Второе место

Юра не открывает глаза даже когда горячие руки касаются его плеча. От него пахнет апельсинами. Не может открыть глаза, потому что заплачет, потому что Алтын никогда не был с ним таким внимательным, даже тогда в «Эдельвейсе» он преследовал только свою цель показаться, попроситься, точно не успокоить Плисецкого. Он склоняется ближе к правому плечу, убирает золотые пряди, закрывающие лицо, за ухо и прикасается губами к теплому виску. Юра лежал под ним, ощущая всем телом вес, его тепло, его непоколебимую уверенность. И в этой уверенности клубилась такая сила, что она парализовала страх, но разожгла что-то другое. — Схожу по тебе с ума, везде тебя вижу, — его слова пробираются под одежду, кожу, кости, в самое сердце, сжимают его, как трепыхающуюся птичку. Плисецкий не может слышать это. — Ты обещал мне так много. Это был не ты, я знаю, но я верил, что ты тоже раскаиваешься. — Нет, я… нет, — Юре не за что просить прощение. Его гордость всегда была дороже всех прощений мира, но Алтын безразличен к его отказу, он видел все своими глазами, легкий стыд краснотой осел на щеках, волосы будто сами просились в ладонь. Юра открывает глаза, смиряет черный взгляд своими светлыми, чистыми, без тени разврата и прочей дряни, что всегда будоражила Отабека. Он смотрит на него, осознавая всю неизбежность действия. Алтын виновен во всех его болях, в смене страны, в бессонных ночах, в первых корявых тайных признаниях на открытках, в куче плюшевых медведей, которыми он пытался завоевать его внимание. Их путь начался намного раньше барселонского пожара, но в любом случае он пришел сюда. На заправленную кровать, на тяжелое тело над ним, на полное принятие финала. Его руки, до сих пор безвольно лежавшие по сторонам, медленно поднялись, чтобы обхватить Отабека за шею. Пальцы впились в короткостриженные волосы на затылке. Отабек замер, его глаза расширились от неожиданности, в них вспыхнула надежда, дикая и безумная. И тогда Юра потянул его вниз, сам поднялся навстречу, целуя его в первый раз, горько, с ядом и солью, впивался своими губами в шершавые, обкусанные губы Отабека, кусая их от накатившей волны болезненных чувств. — Мой милый, прости, — Алтын отвечал ему куда грубее, еле сдерживался, целовал, кусал, зализывал языком и снова кусал. Между поцелуями, в короткие, хриплые промежутки, когда их губы на секунду разъединялись, Юра выдыхал ему последние гадости прямо в рот, обжигающим шепотом: — Тебе уже не побить... мой рекорд… никогда — Каждое слово было ударом, каждое — попыткой вернуть контроль, вернуть привычную иерархию унижения. — Ты... вторым умрешь... после... этой свиньи... Он ждал, что эти слова, как кинжалы, пронзят тот розовый туман решимости в глазах Отабека. Ждал ярости. Но тот лишь глубже вжал его в матрас, бедра плотнее прижались к Юриным, и в его ответном шепоте не было ни капли злости, лишь та же странная, леденящая убежденность: — Плевать... на рекорд... Плевать на японца... — Он снова целует его губы, и тихий стон белым флагом разбивается по комнате. — Ты говоришь слишком много... Всегда слишком много... — Юра больше не может. Не может верить, что для человека первое место, желанное и близкое, может отойти на второй план, уступить ему самому. Такому непритязательному, странному, искалеченному человеку. Что золото мира может стать для самого сильного спортсмена второстепенным, что в первую очередь он захочет поцеловать его, смять губами, окружить лаской. Новый поцелуй, влажный, медленный, глубокий, в нем нет победителей и проигравших, Юра снова закрывает глаза, слепо тычется, повторяет его тягучие движения, ведется и ведет сам, как всегда, каждую встречу хотелось. Просто целовать эти губы, но никогда его тело не слушалось, всегда на первое место выходило жадное удовольствие без чувств. Алтын отстранил его волосы с шеи и потянул свитер через горло, обнажая бледную чистую грудь. И Юра окончательно слабеет, ведь все люди слабеют, когда их целуют в шею. Кожа великолепна, никогда прежде в руках Алтына не было