Второе место

Стекло такое толстое, что даже бархатный гул вечернего города не проникал внутрь. Слышен только тихий струнный квартет и мягкий перезвон хрусталя. Свет от люстр падал на белоснежные скатерти, отражался в позолоте рам, скользил по вилкам, острых как медицинские инструменты. Юра сидел у окна, медленно вдумываясь в расплывчатые огни над Рейном, которые казались тусклыми желтоватыми пятнами, как сквозь мутный лед. Месяц в частной клинике под Мюнхеном превратил его в мутное подобие того, что было. Иногда фотографировали для каких-то плакатов, но в основном даже не дышали в его сторону. Внутри все еще болело. В первые дни в клинике ему вовсе казалось, что он умрет, но умереть ему не дали, почти перешили внутренности и вернули хозяевам. Уже дома капельницы заменили на таблетки. Много таблеток. От боли. От воспаления. От бессонницы. Они оставляли во рту привкус металла и пыли, который Юра запивал слабым алкоголем. Кристофф сидел напротив, непринужденно откинувшись на стуле. Как всегда притягателен, воплощение самой расслабленной власти: дорогой кашемировый джемпер, идеальная дневная щетина, взгляд из-под гламурных очков, скользящий по залу, будто оценивая невидимый аукционный каталог. — Матис, позволь представить тебе окончательный, — Крис сделал легкий жест в сторону Юры, — результат нашего проекта. Юрий, это Матис Деланси. Мой жених. И, что более важно в данный момент, твой новый ангел-хранитель в юридических и бюрократических джунглях. Матис Деланси сидел между ними, образуя вершину треугольника. Он не был похож на стереотипного юриста, которые возились с Юрой в Москве. Под пиджаком Cutler and Gross угадывались плечи пловца, лицо — скульптурное, строгое, но не лишенное резкой привлекательности. Красивый мужчина, подходит Крису. Его взгляд, серый и аналитический, изучал Юру так же, как он, должно быть, изучал подшивки судебных дел. — Господин Плисецкий, — его французский был безупречным, базельским, без единой певучей нотки Женевы. — Рад наконец увидеть вас вертикально. - Юра медленно перевел взгляд с окна на него. Движение давалось с трудом, будто шею зажали в тисках. — Господин Деланси, — голос Юры звучал хрипло, негромко. Он его почти не использовал последний месяц. — Рад… держаться вертикально. — Рядом с Крисом у него не выходило быть таким циничным, тот одним взглядом обескураживал его. И этот жених Деланси из такого же теста. А может быть, во всем виноваты таблетки, на которые его посадили? Официант, бесшумный как тень, налил им вино. Крис поднял бокал. — За новое начало. За чистый лист. И за удачное избавление от груза прошлого. — Матис едва заметно кивнул, его бокал коснулся бокала Криса. Юра только смотрел на темно-рубиновую жидкость перед собой. Его пальцы обхватили ножку, но не подняли. — Процедура натурализации, — начал Матис, отставив бокал и сложив руки на столе, — уже запущена. Основание — исключительные интересы государства. Ваш статус… культурного актива… оказался убедительным аргументом. Однако, есть условия. — Всегда есть условия, — тихо сказал Юра, глядя на свое отражение в вине. — Во-первых, публичный образ, — продолжил Матис, игнорируя ремарку. — Вы — швейцарский артист, перформер. Никаких упоминаний о России, если не в контексте «преодоления», «освобождения от репрессивной системы». Ваша история теперь — история трансформации из культуриста в свободного художника. Крис обеспечит нарратив. — Я напишу его сам, — Крис улыбнулся, ловя взгляд Жюльена. Между ними пробежала молния молчаливого понимания, давней привычки к общему делу. — Миф должен быть аутентичным. «Миф», — подумал Юра. «Красиво звучит, продается. Продали один раз. Будут продавать снова. Историю болезни тоже ведь кому-то продали…» Он отпил глоток вина, терпкого, дорогое не греет. — Во-вторых, — Матис говорил четко, по пунктам, как на допросе, — спорт. Формально вы не можете представлять Швейцарию два сезона. Неофициально… Федерация следит за вашим искусством.

Юра снова посмотрел в окно. «Два года. Это вечность. Или мгновение. За два года он может забыть, как чувствуется лезвие под собой. За два года Отабек выиграет все, что можно. За два года… можно окончательно перестать быть собой».

