Бабахия|Начало

Свалка Мурино простиралась до горизонта, представляя собой пиздато-печальное зрелище — горы ржавого металла, полуразложившиеся диваны с призраками бывших хозяев, испорченная бытовая техника и прочий хлам, выброшенный жителями-пидорасами, которые верили, что их проблемы можно вынести на помойку. Воздух был густым и тяжёлым, как похмелье, пахнущим окисленным железом, разложившейся органикой и тоской, смешанной с запахом горящей проводки. Именно здесь, среди выброшенных холодильников и сломанных судеб, Ваня Лобстер, ёбаный конченый, «воспитывал» своего сына. Кабина старого грузовика «Урал», проржавевшего до дыр так, что сквозь них была видна душа русского автопрома, служила им единственным пристанищем — холодным, вонючим и проклятым. Ровно 42 дня назад (если вы думали тут будет другое число, знайте, наш главный писарь других чисел не знает) Ваня, движимый ломкой и отчаянным, пиздецким желанием выполнить условия контракта с трупными осами, чтобы получить новую партию насвая, проник в роддом Мурино. Его руки дрожали, как у алкаша на третьи сутки, в глазах стоял туман от недавно принятой дозы и вечного стыда. Он не искал конкретного ребенка — ему был нужен просто ребенок. Любой. Плата по контракту, живой товар. В палате для новорожденных, пропахшей антисептиком и равнодушием, он увидел младенца с биркой «Карабатов» — и что-то ёбнулось в его опустошённой голове. Не отцовские чувства, нихуя. Скорее... удобный случай. Словно «Карабатов» звучало как обещание чего-то крепкого, как самогон. — Ты теперь мой сын, выблядок, — пробормотал Ваня, засовывая плачущего ребёнка в рюкзак вместе с пустыми пачками от насвая и старыми носками. — Будешь платой за насвай. Держись, сука. Их домом стала та самая кабина «Урала», где когда-то жил сам Ваня. Но если для Вани это было временным пристанищем, то для Карабатова — всей жизнью. Теперь это была просто ржавая консервная банка. Но если для Вани это было временным, позорным пристанищем, то для Карабатова — всей ёбаной жизнью, с самого начала. Вместо еды — остатки насвая «для успокоения», которые Ваня бросал ему как собаке, иногда приговаривая: «На, жри, как я твою мамку ебал». Вместо крова — груда грязных тряпок в углу кабины, пахнущих бензином, потом и отчаянием. Вместо общения — постоянные издевательства и насмешки над каждой попыткой мальчика подобрать еду на свалке, которая сама была одной большой помойкой. Однажды Прах, откашлявшись, как умирающий мотор, и чихнув трижды подряд (после третьего чиха в углу родилась новая плесень, которая начала петь частушки), притащил Карабатову завёрнутый в грязную телогрейку подарок. Его руки дрожали не только от слабости и охрениллиарда болезней — казалось, сама реальность колебалась вокруг него, как желе. — Держи, внучек, ёпта... апчху! — его голос звучал как скрип ржавых петель. — Это тебе... от старого фрика. Чтобы не скучал. Это была PlayStation 4. Засаленная, поцарапанная, с отклеившимися наклейками и запахом чужого дома, но рабочая, блядь. Прах нашёл её на свалке, на месте бывшего телевизора, и починил одним ударом кулака — тем самым, что когда-то чинил мироздание и ломал судьбы. Удар был такой, что консоль завелась и даже завибрировала от благодарности. Когда Ваня увидел подарок, он лишь презрительно хмыкнул, поправляя свои грязные волосы: Когда Ваня увидел подарок, он лишь презрительно хмыкнул, поправляя свои грязные, вонючие волосы, в которых уже завёлся мелкий рачок: — PS4? Да ты что, старый даун? — он пнул консоль ногой, оставив на корпусе новую вмятину. — Это не играть, это мучиться, сынок. 