такого чистого Юры. Тот вечно в синяках с тренировок, с блестками от нарядов и причесок, в кровавых ранах и пахнущий мазями да духами. Сегодня абсолютно чистый, словно фарфор, легкий, хрупкий. Незабываемый. Пальцы Отабека, скользящие по ребрам, впивались в них чуть сильнее, чем нужно, вот он чуть прикусил шею, тут же ее зализывая, слабое наказание или месть за каждый язвительный комментарий, за каждое публичное унижение, за каждый острый, как бритва, взгляд, который Юра бросал на него все эти годы. — За язык... — прошипел Отабек, захватывая его запястья и прижимая к подушке над головой. — За то что смеешься... когда я на коленях — Его голос срывался. — За то что назвал меня... четвертым местом... Каждое «преступление» Юры он вспоминал вслух, и каждому соответствовало свое «наказание» — не удар, а прикосновение, которое было одновременно и больно, и невыносимо знакомым. И каждое аккуратное, бережное прикосновение или чуть грубоватый, но между тем не менее влюбленный укус почти принуждал Юру тихо стонать в губы, что глушили эти стоны поцелуями, заставляя его чуть вздрагивать от приятной незнакомой боли. Такое с ним было впервые. Снова промычал что-то неосознанное, когда Алтын поцеловал низ его живота, вздернул взгляд в потолок, чувствуя, как под этой карающей нежностью в нем оживают какие-то давно умершие нервы. Но Плисецкий все еще ненавидел это. Ненавидел себя за то, что отзывался. Ненавидел Отабека за то, что тот, даже в своем безумии, оказался прав: они были связаны. Навсегда. И эта связь проходила не через свет или любовь, а через грязную, болезненную, единственно возможную для них форму близости. А Отабек, методично исполняя свой странный суд, казалось, наконец-то нашел то, что искал все эти годы: в этом аду, целуя этого дьявола, он, казалось, был счастливее, чем когда-либо на пьедестале. Потому что здесь, в этой постели, Юра был с ним. По-настоящему. Без масок, без уловок, без побега. Только они, их старые раны и этот новый, страшный договор, написанный кожей, болью, сладкой неправильной нежностью, которая была страшнее любой жестокости. Отабек сбросил с себя и Юры последнюю одежду. В полумраке, нарушаемом лишь синим отсветом экрана, его тело казалось высеченным из мрамора — широкие плечи, мощная грудь, живот с рельефом, который говорил о годах изнурительного контроля. Он снова навис над Плисецким, но теперь между ними не было ткани. Только жар кожи и напряжение, витавшее в воздухе гуще запаха тюльпанов. Его руки, грубые от работы с железом и льдом, скользнули по обнаженным бокам Юры, носом провел вдоль длинного бледного бедра, в разы худее, чем он помнил. Вдохнул запах Юры, особенный, какой он помнил сквозь тысячи уровней сладких отдушек. Его губы снова нашли губы Юры, медленно, почти лениво водил губами по его рту, потом по щеке, по линии челюсти, спускаясь к шее. Касался кончиком языка биения пульса под ухом, чувствовал, как-то горло сглотнуло. Его руки тем временем скользили вниз, обхватывая узкие бедра Юры, пальцы впивались в нежную кожу внутренней стороны, оставляя белесые отпечатки, которые тут же розовели. Юра лежал, глядя в потолок, его грудь вздымалась прерывисто. Он пытался сохранить отстраненность, сбежать внутрь себя, в белую пустоту, что была его крепостью год. Но Отабек не давал. Каждое его прикосновение слишком конкретное, оно будило все нервные окончания, долгое время находившиеся в анабиозе. Отабек спустился ниже. Его губы и язык прокладывали путь по центру грудной клетки, останавливаясь на каждом выступающем ребре, будто отсчитывая их. Он обходил соски — не игнорируя, а откладывая «на потом», как лакомый кусок. Его цель была ясна. Он шел вниз, к его центру боли, стыда и, как он теперь верил, подавленного желания Юры. Его ладони развели бледные бедра чуть шире, Юра их неосознанно свел, пытаясь скрыть от голодающего по нему взгляда Алтына. Пальцы провели по внутренней стороне колен, вызывая непроизвольную дрожь. Он зажмурился, его руки сжали простыни. И тогда Отабек опустил голову. Его