— Это мое искусство, и оно будет, — спокойно сказал Крис, отвечая за него. — Мне разрешали всё. — Тогда готовьтесь к тому, что спортивное гражданство будет формальностью, — парировал Матис. — Вид на жительство, паспорт — да. Поддержка федерации — нет. Вы будете гражданином, но не их чемпионом. — Нам и не нужна их поддержка, Плисецкий всех победит, когда настанет время, — Крис сделал легкий, пренебрежительный жест. — Нам нужен юридический щит. И ты его обеспечишь. В их диалоге не было ни капли романтики двух партнеров, и встреча больше напоминала деловой ужин банкиров, чем выдающихся спортсменов своих эпох. Юра в глазах Криса прочно устроился в роли хрупкой картинки на анальгетиках и антидеприссантах. — А что насчет… контактов из прошлого? — вдруг спросил Юра, не глядя ни на кого. — Из России. — Матис на мгновение замер, его аналитический взгляд стал еще острее. — Нежелательны. Крайне. Особенно те, что могут быть истолкованы как… эмоциональная привязанность. Скандал с отъездом — это хорошо. Ностальгия — плохо. — Никифоров наш благодетель, он вне обсуждения, — добавил Крис, убеждая, что Виктор останется с ними. Но вот другие связи… Образ всплыл сам: широкие плечи, сжатые челюсти, глаза, полные ненависти и чего-то еще, что Юра так и не смог расшифровать. — С этим проблем не будет, — его собственный голос прозвучал отстраненно, почти машинно. — Никаких привязанностей не осталось. — Он сказал это, и в груди что-то едва слышно хрустнуло, как тонкий лед под ногой. Но боли не последовало. Таблетки работали. — Отлично, — кивнул Матис. — Тогда последнее. Первый публичный выход. Через месяц. Благотворительный вечер в Кунстхалле. Вы будете говорить. На французском. Три минуты. О свободе творчества. Текст предоставим. — Я его отредактирую, — сказал Юра. Это была первая за вечер попытка хоть какого-то контроля. Матис и Крис переглянулись, они давали свое согласие. — Конечно, — уступил Крис. — Внесите свою… уникальную интонацию. Ужин продолжался. Они говорили о галереях, о потенциальных коллекционерах, о налоговых схемах для произведений искусства. Юра клевал вилкой нечто зеленое на тарелке. Еда была безвкусной. Все было безвкусным. Даже вино. Даже вид на Рейн. Когда подали кофе, Матис, отхлебнув эспрессо, неожиданно спросил: — Вы понимаете, что мы с Кристофом, по сути, выкупили вас? Вытащили из той юрисдикции, где вы были обречены на забвение или тюрьму для инакомыслящих. Заплатили высокую цену. Не только деньгами. — Юра поднял на него глаза. И как этот циник мог влюбиться в Криса? Хотя ясно, в Криса легко влюбиться, а вот что он в нем нашел, Юре так и не удастся узнать. — Я понимаю, — тихо сказал Юра. — Хорошо. Тогда сезон реабилитации, и нашу конфедерацию ждет череда побед. — В его голосе прозвучала ледяная сталь. — Мы не позволим никому и ничему сломать то, что мы купили. Даже вам самим. В этот момент Юра окончательно понял: свобода? Отлично, стало только хуже, только теперь на него давили не тренера и обязательства перед страной, а бесконечная благодарность за спасение от злых людей, от НЕГО. Его купили, как когда-то Отабек пытался купить его сексом за защиту от толпы. Только теперь цена подороже, а контракт — пожизненный с видом на Альпы. Он отпил холодный кофе, подавив комок в горле. Боль сидела глухо далеко. Таблетки делали свое дело. Они не снимали ее. Они просто отодвигали, как смотрят на бушующее море из-за толстого, бронированного стекла. — Не беспокойтесь, мсье Деланси, — сказал Юра, и его губы изогнулись в подобие той холодной, вежливой улыбки, которую он уже отрепетировал перед зеркалом в клинике. — Я принесу много золотых медалей.

