — враг народа №0! Враг всех народов и галактик! — Да я её чиню, Саня, чиню, сука! — взмолился Алах, отступая к разбитому окну. — Она же вся кривая, с самого начала! Помнишь, тот гаечный ключ в океане? Это же твой сын, блядь, тогда уронил... — Не помню! — отрезал Саня, как гильотиной. — И сына у меня нет и не было. Есть лишь ты — матёрый вредитель, саботажник и социально опасный пьяница! Алах попытался использовать свои остаточные божественные силы. Он отчаянно щёлкнул пальцами, пытаясь заставить дверь снова стать целой и выкинуть незваных гостей. Но вместо этого щелчок создал небольшую, но противную чёрную дыру, которая с хлюпающим звуком поглотила его левый тапок и пустую бутылку из-под эликсира. — Вот! — торжествующе указал на это Саня. — Явный, наглядный саботаж! Пытался уничтожить вещественные доказательства своего разложения! Хотел поглотить всю квартиру, чтобы скрыть следы идеологического преступления! — Да нет же, чёрт! Это она сама, реальность, она глючит, я же говорю... Но его уже не слушали. Друн, прочитав для боевого настроя отрывок из 100 крипипаст про Джорджа Флорида которые захватывают дух » про то что он не может дышать , легко, как ребёнка, скрутил Алаха. Ч направил на него своё устройство из микроволновки, которое начало истерично пищать и выдало диагноз на бумажной ленте: «Высшая степень космополитизма, осложнённая алкогольным идеализмом. Рекомендуется срочная изоляция и перевоспитание производительным трудом в условиях крайнего севера». Алаха, бормочущего что-то о «несправедливости бытия» и «где же мой ебучий пульт управления, я его в носке пятого измерения оставил», поволокли по вонючей лестнице. Бабка Варвара, стоя на площадке, плевала ему вслед и выкрикивала: «Так тебе, извергу космический! Наше такси мне всегда не вовремя приезжало! И сдачу неправильно давал!» Конвоирование по улицам Мурино было унизительным до пиздеца. Горожане, ещё не до конца вкурившие новый политический курс, с тупым любопытством глазели на бывшего бога-создателя, которого вели под руки, как обычного уголовника-рецидивиста. — Смотри-ка, ёпта! Алаха, того, диспетчера, повязали! — А я ему вчера за такси не доплатил... пятьдесят рублей. Теперь, выходит, и не надо? — Конечно не надо, его из такси уволили с позором. Как врага. — Говорил же он, что может всё найти... нашёл себе срок, криворукий. Ворота ГУЛАГа «Светлое будущее» с гулким стуком поглотили Алаха. Первым, кого он увидел на плацу, засыпанном снегом из пепла и отчаяния, были Ваня и Степан, впряжённые в одно ярмо и таскавшие гигантское, смоляное бревно. — Братан! — обрадовался Степан, чуть не уронив ношу. — И тебя по-братски взяли! Теперь мы все вместе! — Алах... — мрачно, без эмоций произнёс Ваня, не останавливаясь. — Добро пожаловать в ебучий ад. Здесь даже Wi-Fi нет, блядь. И насвая. Только баланда из хуйни. Алах, глядя на своих товарищей по несчастью, на вышки с пулемётами, на колючую проволоку под током и на прямую, как стрела, фигуру Товарища Сани вдалеке, наблюдающую за работами, тяжело, по-божественному, вздохнул. — Эх, — сказал он. — Надо было сразу всю вселенную в бане выпаривать, а не кнопки жмакать... А я всё с интерфейсом возился, как даун... Товарищ Саня, наблюдая за сценой из своего кабинетного окна, удовлетворённо затянулся трубкой, выпустив дым в форме серпа и молота. Теперь все главные враги народа, все эти бесполезные, сутулые элементы, были в сборе. Можно было приступать к главному — построению идеального, прямолинейного, выверенного по линейке мира. Мира без сутулости, без читов, без дурацких цифр, кроме священных цифр выполнения и перевыполнения плана. И без ослиной морали. А где-то на свалке, в своём новом логове, Кiрiбiтiв, наблюдая за всем этим через заброшенную камеру наблюдения, подключённую