Второе место

В особняке на берегу Рейна проходил вечер в пользу реставрации фресок в ратуше. Здесь не было выкриков фанатов, вспышек фотокамер папарацци. Только рассеянный свет, отбрасывающий бархатные тени на портреты предков в золоченых рамах. Юра стоял у камина, держа в руках бокал с шампанским, которое не пил. Его длинные, по указке Кристоффа идеально уложенные золотые волосы водопадом спадали на темный, строгий пиджак от Dior Homme. Костюм подгоняли по росту, впопыхах сшивали прямо на нем, и Юра считал, что эта одежда — его новый доспех из итальянской шерсти и шелкового шитья. Кристофф парил рядом, его присутствие было ощутимым, как сила притяжения. Он представлял его не как фигуриста, а как большую общественную фигуру. С Крисом никто не спорил. Ни у кого в зале не было линейки, позволяющей оценить силу общественного мнения по отношению к каждому гостю. Но, по крайней мере, за пределами дверей кто угодно мог рассказать, чем известена фамилия Плисецкий. — Мсье Плисецкий обожает Мондриана, — мягко вставил Крис в паузу разговора Юры с пожилой дамой в жемчугах, владелицей двух частных банков. — Его последний перформанс «Лактюд» был в какой-то мере омофонией к «Композиции с красным, синим и желтым». О поиске чистых линий среди хаоса опыта. Юра лишь слегка наклонил голову, позволяя Крису говорить за него. Он сам только что неуверенно пробормотал что-то о «геометрии чувств», и Крис мгновенно подхватил, превратив робкую попытку в глубокомысленный тезис. Дама смотрела на Юру не как на спортсмена. В ее глазах не было ни узнавания фанатки, ни презрения к «фигуристу-скандалисту», один холодный, оценивающий интерес коллекционера. Она видела экспонат. Живой, дышащий, с трагической историей и прекрасными, хрупкими чертами лица. Идеальное дополнение к салону. — Ваш жест с медалью в Вене… это был очень смелый художественный жест, — сказала она, и в ее голосе прозвучало одобрение знатока. — Отречение от старой идентичности. Такой… clean cut. По-настоящему современно. Юра почувствовал, как что-то холодное и тяжелое опускается у него в желудке. Она говорила о его публичной агонии, о самом болезненном, позорном и отчаянном моменте его жизни, как об удачной художественной находке. И он не мог поправить ее. Потому что Крис уже превратил это в миф. А мифы не оспаривают. Их тиражируют. — Merci, madame, — произнес он безупречно, с той самой, отрепетированной полуулыбкой. — Иногда разрушение — единственный способ добраться до сути. Фраза вышла гладкой, как отполированный камень. Он слышал ее от самого Криса на одной из репетиций к выступлению в Кунстхаусе. Теперь она звучала из его уст, чужая и в то же время принятая как своя. Крис незаметным движением взял его почти полный бокал и вложил в руку свежий, только что принесенный официантом. Его пальцы на мгновение коснулись запястья Юры — легкое, безличное прикосновение корректора. «Не задерживай пустой бокал. Это выглядит неуверенно». Разговор перекинулся на нового гостя — строгого мужчину в очках, куратора из Цюриха. Говорили о site-specific art, о хрупкости ледяных инсталляций, о проблемах консервации эфемерного. — Ваш лед с отпечатком, — сказал куратор, обращаясь к Юре, — гениален именно своей обреченностью. Он сопротивляется музеефикации. Он должен растаять. Его продажа — это и есть финальный, циничный акт искусства. Вы продали не объект, вы продали саму идею невозможности обладания. Юра слушал, и внутри него что-то щелкало, как замок. Это было про него. Про его тело. Про его боль. Но говорили об этом на каком-то чужом, выхолощенном языке. Как будто разбирали конструкцию бомбы, не упоминая о ранах, которые она нанесла. — C'est une