***

Белые стены. Деревянные полы, нагретые системой до температуры чуть выше комфортной. Все линии идеально прямые, никаких лишних предметов. Не дом, а витрина для продажи и фотосессий. Юра сидел на широком подоконнике, завернувшись в шерстяной плед, теплый из шерсти какой-то очаровательной овцы. За окном медленно опускался базельский вечер, окрашивая милые крыши в сизые тона. На коленях, свернувшись плотным пушистым клубком, спал Потя. Его тихое, размеренное урчание — напоминание о жизни в пустом доме, оно вечное, единственное доказательством, что здесь еще кто-то дышит. Сегодня Плисецкого драла фантомная странная боль. Как будто кто-то взял его нервную систему, вывернул наизнанку, а потом вправил обратно, но криво. Он чувствовал ломоту в тазу, будто после долгой, изнурительной тренировки, но это была не мышечная память. Одно воспоминание обрушивало на него град холодных липких спазмов, будто всё было не три месяца назад, а только лишь вчера. Всегда, когда вспоминал его имя, нападал панический сигнал, эхо того ужаса раздробленности из венской душевой. Тело помнило то, что разум пытался похоронить под тоннами химии. Таблетки лежали на кухонном острове в безупречном ряду: белые, синие, оранжевые. Утро, день, вечер. Они не лечили. Только лишь делали боль отдаленной и глухой, как плохая погода за стеклом. И для ужаса Кристофа они также вымыли из него всё либидо. Мысль о прикосновении, даже своем собственном, вызывало в нем одну лишь только абсолютную пустоту. Должно быть, тело само защищало себя от других мужчин и женщин, не испытывая никаких эмоций, только иногда легкий страх, что человек, заинтересовавшийся им, перейдет черту. Благо такого не было, и это было даже к лучшему. Секс теперь был для него синонимом насилия, проигрыша и бесконечной боли, за которую нужно расплачиваться. Сперва Отабек использовал его как монету, потом как оружие, чтобы занять никому не нужное первое место. Виктор звонил каждый вечер ровно в девять. Это было единственное, нарушавшее безупречный распорядок, навязанный Крисом и его врачами. Телефон завибрировал на стеклянной поверхности стола. Юра медленно, чтобы не спугнуть кота, потянулся и взял его. — Алло, — его голос был плоским, без интонаций. — Юр, — в трубке послышалось знакомое, усталое дыхание. Голос Виктора звучал ближе, чем всё, что было в этой комнате. — Как день? — День был, — ответил Юра, глядя на Потю. Кот потянулся, вцепившись когтями в плед. — Был дождь. Потом не было дождя. Потом опять был. — Поэтично, — в голосе Виктора мелькнула тень старой, горькой иронии. — У меня тут свой ливень. Японская федерация опять прислала поправки к контракту Юри. Сплошные иероглифы подозрений. Иногда думаю, может, и мы с ним в Швейцарию… — Он не договорил, оба знали, что Виктор не может. Его предательство страны, но вместе с тем уход к Кацуки Юри, тренерство для японского флага — почти брак. Юра слушал, как Виктор говорил о бюрократии, о новых молодых фигуристах, о том, что Юри учится печь какой-то невероятно сложный пирог с мясом и сыром. Это был обычный, скучный, человеческий монолог, которыми Виктор его обсыпал изо дня в день. Виктор — его последняя нить, связывавшей настоящее одиночество Базеля с миром, где люди жалуются на работу, ссорятся из-за контрактов и учатся печь пироги. — …А у тебя как с котом? — спросил Виктор, спускаясь с небес бюрократии на грешную землю. Юра посмотрел на Потю, который теперь умывал лапу с сосредоточенным видом. — Ест. Спит. Требует, чтобы его чесали за ухом. Игнорирует все дизайнерские предметы в квартире. Нашел старую резинку для волос и играет с ней. Он… — Юра запнулся, искал слово, — нормальный. Кот был нормальным. Он не знал ни про перформансы, ни про миллионы за кусочки тела Юры, ни про фантомные боли. Он знал, что здесь тепло, сухо и есть еда. И что этот худой, бледный двуногий иногда очень грустно пахнет, но руки у него хорошие, чешут правильно. — Это хорошо, — тихо сказал Виктор. Потом, после паузы: — А ты? Ешь? — Пью