720p? 30 fps? Это же пиздец, а не графика! Настоящие геймеры, сука, играют на ПК! На нормальных, мощных компах! С тех пор у Вани появилось новое, изощрённое развлечение — унижать сына за его «убогую» консоль, вымещая на нём всю свою несостоятельность: — Смотри, сынок, уебок! — Ваня включал свой ноутбук с читами, экран которого был испачкан жирными пальцами и слезами неудачника. — У меня 120 fps, блядь! Четыре ядра! А ты на своём ведре даже стабильных 30 кадров не вытягиваешь! Картинка дергается, как моя сутулая спина после ночи в подвале! Ты позорище, а не геймер! Карабатов молча смотрел на свой геймпад, стиснув кривые зубы. — Смотри, сынок, гандон, — Ваня грубо хватал Карабатова за шиворот, когда тот пытался подойти к Степану, который иногда появлялся на свалке в поисках «движа». — Видишь этого конченого, этого больного на всю голову? Он болен 42-й болезнью. Это заразно, как сифилис. Не подходи близко, а то станешь таким же ебанутым, будешь «братанчик-Кемерово» орать. Степан, тем временем, с тоской смотрел на племянника, делая свой фирменный жест, но не решаясь подойти: — Братанчик, дай хоть познакомиться, ёпта! По-пацански! Я ему про Кемерово расскажу, про 5opka, про настоящую жизнь, без этих твоих читерских понтов! — Отвали, фрик, отъебись, — отмахивался Ваня, толкая Карабатова обратно в кабину. — Мой сын не будет таким же конченым, как ты, уёбок. Ему и так достаточно проблем, что он родился от такого отца-неудачника. И дедов-психов. Алах — пьяное «воспитание»: — Внучек, ёба! — кричал пьяный в дымину Алах, спотыкаясь о ржавый двигатель и создавая при этом новую физическую аномалию. — Держи! Это тебе на мороженое! Он протягивал Карабатову бутылку элексира, его дыхание пахло перегаром, космической пылью и женской изменой. В другой руке он сжимал свою бутылку с надписью «Эликсир вселенской мудрости», являющейся обычной водкой, хоть и лучшей в Мурино. Карабатов брал, не глядя. Уже научился. Карабатов в 15 лет представлял собой грустное, пиздецки унылое зрелище. Он не умел читать, но знал наизусть все читы в Roblox и мог взломать любой аккаунт за две минуты, не мог писать, но его пальцы летали по геймпаду, выполняя сложнейшие комбинации быстрее, чем Ваня успевал их обозвать, не знал таблицу умножения, но с закрытыми глазами вычислял траекторию полёта банки с насваем, чтобы поймать её на лету и не получить по голове. Когда трупные осы, эти полосатые засранцы, осознали, что не справляются с обучением Карабатова (их методы «жужжания с указкой» разбивались о его тихое, упрямое молчание), они не стали тратить время на пустые дискуссии. Вместо этого они поступили по-военному, как настоящие пидорасы, — вызвали бывшего военного Пригожина, который сейчас «занимался образовательными проектами». Тот явился в заброшенный морг, где размещалась лаборатория ос, с двумя десятками таких же бывших военных — суровых, с глазами, как у мёртвой рыбы. Его лицо не выражало никаких эмоций, кроме лёгкого раздражения от необходимости быть здесь. — Нас 25 тысяч, — буркнул Пригожин, холодно, как скальпель, осматривая Карабатова. — И мы идём разбираться. С этим... — он ткнул пальцем в мальчика, как в предмет, — будем работать по-взрослому. Без сюсюканий. Методы Пригожина и его людей были просты и эффективны, как удар ножом под ребро. Урок чтения: арматурой по металлическому столу в сантиметре от головы Карабатова за каждую неправильную букву. Звон металла стоял в ушах часами, превращаясь в фантомный звон навсегда. Урок математики: Рёв бензопилы вплотную к уху, когда мальчик ошибался в простейших вычислениях. «Сколько будет дважды два, долбоёб? Не четыре? ДЕРЖИ!» Опилки летели в лицо, смешиваясь со слезами и соплями. Урок письма: его руку с карандашом держали так крепко, что кости хрустели, и водили по бумаге, пока пальцы не синели. Постоянный стресс и напряжение жестоких «уроков» не прошли бесследно. Зубы стали кривыми, как дороги в Мурино, от того, что Карабатов слишком сильно, до скрежета, сжимал челюсти, пытаясь сдержать крики во время «обучения». Появился нервный тик — правое веко дёргалось каждый раз, когда он видел буквы или цифры, будто пытаясь выплюнуть их. Спина