interprétation fascinante, — ответил он, заставляя свой голос звучать заинтересованно. — Меня всегда привлекала диалектика льда и памяти. Лед сохраняет форму, но уничтожает тепло. Память сохраняет событие, но искажает его детали. Он увлекся. Это было неожиданно. Мысли, которые крутились в его голове все эти месяцы — о боли, о прошлом, о том, как тело помнит то, что ум хочет забыть, — вдруг нашли выход в этих абстрактных, изящных формулировках. Он говорил о себе, но в третьем лице. Как о материале. И это было… безопасно. И даже приятно. Потому что в этом зеркальном зале отражений его настоящая, окровавленная история терялась, превращаясь в изысканную метафору. Крис наблюдал за ним с расстояния, едва заметная улыбка играла на его губах. Он видел, как Юра входит в роль. Не просто исполняет, а начинает верить в предлагаемые обстоятельства. Что он не сломленный мальчик, а художник, исследующий границы тела и травмы. В какой-то момент к ним подошел сам хозяин вечера, почтенный меценат. Он взял Юру за локоть — фамильярно, но с непререкаемым авторитетом. — Молодой человек, ваша история — это история освобождения, — сказал он, и его дыхание пахло терпким коньяком и властью. — От диктатуры спортивной машины. От удушающих национальных нарративов. Вы выбрали свободу художника. И Швейцария — правильное место для такого выбора. Здесь ценят индивидуальность. И умеют ее… сохранять. Его взгляд скользнул по Юре оценивающе, нет-нет, вовсе не пошло, он просто искал те точки, что Крис отлично продавливал, и думал, как бы предложить что-то похожее. Но вовремя понял, что Юрий Плисецкий в единственном экземпляре и второго такого он никогда не получит. — Merci, monsieur, — снова произнес Юра, и на этот раз в его голосе появились первые, едва уловимые нотки искренней, горькой иронии, которые, однако, были восприняты как глубина. — Свобода — это тоже форма дисциплины. Просто правила пишете не вы. — Меценат рассмеялся, приняв это за остроумный парадокс. — Браво! Это тот человек, которого нам так не хватало! — Вечер тянулся. Юра постепенно перестал нуждаться в подсказках Криса на каждом шагу. Он научился кивать в нужных местах, задавать открытые вопросы, которые заставляли собеседников говорить, а ему — только слушать и изредка вставлять отточенную фразу. Когда они наконец вышли на прохладный ночной воздух, Юра глубоко вдохнул. От шампанского и бесконечных разговоров слегка кружилась голова. — Ты был великолепен, — сказал Крис, помогая ему накинуть пальто. — Особенно про дисциплину свободы красиво. Это попало в точку. Юра молчал, глядя на темные воды Рейна. Он чувствовал странную опустошенность. Не ту, болезненную, что была после Вены. А чистую, как после сложной, но безупречно исполненной программы. Он только что откатал еще один перформанс. На сей раз — без коньков. В роли «свободного художника Юрия Плисецкого». — Они не видят меня, — тихо сказал он наконец, садясь в машину. — Конечно, видят, — поправил Крис, занимая место рядом. — Они видят именно то, что хотят видеть. И то, что мы им показываем. А это и есть единственно возможная форма бытия в этом мире, Юра. Поздравляю. Ты наконец-то начал понимать правила игры. Машина тронулась. Юра прижался лбом к холодному стеклу. Он думал о том, что всего пару часов назад он говорил о своей боли на языке философии искусства, и его за это хвалили. Все вокруг извращенцы, раз видят в его словах спасение. Он поймал свое отражение в окне — бледное, красивое, бесстрастное лицо арт-объекта. И впервые за долгое время не испытал к нему ни ненависти, ни страха. Только ледяное, отстраненное любопытство. Кто этот человек? Фигурист? Жертва? Художник? Шлюха? Экспонат?