смузи, которые прописал нутрициолог Криса. По цвету напоминают болото. По вкусу тоже. — Юра… — в голосе Виктора появилась та самая, отцовская нота, от которой у Юры свело горло. — Начни уже жить, ты же человек. — Человеком быть больно, Витя, мне скостят срок до года, если все получится, — вырвалось у Юры шепотом. Он тут же сжал губы, испугавшись собственной искренности. На том конце провода повисло молчание. — Я на лед хочу. — Знаю, — наконец сказал Виктор, и в его голосе была вся тяжесть его собственных потерь, его собственных компромиссов. — Но это не мешает тебе начать тренироваться понемногу. Разговор иссяк. Они помолчали еще минуту, слушая дыхание друг друга через тысячи километров. — Ладно, мне пора, — сказал Виктор. — Завтра ранняя тренировка. Юри пытается поставить четверной риттбергер, земля дрожит. — Удачи, — пробормотал Юра. — И тебе, Юр, ну давай, держись. — Связь прервалась. Он опустил телефон, новую тьму тишины нарушало урчание кота и эхо голоса Виктора. Он осторожно встал, неся Потю на руках как драгоценный, живой груз. Подошел к огромному, пустому холодильнику. Достал упаковку с куриным паштетом для кошек. Открыл, выложил в фарфоровую миску. Потя немедленно спрыгнул и уткнулся мордой в еду, громко чавкая. Юра прислонился к холодному фасаду холодильника и наблюдал. Вот она — жизнь. Простая, непритязательная, состоящая из голода и насыщения, тепла и сна. Он попытался поймать это чувство. Попытался жить. Не как произведение искусства сумасшедшего бывшего фигуриста, а как человек, который кормит кота вечером и звонит друзьям на другой конец земли. Плисецкий взял вечернюю таблетку — оранжевую, горькую — и запил водой прямо из бутылки, игнорируя стакан. Химическая горечь на языке должна быть давно ему знакома, но каждый раз всё более противна. Потя, наевшись, терся о его ноги, оставляя на черных штанах белые волоски. Юра медленно опустился на корточки, преодолевая привычный спазм в тазу. Погладил кота по теплой, бархатистой голове. — Вот и всё, — прошептал он Поте. — Весь день. Ты молодец. Прожил. — Кот мурлыкал в ответ, зажмурившись. Юра остался сидеть на остывшем полу, в луче света от встроенного светильника, гладя кота и глядя в никуда. Он пытался. Каждый день, таблетка за таблеткой, телефонный звонок за звонком, паштет за паштетом — он пытался существовать в этом новом, таком желанном для него мире. Жить — это было слишком громкое слово. Он доживал начало межсезонья, впервые за всю жизнь лето. И пока рядом было это теплое, пушистое, бессловесное существо, в этой жуткой тишине белых стен оставался слабый, едва уловимый шанс, что однажды утром он проснется и фантомная боль отступит хотя бы на шаг. Или что он сможет услышать в голосе Виктора не только вину, но и надежду.

***

Скульптурное кресло, в которое Крис почти силой усадил Юру, стояло напротив пустой стены частной клиники, оказалось излишне удобным. У ног — низкий столик из цельного слэба, на котором стояла единственная ваза с одной орхидеей. Безжизненной, восковой. Положение дел так себе: накануне он наорал на Криса за то, что тот уж больно сильно стал лезть в его постельную жизнь, точнее, в ее отсутствие. Да, Юра сам виноват, начал этот разговор, но Крисс, о боги, Крисс был старше его на целых десять лет, уж он-то в состоянии заканчивать все куда быстрее. А не выпрашивать излишки, которые Плисецкий уж точно не собирался высказывать. Наказание соразмерно: его отправили лечиться к психологу, что даже минуту не пытался притворяться нормальным. Юра сидел, скрестив руки на груди, сжавшись в комок. Он отказался от голой фотосессии, точнее, полуголой, но погоды это не меняло. Потому сейчас смотрел в стену, ища в ней ответы и покой. — Я не буду тут ничего говорить, — заявил Юра, не глядя на Криса, который расположился на кожаной софе. — Это идиотизм. — Это необходимость, Юра, — голос Криса был спокойным, профессиональным, будто он не вез его пристегнутым сюда насильно. — Ты — комплексный проект. Физическое восстановление