сгорбилась ещё сильнее — сказывалось постоянное напряжение и страх, что в любой момент в затылок придёт удар арматурой. Но читать он так и не научился. Буквы для него по-прежнему оставались просто закорючками, не несущими смысла, как и вся его жизнь. Несмотря на всю жестокость этого ебанного мира, Карабатов не сдавался. Ночью, когда Ваня засыпал в наркотическом забытьи, он тихо (как автопидоры с дебиломузыкой) включал подаренную Прахом PS4. Да, всего 30 fps. Да, текстуры грузились мучительно медленно, а иногда игра и вовсе вылетала нахуй. Но это был ЕГО мир — единственное место, где он мог быть кем-то. Он научился не просто играть, а выживать в цифровом пространстве: · Проходить игры на минимальных настройках, там, где другие не видели красоты, он находил ГЕЙмплей; · Использовать лаги в свою пользу, превращая баги в тактические преимущества; · Ценить каждый кадр, ведь их было так мало, как людей с твердым стулом в Индии, и каждый был на вес золота; Когда Пригожин и его люди ушли, разводя руками («С этим ребёнком что-то не так, он необучаемый даун и просто тупорылый идиотина»), трупные осы с разочарованием вернули Карабатова Ване. — Он... усссссстойчив к образзззззованию, — жужжали они, их усики нервно подрагивали. — Дажжжжже сссспециальные методы не дали реззззззультата. Его мозззззг... невосссссприимчив. Ваня смотрел на сына с кривыми зубами и дёргающимся глазом, и впервые за долгое время почувствовал нечто похожее на... вину? Нет, скорее раздражение от того, что даже осы не смогли сделать из мальчика что-то стоящее, хотя бы как мусорные пакеты. Но Карабатов понял главное, глядя на своего ебанутого отца, унижающего его за «убогую» консоль: не важно, на чём ты играешь. Важно — как. И пока Ваня хвастался своими 120 fps и читами, Карабатов на своей PS4 проходил самые сложные игры на максимальных уровнях сложности. Без читов. Без помощи. Только чистое мастерство, отточенное в часах практики и днях запоя с Алахом. Он вырос между ненавистью отца, алкогольным безумием первого деда, болезнями второго деда и ебанутыми посланиями дяди, которого так и не узнал. Но в тишине свалки, под грохот работающей PS4, он создавал свой мир — мир, где можно было быть кем угодно: воином, магом, героем. Кем угодно, кроме несчастного сына Вани Лобстера. Однажды вечером, когда Ваня находился в особенно пиздатом, подавленном состоянии после неудачной попытки взломать админ-панель мироздания через свой глючный ноутбук (система выдала «Ошибка 1488: у Вани умерла мама »), произошло нечто странное, блядь. К Карабатову, сидевшему у разведённого костра из старых покрышек, который чадил чёрным, едким дымом, подлетели трупные моли. Не роем, а несколько штук — словно разведчики. Их крылья шелестели тише обычного, без того угрожающего гула, а движения были не такими резкими и угрожающими, как во время битвы с K-Ortel. Одна из молей, крупнее других, с повреждённым крылом и шрамом на брюшке, опустилась на ржавый бампер «Жигулей» рядом с мальчиком. — Мы чувствуем тебя, сирота, — прошептала моль, её голос напоминал шелест старых страниц сгоревших книг и порванных обещаний. — Ты не принадлежишь этому миру, уёбок. Твоя душа... пахнет иначе. Не нищетой, а... одиночеством высшей лиги. Карабатов, привыкший только к насмешкам, пинкам и оскорблениям, замер, перестав жевать найденную корку хлеба. Никто никогда не обращался к нему таким тоном — без злобы, с каким-то странным, шуршащим сочувствием. — Они не понимают тебя, ублюдок, — продолжила другая моль, поменьше, садясь на его колено. — Твой отец-дегенерат, твои деды-психи... Но мы понимаем. Мы тоже чужие в этом городе, нас все хотят прихлопнуть или скормить осам. Что-то дрогнуло в забитой, израненной груди Карабатова. Может быть, это были слова о чужеродности, которая была ему так знакома, как запах свалки. Может, этот тон, в котором не было привычной, орущей