***

Кабинет Цюриха выдержан в духе строгой, дорогой функциональности. Вид на озеро, панорамные окна, стол из светлого дуба. За ним сидел президент федерации фигурного катания, мужчина лет шестидесяти с лицом, высеченным из дуба ведомственных циркуляров. Напротив него — Кристофф, безупречный в своем темно-синем костюме, и Матис Деланси, чья спортивная фигура в отлично скроенном пиджаке казалась неуместной в этой обстановке, но его серые глаза излучали такую концентрацию ледяного интеллекта, что перевешивали все. Документы лежали на столе в аккуратном полукруге. Досье Плисецкого. Медицинские заключения (тщательно отредактированные, убрали все, что могло повлиять плохо на презентацию Юры как выдающегося спортсмена). Ходатайство о сокращении срока ожидания до одного сезона. И самое главное — предложение о «хост-споте» на домашнем этапе Гран-При в Цюрихе. Не по рейтингу, а как специального приглашенного гостя, звезды, возвращающейся на лед. — Господин Джакоменнти, господин Деланси, — президент сложил руки. Его голос был сухим, как осенняя листва. — Мы признаем… неординарный талант господина Плисецкого. Его историю. Однако, правила существуют для всех. Два сезона — это оптимальный срок. Мы не можем делать исключения, основываясь на… медийном шуме. — Это не «медийный шум», — мягко, но твердо парировал Матис. — Это уникальный кейс. Спортсмен, чей переход стал громким актом политического и культурного протеста. Его возвращение на лед под флагом Швейцарии — не просто спортивное событие. Это послание. О ценностях, которые наша страна олицетворяет. Крис подхватил, его голос зазвучал убедительнее, почти вдохновенно: — Представьте заголовки: «Легенда возвращается. Плисецкий снова на льду». Понимаете, поднимет интерес к этапу в Цюрихе на небывалый уровень. Билеты, телеправа, спонсоры… Вы говорите о правилах. Но спорт сегодня — это тоже шоу. А Юрий Плисецкий — прирожденная звезда шоу. Даже его провал — это спектакль, за который люди заплатят. Президент покачал головой. В его глазах читалась глубокое, бюрократическое отвращение к хаосу, который олицетворял собой Плисецкий. — Его «спектакль» в Вене чуть не сорвал всю церемонию награждения. Его поведение непредсказуемо. Должно быть, русское подразделение отправило в Швейцарию письмо о том, какой Юрий Плисецкий ужасный человек, и потому этот мужчина сейчас так строг. Россия не отпускала Юру, она вцепилась в него клещами и требовала, чтобы их позорник вернулся. — Он впишется, — холодно отрезал Матис. — У нас есть полный контроль над его публичными высказываниями и образом. Контракты, которые мы подготовили, содержат жесткие штрафные санкции за любое отклонение от сценария. Он будет говорить то, что нужно. Делать то, что нужно. Он мотивирован. — Чем? — президент уставился на них. — Деньгами? Славой? У него, если верить слухам, уже есть и то, и другое. Крис и Матис обменялись быстрым взглядом. Было ясно: стандартные аргументы не работали. Швейцария в курсе имени Плисецкого со слов российских тренеров, не лично. Гранитный бюрократ был неуязвим для PR-риторики о «свободе» и «шоу». Тогда Крис сменил тактику. Его голос потерял пафос, стал почти исповедальным. — Вы правы. Не деньгами. И не славой. Он мотивирован льдом. Только льдом. Без льда он… развалится. И развалится публично, у всех на глазах, в очередном сюрреалистичном перформансе, который дискредитирует ю тех, кто дал ему пристанище. Нас. Швейцарию. Вы хотите, чтобы мир видел, как ваш новый «культурный актив» медленно сходит с ума на глазах у всей Европы, потому что вы не дали ему того единственного, что может его удержать? В кабинете повисла тишина. Президент откинулся в кресле, разглядывая Криса. Это был новый аргумент. Не о выгоде, а об угрозе. Об управлении рисками. — Вы утверждаете, что лед — это форма контроля