почти завершено. Но есть психические блоки. Они мешают работе. — Какой работе?! — Юра резко повернулся к нему, и от быстрого движения внутри что-то болезненно дернулось. — Я не буду фотографироваться, я фигурист! И я не могу кататься… Работа — это ждать, пока эта проклятая федерация разрешит мне выйти на лед! Или ты уже решил, что мне больше не нужно быть собой? Дверь открылась беззвучно. Вошел доктор Штайнер. Высокий, седовласый, в идеально сидящем темно-сером костюме. Его лицо не выражало ничего, кроме вежливого, отстраненного интереса. Он знал, кто такой Плисецкий, кажется, во всей Женеве знали, кто такой Плисецкий. В Женеве всегда так: все живут свои маленькие миллионерские жизни, обсуждают в своих маленьких кругах миллионеров знакомых и миллионеров родственников, но Плисецкий — феномен, каждый знающий окружение миллионер или наследник фармкомпании в своем узком кругу говорил о скандальном эмигранте. — Господин Плисецкий, — он кивнул, занимая кресло напротив. Его голос был тихим, бархатистым, без акцента. — Меня зовут Эмиль Штайнер. Я буду вести нашу беседу. — Никакой беседы не будет, — прошипел Юра, впиваясь ногтями в собственные предплечья. — Я оставлю вас. — Крис поднялся, поправляя нарядный пиджак. — Доктор — лучший специалист по работе с травмой у спортсменов и артистов. Доверься процессу, Юра. — Он вышел, закрыв за собой дверь с мягким щелчком. Тишина повисла густая, натянутая. Штайнер не торопился. Он наблюдал. Юра чувствовал этот взгляд на своей коже — холодный, аналитический. — Кристофф упомянул о… сложностях, — начал наконец Штайнер. — О блокировке. О страхе. Особенно в сфере физической близости. — Это не ваше дело. — Юра вздрогнул, будто его ударили. Его тело напряглось до боли. — Это становится моим делом, когда это угрожает целостности проекта, — парировал Штайнер мягко, но неумолимо. — Вы пережили насилие. Сексуальное насилие. В Вене. — Слово повисло в воздухе, тяжелое и уродливое. — Не… не говорите этого. — Юра почувствовал, как его горло сжимается. Он пытался дышать, но воздух не шел. — Почему? — Штайнер наклонился чуть вперед. — Это факт. Игнорирование факта не исцеляет. Вы не можете позволить этой травме определять всю вашу будущую жизнь, включая возможность отношений. — У меня НЕТ отношений! — крикнул Юра, и его голос сорвался на хрип. — И не будет! Я не… я не могу. Вы понимаете? Я не могу даже думать об этом. — Он говорил, и его трясло. Не столько от страха, сколько от прежней ярости на Криса, который привел его сюда. На этого спокойного доктора, который ковыряется в его открытой ране. На самого себя — за эту слабость, за этот стопор. — Это частый симптом, — заметил Штайнер, делая пометку в планшете. — Диссоциация. Отчуждение от собственного тела, от его желаний. Тело становится врагом, потому что оно помнит боль. — Оно не помнит, оно ЗНАЕТ! — Юра вскочил, задыхаясь. Он зашатался, схватившись за спинку кресла. — Оно знает, что его можно взять и сломать. Что оно принадлежит не мне. Сначала — ему. Теперь — Крису. Оно не мое! Оно никогда не было моим! Слезы жгли глаза, но он не позволил им упасть. Это была не печаль. Это была беспомощная, всесокрушающая ярость. — «Ему», — повторил Штайнер. — Вы имеете в виду Отабека Алтына. — Услышав имя, Юра замер. Казалось, даже сердце перестало биться на секунду. В ушах зазвенело. — Не называйте его. Не смейте. — Почему? Он — источник травмы. Чтобы исцелить рану, нужно понять инструмент, которым она была нанесена. — Он не инструмент! — выкрикнул Юра, и в его голосе прорвалась такая агония, что даже невозмутимый Штайнер слегка откинулся. — Он был… он был… — Он не нашел слов. Что он был? Четвертым местом? Тюрьмой? Единственным, кто видел его настоящим, даже если настоящим было только отребье? — Он был тем, кто сделал это последним. Кто добил. Но не он начал. Я начал. Я все начал! Я не хочу это обсуждать. Я не буду. Уйдите. — Он снова рухнул в кресло, согнувшись пополам, обхватив голову руками. Фантомная боль в тазу разгорелась, будто