издевки Вани. В этот момент из кабины грузовика, с грохотом опрокинув ведро с помоями, вывалился Ваня. Его глаза были мутными от насвая, зрачки — как точки, но ярость в них была кристально чистой, как водка. — Ты что, блядь, охуел совсем, тварь конченая, с моим врагом общаешься? — он, шатаясь, как пьяный бог после творения, подошёл к ним, спотыкаясь о консервные банки. Моли мгновенно взлетели с тихим, насмешливым шелестом, но Ваня успел швырнуть в них ржавым гаечным ключом, который пролетел мимо и угодил в голову случайному голубю. — Я тебя научу, блядь, ублюдок ебаный! — он схватил Карабатова за грязные, спутанные волосы и дёрнул так, что у того хрустнула шея. — Ты с этими тварями, с этими летающими архивными пиздюками общаешься? Они наши враги! Они хотели разъебать город и сожрать все наши справки! Удар кулаком в живот, тупой и тяжёлый, заставил Карабатова сложиться пополам, выдохнув весь воздух. Второй — в лицо, рассекая губу о собственные кривые зубы. Третий... в ребро — Я, сука, тебя кормлю! Я, сука, тебя растил! — кричал Ваня, каждый удар сопровождался новой, хриплой фразой. — А ты с этими... насекомыми, пидорасами, водишься! Ты мне не сын, ты отброс! Кровь, тёплая и солёная, заполнила рот Карабатова. Он не закричал. Не заплакал. Не просил пощады. Просто смотрел на отца пустым, мёртвым взглядом, в котором уже не было даже страха. Когда Ваня, уставший и удовлетворённый, ушёл, спотыкаясь, обратно в кабину, оставив его лежать в холодной, вонючей грязи, Карабатов долго не двигался. Физическая боль была ничто, ебаный пустяк, по сравнению с тем адом, что творился у него внутри — холодным, тихим и окончательным. Слова молей эхом отдавались в его сознании, как мантра: "Ты не принадлежишь этому миру". Он с трудом поднял голову, выплюнув сгусток крови, и увидел, как та самая моль с повреждённым крылом вернулась. Она села рядом с ним на землю, будто разделяя его позор. — Он боится тебя, сиротка, — прошептала моль, её крыло дрожало. — Боится, что ты станешь сильнее его. Боится, что твоя тишина страшнее его крика. Карабатов впервые за долгое время, сквозь разбитую, опухшую губу, через боль и унижение, улыбнулся. Криво, беззубо, но улыбнулся. Моль была права. Ваня боялся. И это знание, это крошечное семя власти, было слаще любой мести, любой дозы насвая, любого виртуального достижения. После того как Ваня Лобстер, Царь Морских Морей и профессиональный сутулит-неудачник, отпиздил своего сына за общение с вражескими насекомыми, что-то в Карабатове окончательно, бесповоротно сломалось. Или, наоборот, включилось, как тумблер в голове. Он перестал даже симулировать сыновнюю почисть, перестал отводить глаза. Его взгляд, обычно пустой, как экран выключенного телевизора, теперь напоминал два куска грязного, колотого льда, в которых отражалось только унылое муриновское небо и уродливая фигура его отца-наркомана. Трупные моли, почуяв его метафизическую надломленность, сменили тактику. Они поняли, что грубая сила не работает — не сработали же осы с их учеными жалами и Пригожин с бензопилой и арматурой. Нужно было не ломать его, а... завербовать, сука. И лучшая приманка для существа, которого всю жизнь унижали, били и называли убогим, — это сладкая, медовая, как гниль, лесть. Они стали навещать его по ночам, когда Ваня, накурившись насвая и наглотавшись своей тоски, засыпал с открытыми, остекленевшими глазами, бормоча что-то о 120 fps, бунтующих карпах и о том, как его мамка-шлюха. — Твой отец — лузер конченый, — шелестела моль-искусительница, устроившись на его потрёпанном, залипшем геймпаде. — Он проиграл революцию рыбам, он проиграл битву за уважение на свалке, он проигрывает даже в борьбе с собственной сутулой, кривой спиной. А ты... ты — дитя хаоса, ублюдок. Ты рожден из пыли подвала, чиха Праха и пьяного бреда Алаха. В тебе потенциал, которого он боится. — Он боится