над ним? — спросил он наконец. — Единственная эффективная форма, — кивнул Крис. — На арене он следует правилам. Судейским. Хореографическим. Физическим. Там его бунт канализируется в прыжки и падения. Там он — спортсмен. А спортсменами ваша федерация умеет управлять, не так ли? — Еще одна пауза. Президент перевел взгляд на Матиса. — И вы гарантируете его… адекватность? Юридически? — Безусловно, — ответил Деланси. Его голос был стальным. — Каждый его шаг будет прописан в приложении к контракту с федерацией. От интервью до выбора музыки для программ. Малейшее нарушение — и мы сами отзовем его из соревнований и выплатим все предусмотренные штрафы. Мы заинтересованы в стабильном, управляемом активе, а не в скандале. Президент медленно провел рукой по лицу. Эти двое пришли не просить. Они пришли с ультиматумом, завернутым в бархат и подкрепленным железной логикой юриста. — Хост-спот… исключено, — сказал он наконец. — Это создаст опасный прецедент. Вызовет волну недовольства среди других спортсменов, которые пробиваются по рейтингу. — Крис едва заметно сжал губы, но кивнул. Это была ожидаемая потеря. — Но… — продолжил президент, — что касается срока ожидания… Мы можем рассмотреть возможность сокращения до одного сезона. При условии безупречного поведения и активного участия в промо-активностях федерации на внутренней арене. И, разумеется, подписания всех документов, которые подготовит господин Деланси. — Матис почти незаметно улыбнулся. Это была победа. Не полная, но ключевая. — Это приемлемо. — Когда они вышли из здания, холодный цюрихский ветер обжег лица. — Хост-спот провалился, — Юру придется сильно расстроить. — Он и не был настоящей целью, как будто Плисецкий сможет в сентябре исполнить каскад из трех прыжков? Нет. Он на льду не был два месяца. — Пожал плечами Матис, поправляя перчатки. — Моя цель была сократить срок. Мы ее достигли. Через сезон он сможет легально выступать. А до того… — Он посмотрел на Криса. — …Ты займешься созданием правильного образа. Чтобы к его возвращению они уже выстроились в очередь за билетами. — Без льда он и правда сломается окончательно, — тихо сказал он, глядя вдаль. — Я это не придумал. Это правда. Все эти разговоры об искусстве… Я в этом нашел себя после ухода, он нет. — Тем лучше. Давай ему тренировки — и он будет нашим. Будет кататься, прыгать, падать и приносить деньги. И тихо ненавидеть нас за это. Но он будет делать это. У него выбора нет: кататься или стать «сходящим с ума экспонатом». А он этого боится больше всего. Они пошли к машине. Крис посмотрел время на наручных часах, думая о Юре. О том хрупком, ядовитом, безумно талантливом мальчике, которого они с Матисом только что официально вписали в долгосрочный бизнес-план. И он понимал, что, возможно, совершил сделку с дьяволом. Но на свете не было зрелища прекраснее, чем Юрий Плисецкий, летящий над льдом на грани самоуничтожения.

***

Солнце пробивалось сквозь высокие окна, заливая светом безупречно белый пол и минималистичную мебель. Юра сидел на огромном диване, поджав под себя ноги, в теплом свитере с высоким горлом, скрывавшем следы старых венозных синяков, которые все еще иногда проступали, как тени. Перед ним на низком столе стояли две чашки с кофе. Рядом сидел Виктор, развалившись с привычной, уставшей грацией. Он казался единственным живым, немного потрепанным предметом в этой стерильной обстановке. — …И этот твой тройной лутц-тройной тулуп в четырнадцать лет, — говорил Виктор, хрипло смеясь. — Я тогда сидел на трибуне, уже почти закончив карьеру, и думал: «Господи, этот злой гномик сейчас всех нас отправит на свалку истории». И ведь отправил. — Я не был злым. Я был маленьким и глупым. — Юра пригубил кофе, стараясь, чтобы уголки губ дрогнули в подобии улыбки. — Ты был стервой, Юр. Маленькой, ядовитой, блестящей