к его геймпаду через кучу проводов, впервые за долгое время тихо, но противно засмеялся. Всё шло по плану. По его плану. Чем больше железный дед давил всех, тем лучше для хаоса. Тем слабее становились все стороны. И тем ближе был его час. Идея побега родилась у Алаха в бараке №7, от тоски и вони трупов. Сидеть в ГУЛАГе и ковырять киркой вечную муриновскую мерзлоту ему, Богу-Создателю, пусть и списанному, было как-то не солидно, блядь. Он собрал в углу, под нарами, тайный совет, состоящий из Вани, Степана и случайно забредшего туда Угрило I, которого тоже посадили за «нелегальную торговлю нервной перхатью без лицензии». — Братья по несчастью, пролетарии всех морей, — начал Алах, пафосно размахивая воблой, которую выдавали на ужин вместо хлеба. — Мы не можем так просто сдаться этой железной жопе! Мы — творцы! Пусть даже конченые, неудавшиеся и слегка ебнутые! Мы должны бежать! Совершить побег из этого ада! — Бежать? — мрачно, как из могилы, переспросил Ваня, потирая спину, которая болела от непривычной работы и унижения. — Куда? Он везде. Он — в воздухе, который мы вдыхаем. Он — в самом законе сохранения энергии, который сейчас заставляет меня таскать это хуёвое бревно. Я уже чувствую, как мой остаточный насвай ему стучит о моём местонахождении. — Не будь тварью дрожащей, сутулый пёс! — вдохновлённо, но шёпотом сказал Алах. — У нас есть тактическое преимущество! Мы — конченные! Мы знаем его слабые, уязвимые места! — Какие, нахуй, слабые места? — взвыл Ваня, но тихо, чтобы надзиратель не услышал. — Он сейчас — это воплощённая, отутюженная несгибаемость! У него даже насморк, с которым он жил вечность, пропал! Он теперь чихает только приказами! — 42, братан, — вдруг вставил Степан, который до этого молча ковырял в кривых зубах щепкой. — У него же куча болезней было. 542 штуки, я слышал. Может, они никуда не делись? Может, они просто... ждут своего часа? Как партизаны? Идея была бредовой, как всё в Мурино. Но именно бредовые идеи здесь и срабатывали, когда трезвые давно провалились. План был таков: вызвать массированный рецидив всех 542 болезней разом. Для этого нужно было воссоздать условия, в которых Прах-Саня существовал до вселения духа. А именно: концентрированную грязь, сырость, сквозняк и тот самый запах жареной картошки с ностальгией по пиздецу. — Сырость и грязь у нас есть в избытке, — констатировал Ваня, оглядывая барак, по стенам которого текли чёрные потоки. — Сквозняк сделаю я, — пообещал Алах, потирая руки. — Натренировался ещё при создании атмосферных фронтов для первой вселенной. Сделаю такой сквозняк, что шапки сносить будет. — А я.., я найду жареную картошку! — с внезапным энтузиазмом сказал Степан, как будто это было самое простое. Как Степан нашёл на строго охраняемой территории лагеря жареную картошку — осталось великой загадкой Мурино. Но через час он вернулся, крадучись, с зажатой в кулаке одной мятой, холодной, но странно аппетитно пахнущей картофелиной, будто только что из пионерлагеря 1986 года. Всю ночь они, как сумасшедшие учёные, готовили диверсию. Алах, пыхтя и матерись, создавал в дальнем углу барака зону экстремально пониженного давления. Ваня сгребал в кучу всю доступную грязь, плесень и отчаяние. Степан тёр картошку о ржавую, ледяную батарею, распространяя тот самый, ностальгически-тошный запах детства, которого у них никогда не было. — Всё, — выдохнул Алах, вытирая пот. — Ловушка готова. Завтра утром, когда он будет делать обход, мы заманим его сюда... под сквозняк, в грязь, под запах... и тогда — бац! — он чихнёт, и все болезни вернутся, и дух вылетит! Наутро, едва Товарищ Саня в своём безупречном френче и сверкающих сапогах пересёк порог барака для утренней проверки, Алах, спрятавшись за нарами, отчаянно щёлкнул пальцами. Зона