тебя, сирота, — вторила ей другая, рисуя узоры из пыли и пепла на потухшем экране PlayStation. — Ты — следующий этап эволюции, ёба. Пока он сидит в своей ржавой консервной банке и мечтает о царстве, которое от него сбежало, ты можешь его ПОЛУЧИТЬ. Реальное, а не в игре. Сначала Карабатов только молча слушал, сжимая геймпад так, что трещал пластик и костяшки пальцев белели. Но лесть — наркотик посильнее насвая, особенно когда это первая лесть в жизни. Её сладкий, липкий яд медленно проникал в его израненное, неприкаянное сознание, заполняя пустоты. — Он называет тебя убогим, лузером, — шептали моли, облепляя его плечи, как живой пепел. — Потому что сам убог духом, конченый. Он — вчерашний день, вонючий и несбывшийся. Ты — завтрашний, братан. Просто дай нам знак. Стань нашим... Кiрiбiтiв. Это имя, произнесённое на их шелестящем, как осенние листья, языке, отозвалось в нём странным, глухим эхом. Оно не значило ничего и значило всё. Это был разрыв с тем, кем его считали — Карабатов, сын, неудачник, сутулит-младший. Кiрiбiтiв — это был новый, звучный никнейм в самой сложной, оффлайновой игре под названием «Жизнь в Мурино, блядь». Решающий, пиздатый момент наступил, когда Ваня, в очередном приступе ломки и ностальгии по виртуальному трону, устроил дикий скандал из-за последней пачки насвая, которую, как он орал, стащил Карабатов. — Ты! Тварь ракообразная, ублюдок! — кричал он, тыча в сына дрожащим, синим пальцем. — Ты даже насвай украсть нормально не можешь! Ты как тот ёбаный карп — бесполезный, скользкий и противный! Твоя мамка, наверное, тоже карп был! Карабатов не ответил. Не попытался оправдаться. Он просто посмотрел на отца тем ледяным, безжизненным взглядом, медленно, с трудом поднялся с груды вонючих тряпок и выплюнул кровавый слюнок прямо перед его заношенными, дырявыми кедами. — Всё, — тихо, но чётко сказал Кiрiбiтiв. — Я ухожу. — Куда это ты, сутулит-недоносок, уёбище? — фыркнул Ваня, пошатнувшись. — На помойку? Так ты уже на ней, пидор. Это твой дом. Но Кiрiбiтiв уже шёл прочь от кабины «Урала», не оглядываясь. Он не взял с собой ничего, кроме своего геймпада от PS4 — потрёпанного, верного. Это был его единственный меч-кладенец, его артефакт в этом жестоком, бессмысленном мире. Кiрiбiтiв остановился и посмотрел на дядю. В его взгляде не было ни злобы, ни просьбы о помощи. Только холодное, твёрдое решение, как камень. — Он конченый, — коротко сказал Кiрiбiтiв, кивнув в сторону грузовика, откуда доносился пьяный храп. — А я — нет. Степан задумался на секунду, его мозг, привыкший оперировать только цифрой 42 и концепцией «братанчика», с трудом, со скрипом обрабатывал эту информацию. — 42... — начал он, но запнулся, почесав затылок. — По-братски... я тебя понимаю, брат. Тяжело, когда отец — пидорас. Он не стал останавливать племянника. Не стал звать обратно. Просто порылся в кармане своих засаленных штанов, достал замусоленную, растаявшую конфету «Взлётную» и сунул её ему в руку. — Держи, братан. На первое время. Там... с молями осторожнее, они те ещё конченые, ебнутые. Хуже ос. И Кiрiбiтiв ушёл. Вглубь свалки, в лабиринты ржавого металла, навстречу настойчивому шелесту крыльев и сладким, шёпотом нашептываемым обещаниям власти и принадлежности. Ваня Лобстер, Царь Морских Морей и Отец Года, остался стоять, позже очнувшись, у своего ржавого, никому не нужного трона, даже не понимая, что только что потерял единственное живое существо, что хоть как-то напоминало ему о прошлом и хоть чем-то ему принадлежало . А над всем Мурино, блядь, сгущались тучи, пахнущие не просто дождём, а грядущей, тотальной войной между полосатыми осами и шелестящими молями, в самом эпицентре которой оказался самый неожиданный, самый сломанный персонаж — мальчик с кривыми зубами, дёргающимся глазом, окровавленной губой и геймпадом в руках, принявший имя Кiрiбiтiв и больше не оглядывающийся назад.