стервой. И все тебя боялись. Помнишь, как ты загнал Юри в туалете? Бедняга потом месяц не мог прыгать. — Юра помнил. Смутно. Как будто это был не он, а какой-то другой, чужой, одержимый дух. Тот мальчик хотел победить всех. Нынешний — просто хотел выжить до вечера без фантомной боли. — Потом появился он, — тихо сказал Юра, не глядя на Виктора. — И все переключилось. — Виктор вздохнул, он не хотел это обсуждать, но отставил чашку, беря на себя тяжесть юриного положения. — Да. Алтын. Он нашел себе достойного соперника. — Никифоров не стал развивать эту мысль лишний раз тыкать Юру просто неприлично. — Но дело не в нем. Дело в том, кем ты был. Ты был ураганом. Неудержимым. И я хочу, чтобы ты это помнил. Не то, что случилось потом. А то, что было до. Силу. Злость. Уверенность, что весь мир — это твой лед, и ты на нем один. — Тот мир растаял. — Юра смотрел в свою чашку. Черная, горькая жидкость отражала его лицо — бледное, с синяками под глазами. — Лед всегда тает. Но его можно залить снова. Через сезон. Ты должен быть готов. Не как этот… вежливый швейцарский артист. А как ледяной тигр, который рвет и мечет. В этот момент с характерным шелестом шин на гравии подъехала машина. Через минуту в гостиную, слегка раскачиваясь, вошел Крис. Улыбчивый, будто даже немного не трезвый. — О, семейный совет. Виктор, ты уже тут? — Протянул он, сбрасывая пальто на ближайший стул. — Как трогательно. Не помешаю? — Он подошел к бару, налил себе минеральной воды и присоединился к ним, опустившись в кресло напротив. — О чем беседа двух легенд? — спросил он, его взгляд скользнул от Виктора к Юре. — Витя напоминает мне, каким я был ужасным ребенком, — сухо ответил Юра. — Полезное упражнение, — кивнул Крис, делая глоток. — Корни важны. Даже если из них вырос ядовитый цветок. Виктор промолчал, лишь прищурился. Он никогда не понимал Криса полностью. Тот был хорошим фигуристом, не упахвался, как Кацуки, Юри каталсч для своего удовльствия и потому каждая награда шла ему к лицу. Именно поэтому Виктор уважал его эффективность. А сейчас — еще и чувствовал к нему сложную благодарность. Этот шоумэн спас Юру от полного краха в России. — А кем ты хотел быть, Виктор? Если бы не коньки. Если бы можно было выбрать всё заново. — Вопрос застал Виктора врасплох. Он откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. — Не знаю. Наверное… отцом. Многодетным. С шумным домом, беспорядком, ужинами за большим столом. — Он усмехнулся своей же мечте. — Глупо, да? Вместо этого — бесконечные перелеты, гостиницы, лед. И… — Его взгляд на мгновение задержался на Юре. — Один очень сложный, почти взрослый ребенок, которого все равно нужно оберегать от мира. И от него самого. Юра отвернулся, чтобы скрыть дрожь в уголках губ. Слово «ребенок» резануло. Но и согрело. Противоречиво, как все, что было связано с Виктором. Крис рассмеялся тихим, довольным смешком. — Прекрасно. Значит, твоя мечта сбылась. Пусть и в таком… своеобразном формате. А я, — он протянул, глядя в окно, будто в небеса, — хотел быть летчиком. Как из сказки про маленького принца Антуана Де Сент-Экзюпери с нестерпимой жаждой полета. — Ну, ты и летаешь. Чаще любого пилота «Аэрофлота». Из Цюриха в Нью-Йорк, из Парижа в Токио. Твой самолет — это бизнес-класс «Люфтганзы», он не упадет в пустыне. — И все же это не то, — Крис махнул рукой, и в его жесте вдруг проглянула редкая, почти детская досада. — Это не полет. Это перемещение. Между переговорами и кабинетами. Наступила пауза. Оба взрослых мужчины, каждый по-своему сломленные и преуспевшие, вывернули на свет крошечные кусочки своей уязвимости. И теперь смотрели на Юру. Ждали. Юра чувствовал их взгляды на себе, невозможно было не чувствовать, оба старших почти накрыли его своим желанием залезть в его душу, потому он обхватил чашку