дыхание, горячее и влажное, обожгло розовую головку члена, и он ахнул, негромко, скорее от шока, чем от чего-либо еще. Год. Целый год его тело не испытывало ничего кроме отвращения и стыда, а сейчас вновь готово, будто и ждало одного жаркого дыхания на своем члене. Отабек не стал сразу брать в рот, начал с ласк. Кончиком языка провел по всей длине, от основания до головки, медленно, оценивающе, потом губами обхватил только головку — нежно, почти не касаясь, просто давая почувствовать тепло и влагу. Его руки продолжали работать, одна крепко держала основание, пальцы слегка сжимали, другая гладила низ живота, бедра, как бы успокаивая и одновременно возбуждая. Юра не мог сдержать громкий стон. Он вырвался сам собой, хриплый, сдавленный, полный стыда и запретного, воскресающего ощущения. Кровь прилила, наполняя его, делая твердым и тяжелым на языке Отабека. И тогда он начал по-настоящему, взял его в рот глубже, начав ритмичные, неторопливые движения. Его техника была неидеальной, немного неуклюжей — в этом не было опыта с другими. Был только голод. Жажда. И знание этого конкретного тела, почерпнутое из памяти и, как ему казалось, из тех самых фото. Он работал губами, языком, создавая вакуум, то усиливая, то ослабляя давление, находя темп, от которого Юра начинал терять связь с реальностью. Но даже это удовольствие пытка, наказание, потому что он так сильно обидел Отабека, что не заслужил кончить в его рот. Тот чуть отстранился, подул на влажную головку, улыбнулся, когда Юра всхлипнул, и тогда Алтын припал губами ниже, к сжатому входу, о котором мечтал столько месяцев. Прежде он не ласкал языком его там, потому Плисецкий совсем ошалев дернулся против. — Что ты делаешь! — шепнул он, осторожно встряхивая голову, секундное касание переменило все. Отабек не дал сказать ему и слова, чуть приподнял бедра, и все другое сопротивление вырыватся из него громким всхлипом. Язык Алтына проходит по его сжатым мышцам длинным влажным движением. Юра пытается отстраниться, переубедить себя, что этого просто быть не может, что это неправильно, но Алтын сильнее прижимает его бедра к постели и ведет языком, добавляя слюны, обмазывает ей вход. Он доводил его губами и языком. Как и мечтал, чувствовал вкус Юры, слышал его крики, стыд и удовольствие. Между ними могло быть удовольствие! — Всегда хотел так сделать, — шепчет Алтын, чуть приподнимаясь, целует углубление между ребрами. Его свободная рука скользнула между ягодиц Юры, касаясь, надавливая на нежное кольцо мышц, чуть проникая по собственной слюне, напоминая о другом возможном уровне близости, о другой боли, о другом наказании, которое ждет впереди. Плисецкий выгнулся дугой, его пальцы впились в волосы Отабека, инстинктивно ища точку опоры в этом падении. Его дыхание стало частым, рваным. В ушах звенело. Он не хотел этого. Он ненавидел это. Но его тело, его предательское, живое тело, отвечало с такой силой, что граница между наказанием и удовольствием стерлась, превратившись в одно сплошное, ослепляющее ощущение. Он был на грани. Юра уже не может ему ответить, и вот к ловкому теплому пальцу внутри возвращается язык, старается сильнее раздвинуть его ноги, которые Юра все еще пытается свести вместе. Но Алтын отступает, перебрасывает гибкие ноги идеального фигуриста в идеальное для себя положение и долго любуется на розовую, чуть приоткрытую, узкую дырочку. Одна мысль о том, что в ней никого не было кроме него, будоражила все его естество. Юра всегда был лишь с ним и всегда стонал только под ним. — Не стесняйся, — Отабек берет рукой его подбородок, ведет большим пальцем по искусанным красным губам большим пальцем, соблазн велик, но еще хочется просто слышать его. И мужчина ведет рукой вниз, добавляет больше слюны, входит пальцами, толкается внутрь на пробу, сначала одним долго массирует знакомый вход, после добавляет второй. Мышцы Юры податливые, их легко растянуть в шпагат или под его член. Юра тихо стонет в плечо, прячет лицо за волосами, и Отабек позволяет ему такую