ее ткнули раскаленным прутом. Ее ведь на самом деле не было, все раны давно заросли, но одно имя будто заново рвало все аккуратные стежки. — Я не могу уйти, Юрий, — сказал Штайнер. Его голос потерял профессиональную гладкость, в нем появилась сталь. — Кристофф прав. Вы — инвестиция в нашу страну. И травма, особенно не проработанная, — это риск. Риск срыва, депрессии, публичного скандала. Мы не можем это допустить. Вам нужно восстановить контроль над своим телом. В том числе и над его сексуальностью. — Восстановить? — Юра поднял лицо. Оно было искажено гримасой, в которой смешались боль, ненависть и горькое презрение. — Вы что, предложите мне курс «лечебного секса»? Наймете проститутку, которая будет осторожна с поврежденным товаром? — Мы начнем с малого. С осознания. С того, чтобы снова почувствовать свое тело безопасным. Без прикосновений других. Через дыхание. Через движение один на один только с собой, без зрителей и участников. — Доктор не моргнул. В его практике это не самая громкая истерика, она нормальная для таких сильных спортсменов. — Виктор, — выдохнул Юра вдруг, отчаянно. — Я говорю только с Виктором. Только он понимает. Он видел… Он видел меня после, он мне помог откатать. — Виктор Никифоров сейчас в Японии, — напомнил Штайнер безжалостно. — И он тоже часть системы, которая вас эксплуатировала. Его сочувствие — это еще одна форма сделки. Он искупает вину. Эти слова попали в самую точку. Юра сник. Потому что это была правда. Виктор чувствовал вину. За то, что не спас. За то, что сделал его «сияющим трупом» для произвольной. Их разговоры — это была взаимная исповедь двух предателей, двух сломленных чемпионов. — Оставьте меня в покое, — прошептал он, глядя в пол. Вся энергия ярости ушла, оставив только леденящую усталость. — Просто… оставьте. — Сеанс закончен, — согласился Штайнер, поднимаясь. — Но это только начало, Юрий. Мы продолжим совсем скоро. Вы должны понять: то, что случилось в Вене, было не сексом. Это была агрессия. И ваше тело теперь путает одно с другим. Мы разделим эти понятия. Ради вашей же функциональности. Психиатр вышел. Юра остался один в холодном, красивом кабинете. Абстрактные узоры на стене медленно перетекали из серого в болезненно-розовый. Он сидел, прижав ладони к лицу, пытаясь загнать обратно демонов, которых выпустил наружу этот чертов доктор. Он думал о Викторе, за тысячи километров. О том, как тот много сделал для него. А потом, сквозь пелену отчаяния, прорвалось другое, страшное и постыдное. Не желание никогда больше, скорее вопрос, который он никогда и никому не задаст, особенно не этому доктору. А что, если его сломал не Отабек в Вене, когда Юра сам все решил прекратить? Что, если он сломался еще раньше, в туалете, когда ему было пятнадцать? Юра содрогнулся от этой мысли. Она была страшнее любой фантомной боли. Медленно, как старик, он поднялся и побрел к выходу. Крис ждал его в приемной, разглядывая какую-то скульптуру. — Ну как? — спросил он без тени беспокойства. Юра посмотрел на него пустыми глазами. — Как ты и хотел. Он полез туда, куда не надо. И я сломался. Опять. Доволен? — Крис лишь слегка улыбнулся, он точно был доволен. — Это часть процесса, Юра. Разрушение перед сборкой. Завтра будет новый сеанс. Юра ничего не ответил. Он просто пошел к лифту, чувствуя, как фантомная боль теперь пульсирует в такт его шагам, напоминая: твое тело помнит. И оно никогда не простит. Ни ему. Ни тебе. И уж тем более не позволит какому-то швейцарскому доктору с планшетом все исправить. Женева. Студия фотографа, где он переборол гордость. Затем — снова кабинет доктора Штайнера. Свет софитов был слепящим, хирургическим. Он выжигал все тени, превращая Юру в двумерный, безупречный силуэт. Он стоял перед циклорамой цвета сгущенного молока, одетый в мягкий, дорогой кашемир песочного оттенка. Стилистка, щебетавшая что-то на французском о «естественной ауре уязвимости», поправляла ему прядь волос. Ее пальцы, холодные и быстрые, касались его виска. Юра не