обеими руками, закрываясь от них. Что он мог сказать? У него нет мечты и не было никогда. — Я… — Его голос прозвучал тихо, хрипло. — Я никогда не хотел быть ничем другим. Ни пожарным, ни космонавтом. Даже президентом. Только фигуристом. С самого первого раза, когда я встал на лед. Я только и хотел быть там. — Он проморгался, вспоминая детство, впервые за долгое время вспомнил Москву не ту, из которой сбежал, а ту, в которой он ходил в школу. — И вот теперь у меня это отняли. В восемнадцать лет. На целый сезон. Как будто вырвали кусок личности и сказали: «Побудь теперь кем-то другим. Художником или блогером. Кем угодно. Но не тем, кем ты есть». Виктор опустил глаза, сжав кулаки. Крис замер, и алкогольная дымка в его взгляде рассеялась, сменившись холодной, трезвой оценкой. Он чцвчовал юру всеми мыслями, плисецкий без льда развалится. И это была не метафора для переговоров, которую он неплохо втюхал в зале, оказывается, он уже разрыл всю суть юного фигуриста. — Так что не спрашивайте, кем я хотел бы быть, — закончил он, и его голос снова стал плоским, отстраненным. — Меня лишили не карьеры, я знал, что мне приостановят прокаты, но… Я не думал, что придется это время тратить на выставках, как будто я должен притворяться, что у меня есть другое… Пока они мне не разрешат снова надеть коньки. — Он встал и, не глядя ни на кого, вышел в сад, к камням и цветам. Ему нужно было пространство. Воздух. Что-то, что не напоминало бы ни о ледяной коробке катка, ни о белой тюрьме этой виллы. — Он не выдержит и года, — тихо сказал Виктор. — Выдержит, — так же тихо ответил Крис, глядя вслед Юре. — Потому что у него нет выбора. И потому что мы дадим ему крохи. Показательные выступления. Тренировки. Всё, чтобы он не забыл, как это — скользить и прыгать. — Он допил воду и поднялся. — А твоя роль, Виктор, — добавил он, уже направляясь к выходу, — напоминать ему, каким монстром он был. Чтобы, когда придет время, он смог снова им стать. Хотя бы на четыре с половиной минуты произвольной программы. Крис ушел. Виктор остался один в огромной, светлой гостиной. Он смотрел на две чашки недопитого кофе. На одну — свою. На другую — Юрину. И думал о том, что быть «многодетным отцом» — это не только мечтать о шумном доме. Это еще и чувствовать эту пронзительную, беспомощную боль, когда твой единственный, сложный, ядовитый и гениальный «ребенок» говорит, что у него отняли его единственное дело. Юра сидел у панорамного окна аэропорта Цюриха, смотря на взлетно-посадочную полосу, где в мареве жаркого летнего дня дрожали силуэты самолетов. Он купил билеты одним резким, импульсивным движением, после особенно изматывающего дня, когда Крис разложил перед ним график на следующие три месяца: фотосессии, интервью, благотворительные аукционы, визиты к спонсорам. Ни слова о тренировках. Рядом, в кресле, выложенном мягкой кожей, сидел Виктор. Он смотрел на Юру с тем же выражением, с каким, наверное, смотрел на непредсказуемого, пугливого зверька — стараясь не делать резких движений. — Ты уверен? — спросил он в сотый раз за последние сутки. — У Кацуки дом не такой… просторный. И там будет жарко. И влажно. И он будет пытаться тебя накормить до смерти. — Это именно то, что мне нужно, — пробормотал Юра, не отрывая взгляда от окна. — Теснота. Жара. И чтобы кто-то хотел меня накормить. Виктор вздохнул. Он понимал. Понимал до дрожи. Юра сбегал в единственное место, которое еще ассоциировалось с чем-то отдаленно человеческим, хоть и болезненным, — в прошлое. В прошлое, где был Виктор, Кацуки Юри и лед, который еще не стал пьедесталом для скандала. Их рейс скоро объявят. Пока они шли к выходу на посадку, Виктор заговорил снова, тихо, почти под нос: — Он будет говорить о Хасецу и своей маме. Бесконечно. Ты же помнишь, какой он. Юра кивнул, сжав ручку своего