пониженного давления сработала, подняв мини-вихрь из пыли, грязи, перхоти и тухлой воблы. Запах жареной картошки ударил в нос, как кулак ностальгии. На лице Праха-Сани на мгновение, на долю секунды, мелькнула знакомая, дорогая гримаса страдания. Он замедлил шаг. Казалось, ещё чуть-чуть... ещё один вдох этого дерьма... — Апч... — начал он, и в его глазах помутнела стальная уверенность. Надежда, дикая и пьяная, вспыхнула в сердцах узников. Они затаили дыхание. Но «чу» так и не последовало. Вместо этого челюсти Сани сомкнулись с лязгом. Глаза вновь стали стальными, холодными, как штык. Он выпрямился ещё прямее, словно его позвоночник был выкован из рельсовой стали на Уралвагонзаводе. — Примитивная, идеологически убогая провокация, — холодно, без эмоций произнёс он. — Попытка воздействовать на сознание строителя коммунизма через низменные, биологические инстинкты. Враги народа не брезгуют ничем, даже запахами общепита. Он повернулся к охране, стоявшей у входа. — Барак №7 — на усиленные, ударные работы до полной победы. Норму удвоить. Паёк урезать на треть. А зачинщиков этой провокации... — его взгляд, как скальпель, скользнул по Алаху, Ване и Степану, — в карцер. На хлеб и воду. И конфисковать это... — он указал трубкой на злополучную картофелину в руке Степана, — вещественное доказательство идеологического вредительства и саботажа продовольственной программы. Карцером служила бывшая промышленная морозильная камера от того самого холодильника «ЗИЛ», в который Саня когда-то стрелял. Было темно, холодно, как в космосе, и пахло старым советским мороженым «Лакомка» и смертью надежд. Сидели втроём, на голом бетоне: Алах, Ваня и Степан. Молчали. Дышали паром. — Я же говорил, — первый нарушил ледяную тишину Ваня, голос его был плоским. — Бесполезно. Он теперь сильнее, чем когда ты настраивал гравитацию ударом кулака по админ-панели. Он — система. — Ничего, братаны, — Степан попытался сохранить бодрость, но его голос дрожал не только от холода, а от всего. — Мы ещё... по-братски... как-нибудь... выкрутимся... — Замолчи, — злобно, но без сил сказал Алах. — Просто заткнись, идиот. Они сидели, прижавшись друг к другу ледяными спинами, пытаясь согреться. Бог-Создатель, Царь Морских Морей и Вечный Братуха. Трио потерпевших фиаско. Кончефлыги, которую не сломили бунтующие карпы или трупные моли, но сломил их же отец и дед, вселённый духом железной воли и маузером. А снаружи, у входа в карцер, на грязном снегу лежала та самая, брошенная картофелина. На неё села трупная моль-разведчица, шелестя крыльями тихо-тихо. Она смотрела на запертую, непробиваемую дверь, а потом взлетела и унеслась в серое небо — доложить своему новому лидеру, Кiрiбiтiву, что попытка побега провалилась. И что враги его главного врага стали ещё слабее, ещё более отчаянны. Идеальные условия для следующего хода в большой игре. Пока главные герои мучились в ледяном карцере, по Мурино, как зараза, ползли слухи. До Кобякова, который как раз принимал лечебную ванну из тонизирующего формалина и отвара чистотела, дошли обрывочные вести через сеть малолетних информаторов: «Братуху Степана и того сутулого, с пенисама в волосах, забили в гулаг. И Алаху туда же дорога, говорят, на веки вечные». Кобяков вышел из ванны. Вода с формалином хлюпнула на кафель. Стерёгший его Друн прочёл на его обычно непроницаемом лице то, что бывало редко — холодную, металлическую решимость. — Это уже перебор, блядь, — сказал Кобяков, натягивая стерильный халат поверх бронежилета. — Моих людей сажать? Да ещё и того конченого, но своего братуху? И того синего уёбка, который с ним? Это не по понятиям. Это — беспредел чистой воды. Он знал, что против маузера, стреляющего сгустками страха, и против воли, закалённой в ГУЛАГах истории, его стволы и