дрогнул, Кристоф переиграл тему фотосъемки, чтобы Плисецкий все же в ней поучаствовал. — Parfait, — бормотал фотограф, щелкая затвором. — Un peu plus de mélancolie dans le regard. Oui, comme ça. Parfait. «Меланхолия». Они покупали его меланхолию. Его усталость и отстраненность. Он смотрел куда-то в пространство за камерой, представляя не абстрактную «грусть», а холодную поверхность льда под коньками. И пустоту в раздевалке после. Это сработало. Фотограф был в восторге. Переход из студии в кабинет Штайнера был похож на перемещение между двумя стерильными камерами. Только в одной из него выжимали образ, а в другой — душу. Юра вошел, все еще ощущая на коже призрачный жар софитов и липкость тонального крема, сбросил куртку на диван и сел в свое кресло, не глядя на Штайнера. — Фотосессия прошла хорошо? — спросил доктор, откладывая планшет. — Блестяще, — ответил Юра монотонно. — Я продал очередную порцию своей разбитости. Они остались довольны. Думаю, контракт с Piaget— в кармане. Мелкая рыбешка перед Rolex, но все же. — Он говорил с откровенным цинизмом, надевая его как броню. Штайнер не реагировал. — И как вы себя чувствовали во время процесса? В момент, когда на вас было пристальное внимание? Когда вас объективизировали взглядом камеры? — Как всегда, одежда была на мне еще какие-то украшения, я вешалка. Это безопасно. Камера не трогает. — Юра отрицательно покачал головой, это точно не последняя фотосессия, и Крис ведь добьется своего. — А стилистка? Она прикасалась к вам. — Ее прикосновения были функциональны. Она не хотела меня. Она хотела идеальную картинку и премию за уговоры строптивой модели. — Штайнер кивнул ему, делая пометку в своем айпаде. — Хорошо. Мы приближаемся к сути. Разделение: прикосновение-функция и прикосновение-желание. В Вене было последнее. Вернее, его извращенная форма — прикосновение-насилие, прикосновение-наказание. — Я не хочу об этом. — Юра замер. Броня дала трещину. — Но мы должны. Вы сказали в прошлый раз: «Он не инструмент». Давайте разберем, кто тогда был инструментом. — В горле у Юры встал ком. Он сглотнул, чувствуя знакомую, тошнотворную волну беспомощности. — Я. Я был инструментом. Для его… его ненависти. Или чего он там чувствовал. — А он? Для вас? Когда все только начиналось? — Вопрос повис в воздухе. Тишину нарушало лишь тихое гудение системы вентиляции. Юра уставился на орхидею, воск просто воск, не цветок. — Я не знаю, — прошептал он наконец, с трудом выталкивая слова. — В пятнадцать лет… все хотели кусочек. Фанаты, тренеры, федерация. Он хотел всего. И предлагал сделку. Защиту — за доступ, только я контролировал условия. — Он горько усмехнулся. — Я тогда думал, что контролирую. — И что изменилось в Вене? — В Вене… — Юра закрыл глаза. Перед ним всплыли не четкие картинки, а ощущения: ледяная плитка под коленями, запах хлора и пота, и его собственный голос, ядовитый и слабый, провоцирующий, умоляющий одновременно. — В Вене контроль перестал быть моим. Он взял его. Полностью. И использовал меня… чтобы победить, ему не нужен был секс. Для моего уничтожения как соперника. Чтобы доказать, что я — та шлюха, которой я сам себя назвал. Чтобы стереть меня. — Он открыл глаза. Они были сухими и горячими. — И он преуспел. Вы довольны? Он победил и стер вас из гонки в этом сезоне. Это то, что вы хотите услышать? — Штайнер отложил планшет и сложил руки. — Я хочу, чтобы вы услышали это сами. Вы говорите: «стер». Но вы здесь. Вы дышите, о вас говорят люди. В Европе никто не помнит, кто победил на том чемпионате, все помнят только ваш выход и исполнение. Вы учите французский и говорите на нем неплохо для новичка. Он не стер вас, травмировал, да. Глубоко. И теперь любое потенциальное желание, любая мысль о близости наталкивается на эту травму, как на стену. Ваша психика, чтобы защитить вас, поставила жесткий стопор. «Никакого секса. Никакого желания. Это равно боли и проигрышу». — И это правильно! — выкрикнул Юра. — Это мудрое решение! Зачем его ломать? Чтобы я снова