чемодана так, что костяшки пальцев побелели. Отчасти даже любил этого странного человека, что дал ему сильный толчок. — Помню. — Он помнил. Тот апрель, давным-давно. Первый приезд в Японию. Ему было пятнадцать, он был на пике своей юношеской гордости, и Виктор с Юри взяли его под свое крыло, пытаясь сбить спесь и показать, что есть жизнь за пределами льда и побед. Он тогда ненавидел эту «сентиментальную чушь». А теперь жаждал ее, как воздуха. Виктор вдруг остановился, схватив Юру за локоть. Его хватка была крепкой, почти болезненной. — Слушай. Там, в Хасецу… там не будет Криса. Не будет федерации. Не будет… его. Там будет только лед на местном катке и Юри, который будет пытаться научить тебя делать онигири. Ты понял? — Я понял. — Юра посмотрел на него. В глазах Виктора горела тревога и какая-то первобытная решимость. — Нет, не понял, — Виктор тряхнул его за локоть. — Ты там будешь не «Юрий Плисецкий, швейцарский артист». И не Юрочка, мой вечный крест. Там ты будешь Юрио. Тот самый идиот, который в пятнадцать лет орал на весь каток, что японский лед — дерьмо, потому что он не такой звонкий, как в Москве. Запомни. Юрио. Это твое имя. Не позволь им его стереть окончательно. Слова прозвучали грубо, почти зло. Но в них была такая концентрированная, отчаянная нежность, что у Юрио перехватило дыхание. Виктор боялся не того, что Плисецкий не выдержит жары или тоски. Он боялся, что Юрио забудет, кто он. Забудет под слоями грима, таблеток и чужих нарративов, каким был невинным и честным. — Юрио, — повторил Виктор, выпуская его локоть. — Котеночек. — Плисецкий кивнул, сжав губы. Он не мог говорить. Голос сломался бы. — Он будет вспоминать, как ты в первый раз попробовал кацудон и обжегся, и орал, что японцы специально делают рис таким горячим, чтобы иностранцы страдали. А потом ты съел три тарелки. И как мы учили тебя хотя бы «спасибо» по-японски, а ты коверкал его в «аригатужас» с таким видом, будто делаешь всем одолжение. — Уже в самолете Виктор пристегнул его, как ребенка, и полез в телефон за старыми фотками. Уголки губ Юры дрогнули. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти эти образы. Боль от ожога на языке, красивый океан. Глупая, детская злость на проигрыши. И потом — насыщение, тепло их окружения, и Юри, смеющийся своим тихим, смущенным смешком. — Он будет напоминать тебе о твоем таланте, — продолжал Виктор, уже почти шепотом. — О том, как ты за один день выучил его прыжку, над которым другие бились месяцами. О твоем терпении, которого у тебя не было ни на что, кроме льда. О твоем… понимании музыки. Хотя тогда ты это понимание выражал исключительно в похабных частушках под Чайковского. — На этот раз Юра не сдержал слабую, хриплую улыбку. Это было правдой. Он был монстром. Но монстром, который знал свое дело лучше всех на свете. — Он будет заботиться о тебе, — заключил Виктор, и в его голосе прозвучала странная смесь ревности, благодарности и обреченности. — Потому что он — Юри. И потому что ты для него… часть той истории, когда мы все были моложе, глупее и еще верили, что фигурное катание может спасти мир. Самолет тронулся, набирая скорость для взлета. Перегрузка вдавила Юру в кресло. Он смотрел в иллюминатор, на землю, которая уплывала из-под него. Он улетал от Криса, от Базеля, от расписания фотосессий и кампейнов, туда, где его накормят супом, который он когда-то ненавидел, и будут смеяться над его неуклюжим японским. И, возможно, там, в этом простом, человеческом хаосе дома Кацуки Юри, он сможет на секунду перестать быть «экспонатом», «жертвой» или «стервой». А будет просто Юрио-чан. Котенком, которому когда-то принадлежал весь лед в мире. И который теперь готов был цепляться за любой его крошечный, пахнущий плесенью кусочек, лишь бы снова почувствовать себя собой. Хотя бы на одно лето.