арматура бессильны. Нужно было оружие иного, изощрённого порядка. Он отправил Ч на свалку с чётким заданием: «Найти тех учёных ос, полосатых засранцев. Сказать, что их генетический материал — тот самый сын — под угрозой уничтожения. Что его сейчас заставят копать вечную мерзлоту вместо сдачи анализов и деления на ноль». Трупные осы отреагировали мгновенно, как на улей напали. Перспектива потерять уникальный, ни на что не похожий генетический образец — сына Царя Морских Морей, их будущий «Проект Гибрид» — заставила их забыть о прошлых разногласиях с K-Ortel. Учёные в белых лабораторных халатах и с дипломатами, набитыми пробирками и законами, выстроились рядом с братвой в чёрных балаклавах. Зрелище было пиздато сюрреалистичное: жужжащие, полосатые насекомые с жалами, начинёнными сложнейшими алкалоидами, и суровые, молчаливые пацаны с кастетами, на которых было выгравировано «За Мурино, сука!». Штурм ГУЛАГа «Светлое будущее» был абсолютно тупым, прямолинейным и поэтому — гениальным. Друн, размахивая ржавой, но страшной арматурой, нёсся впереди всех, орал стихи Блока и крушил вышки с прожекторами, как спичечные коробки. Ч включил свою микроволновку-пейджер на полную мощность, создав помехи в пространственно-временном континууме, от чего у охранников начинала дико болеть голова, пропадало желание стрелять и появлялось острое желание написать стихи или сдаться. Трупные осы действовали точечно, с хирургической точностью. Они жалились в шеи надзирателям, впрыскивая специально разработанный яд, который вызывал не боль, а острое, неконтролируемое желание заняться самокритикой, пересмотреть свою жизнь и написать мемуары о духовных исканиях. Охранники, рыдая и каясь, бросали оружие и садились на землю, составляя планы по самосовершенствованию и искуплению. Кобяков, не спеша, как хозяин положения, шёл в эпицентре этого безумного хаоса, его кастет с глухим, костяным грохотом отправлял в нокаут всех, кто не был ещё охвачен экзистенциальным кризисом. — Где карцер, уёбки? — спросил он у одного из зэков, который от счастья внезапного освобождения пытался поцеловать ему сапог. — Там, товарищ начальник! В бывшей морозилке, за вторым бараком! Дверь железная, не взломать! Штурм карцера стал кульминацией этого абсурда. Дверь, укреплённую не сталью, а духом сталинизма и волей к порядку, не брали ни кувалды, ни арматура Друна. И тут главная оса-учёный, та самая, что вела переговоры о Карабатове, плавно подлетела к двери. — Это не проссссссто дверь, — прожужжала она своим чистым, жужжащим русским. — Это — материализззззззованная концепция. Концепция нессссссвободы и зззззззззапрета. Нашшшшш новейшшшшшшшшший яд, разззработанный в лаборатории №42, можжжжжжет её не сссломать, а... расссссточить. Она впрыснула из своего жала крошечную, но концентрированную каплю сложнейшего нейро-концептуального токсина прямо в замочную скважину. Дверь не сломалась. Она... загрустила. От неё поползли чёрные, маслянистые слезы, она прогнулась, как от горя, и тихо, со скрипом, открылась, издав тоскливый, протяжный вздох. Внутри, обнявшись в комок, сидели три закоченевшие фигуры: Алах, Ваня и Степан. — Братан! — хрипло, со слезами крикнул Степан. — Ты по-братски пришёл! Я знал! — Кобяков... — выдохнул Ваня, даже не пытаясь встать. — А насвай принёс, а? Хоть щепотку... В этот самый момент в проёме печальной двери появился Товарищ Саня. Его лицо, обычно непроницаемое, было искажено ледяным, беспощадным гневом. — Контрреволюционный мятеж! — прогремел он, и стены карцера задрожали. Наводя маузер, он целился прямо в Кобякова. — Вся эта банда вредителей и их пособники — к стенке! Немедленно! Он выстрелил. Но Кобяков, воспитанный улицами, был быстрее. Он не стал уворачиваться. Он метнул в Сталина-Праха свой