мог… что? Встретить кого-то? Полюбить? — Он засмеялся, коротко и сухо. — Вы видели мою жизнь? Это невозможно. — Цель не в том, чтобы вы немедленно вступили в отношения, — терпеливо объяснил Штайнер. — Цель — вернуть вам выбор. Сейчас его нет. Травма выбирает за вас. Она диктует: «НИКОГДА». Но жизнь — это спектр. Между «никогда» и «прямо сейчас» есть множество оттенков. Доверие. Дружба. Платоническая близость. Даже просто способность принимать заботу, не путая ее с посягательством. — Юра молчал, переваривая. Это звучало не так ужасно, как он ожидал. Звучало… теоретически. — Виктор, — снова произнес он, как заклинание. — С Виктором у меня это… почти получается. — Потому что с Виктором есть история, доверие и четкие границы. Он — ваш «безопасный человек». Но он один. И он далеко. Вам нужен внутренний ресурс. Не зависящий от него. — Как? — В голосе Юры прозвучало искреннее недоумение. — Таблетки? Дыхательные упражнения? Они не убирают память тела. — Нет, — согласился Штайнер. — Они не убирают. Но они могут помочь создать новый опыт. Очень медленно. Очень осторожно. Начиная с малого. С того, чтобы снова чувствовать свое тело как источник… не боли, а, например, простых удовольствий. Теплого душа. Удобной одежды. Вкуса еды. Урчания вашего кота на коленях. — Юра посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые в Вене цеплялись за скользкую каменную стену в ванной. В надежде на милость жестокого человека. — А если… если это не сработает? Если стена навсегда? — Тогда мы будем искать способы жить с этой стеной. Но не позволять ей делать вашу жизнь тюрьмой. Даже в тюрьме можно найти пространство для маневра, Юрий. Вы — мастер адаптации. Вы адаптировались к славе, к падению, к новой стране и новой роли. Теперь — к последствиям травмы. Сеанс подошел к концу. Юра чувствовал странно уставшим и… задумчивым. Штайнер не давил. Он лишь наметил контуры проблемы, очертил поле боя. Он был хорошим специалистом, поэтому-то сеанс с ним стоил семсот евро. — Ну? Прогресс? — Выходя, Юра наткнулся на Криса, который листал каталог аукциона в приемной. Глаз не поднял. Сегодня они провели больше времени в кабинете, и Джакоментти успел сильно заскучать. — Он говорит, мне нужно снова научиться чувствовать «простые удовольствия», — с сарказмом бросил Юра. Крис наконец поднял на него взгляд, пронзительно-зеленый, как у лилии барангвской, не терпящей отказов, и сейчас в них мелькнуло что-то быстрое, расчетливое. — Отлично. Завтра у нас ужин с владельцем сети бутиков. Ты будешь есть трюфельный ризотто и делать вид, что получаешь от него простое удовольствие. Это и будет твоей домашней работой. Юра просто покачал головой и вышел. Ирония была настолько гротескной, что даже смешно не было. По дороге домой в такси он смотрел на огни города. Простые удовольствия. Теплый душ. Вкус еды. Кот. Он думал об Отабеке. Алтын никогда не был простым удовольствием, даже наоборот, чтобы получить каплю кайфа рядом с ним, приходилось ломаться, каждый раз все с большей силой. Как он жил сейчас? Врач сказал, что в Европе никто даже не помнит, кто победил на чемпионате мира, а потому Плисецкий для всех победил. А Алтын? Тот, кто нанес ему убогую травму, должно быть, тоже где-то в пути. С мотоцикла на лед, со льда в зал. Его жизнь была прямой линией к цели. В ней не было места для разбора таких понятий, как «стопор» или «память тела». Его тело было инструментом для побед. Не более того. Юра внезапно почувствовал не зависть, а что-то вроде… жалости. К себе? К нему? Он не мог понять. Но впервые за долгое время мысль об Отабеке не вызвала приступа фантомной боли. Она вызвала лишь тихую, бесконечную усталость. И смутную, почти невыразимую надежду, что, может быть, доктор прав. Может быть, даже за самой высокой и холодной стеной есть не другая тюрьма, а просто… тихое, скучное, безопасное пространство. Где можно есть ризотто, даже если он на вкус как пыль, и гладить кота, и просто дышать, не вспоминая каждый вдох и руки, которые тебе его перекрывали.