тяжёлый, свинцовый кастет. Тот ударил его прямо в грудь, в самое сердце системы. Это был не смертельный удар. Но он заставил Товарища Саню на мгновение, на одно драгоценное мгновение, замереть, потерять идеальную выверенность. И этого мгновения хватило главной осе. Она пикировала, как истребитель, и вонзила своё тонкое, смертоносное жало ему прямо в бок шеи, где проходили важные артерии и каналы идеологической устойчивости. Это был не тот яд, что вызывал самокритику. Это был концентрированный, выдержанный антидот от тоталитаризма. Яд самой Абсурдной, Непокорной Реальности. Товарищ Саня закашлялся. Не властным, командным кашлем, а старым, знакомым, болезненным, жидким кашлем Праха. Он схватился за грудь, где от удара ныло. Из его глаз ушёл стальной, не знающий сомнений блеск, сменившись привычной, мутной усталостью и недоумением. — Что... что это я тут делаю?.. — прохрипел он, глядя на свой безупречный френч, который вдруг стал просто грязной телогрейкой. — Где это я?.. Ой, ребята... У меня, кажется, опять голова кружится... и в пояснице, сука, стреляет... И насморк, кажется, возвращается... И все остальные 541 болезнь тоже... Дух Сталина был изгнан, отравлен абсурдом. Прах, вечно больной Саня, стоял, пошатываясь, и с тупым, искренним удивлением смотрел на разруху вокруг, на Кобякова с кастетом, на жужжащих ос и на своих освобождённых, перепуганных сыновей. — Сань... — осторожно, как к зверю, позвал его Алах. — Ты... это ты? Настоящий? — Я.., я вроде... — Прах чихнул, и из его носа вылетела маленькая, свёрнутая в трубочку пятилетка, которая тут же с треском провалилась под асфальт, не выполнив план. — Ой, простите... Кажется, я тут натворил чего-то... Не помню... Всё, блядь, вернулось в хаотичный, безумный, но привычный и почти родной статус-кво. ГУЛАГ, лишённый железной воли своего создателя, начал медленно разваливаться, как и все утопии. Зэки, освобождённые от тирании, тут же, не теряя времени, начали делить территорию, выяснять, кто теперь главный на зоне, и организовывать подпольный бизнес по продаже нервной перхоти. Кобяков помотал головой, с отвращением глядя на это варево из бывших рабов. — Ну, братухи, по-моему, тут наши полномочия всё, — сказал он, вытирая кастет. — На районе и так дел — выше крыши. Разбирайтесь сами со своим дерьмом. Трупные осы, забрав свои дипломаты и пробирки, с деловым, недовольным жужжанием удалились, пообещав по рации «возззззобновить переговоры в более подходящщщщих, цивилизззззованных уссссловиях, безззз этого бардака». А Алах, Ваня, Степан и Прах стояли среди руин концлагеря, который они сами же, по пьяни, и построили. Они были грязные, голодные, продрогшие, но свободные. И снова — обсосы, какая есть. — Ну что... — вздохнул Алах, глядя на развалины. — По домам, что ли, расходиться? Или тут ещё что-то надо? — По-братски, — кивнул Степан, поправляя свою вечно мятую рубашку. — Только сначала... — Прах пошарил в карманах своего френча, который снова стал телогрейкой, и достал оттуда смятый, засаленный пакетик. — У кого-то аспирин есть? А то у меня тут, кажется, всё обострение вернулось, да ещё и с довеском. И новая болячка добавилась... «Постсталинский синдром», что ли, с рецидивами паранойи и тягой к планированию... Они, пошатываясь, побрели прочь от этого места, оставляя за спиной очередной рукотворный, временный ад, который ненадолго посетил их безумную, нескончаемую жизнь. А на свалке, в своём логове из старых матрасов, Кiрiбiтiв, наблюдавший за всем этим в прямом эфире через свою сеть молей-камер, тихо, но противно усмехнулся, поправляя геймпад. План «А» — использовать слабость стариков — провалился. Но хаос был жив, блядь. А значит, можно было спокойно, не торопясь, готовить план «Б». Игроки всё ещё на поле. И игра только начинается.