закрытость. Должно быть, любовник полон скрытых травм и болей, потому в душу его он не лезет. Целует соски и гладит возбужденный член в ритме входящих в него пальцев. Когда волна накрыла Юру, все забылось, будто и не было ничего, будто года намеренной разлуки не существовало и Плисецкий всегда стремился только к одному — подобному удовольствию. Юра выгнулся, его горло издало звук, который не был ни стоном, ни криком — что-то среднее между хрипом и сдавленным рыданием. Он кончил Отабеку в кулак, и в этом была чудовищная интимность, почти более глубокая, чем все, что было между ними до этого. Отабек не отпрянул. Он взглянул на перепачканную руку, облизал всё, смиряя Юру триумфальным, благодатным взглядом. Как будто он только что причастился от самого святого и самого проклятого источника одновременно. Он медленно отпустил его, облизал губы, не отрывая взгляда от лица Юры, залитого смутным светом экрана и искаженного не столько наслаждением, сколько шоком оттого, что наслаждение вообще возможно. И тогда, прежде чем Плисецкий успел отдышаться, прийти в себя, укрыться в привычном сарказме, Отабек снова наклонился и поцеловал его. На этот раз поцелуй был на вкус соленым, горьковатым, со следами его же семени. Юра дергается от потери теплых рук на своем члене и внутри, но все же отвечает на поцелуй. Отабек оторвался с гоомким дыханием горячим и тяжелым, он перевернул Юру на живот одним плавным, уверенным движением. Тот даже не сопротивлялся, лежал, уткнувшись лицом в подушку, его спина, тонкая и хрупкая, с выпирающими лопатками, была беззащитной мишенью. Совсем никаких синяков. Чище альпийского пейзажа, чище первого снега. Отабек провел ладонью по ягодицам Юры, ощущая под пальцами упругую, холодную кожу. Потом — легкий, почти шлепающий удар. Не больно, звучно, утверждающе. — Ты видишь? — прошептал Отабек, его голос хриплый от страсти и чего-то еще. — Видишь, как может быть? Не с ними. Не с Крисом. Не с... кем бы то ни было. Со мной. — Еще один шлепок, чуть сильнее. Юра вздрогнул, но не от боли. От неожиданности. От того, что это не было насилием. Отабек не доминировал над жертвой. Он окружал вниманием свое сокровище. Извращенным, больным, но абсолютно искренним вниманием. — Я могу — Отабек наклонился, его губы коснулись позвонка у основания шеи Юры. — ...сделать тебе так хорошо так сильно... что ты забудешь про всех. Про их... доброту. Про их искусство. — Его пальцы скользнули по боку, лаская ребра. — Только я знаю.. как удовлетворить тебя. Он снова перевернул Юру на спину. Его глаза, темные и горящие, впивались в потухший, растерянный взгляд Юры. Отабек поднес пальцы, мокрые от слюны и его же семени, к губам Юры. — Открой, — приказал он тихо, но так, что ослушаться было невозможно. Плисецкий, все еще в полуобморочном состоянии от оргазма и всего происходящего, медленно разжал губы. Отабек провел по ним пальцами, смазывая их влагой, смесью их тел. Жест откровенно похабный, но в исполнении Отабека он казался почти священнодействием. Как будто Плисецкий смешивал их плоть в единое целое. — Вот, — прошептал он. — Умница. Правильно, милый, оближи их, тебе не будет больно больше никогда. — Он смотрел на Юру с убежденностью в том, что он, и только он, имеет доступ к настоящему, покорному Юре Плисецкому. Ко всему тому, что было спрятано под слоями льда, таблеток и публичных заявлений. И своим «наказанием», своей лаской, своим неправильным, жестоким удовольствием он доказывал это. Не словами. Делом. Телом. Заставляя тело Юры кричать, стонать, кончать тогда, когда оно, казалось бы, навсегда замолчало. Даже после осознания Юры Отабек не отстранился. Он остался над ним, его тело прижимало Юру к матрасу, ладонями, только что властными, перешло в исследование. Они медленно, с почти невыносимой нежностью, скользили по бокам Юры, по ребрам, по впадине на животе, по выпуклостям тазовых костей. Касались так, словно заново открывали для себя каждую деталь, каждую изменившуюся за год линию. — Ты... плавишься, — прошептал Отабек, и в его голосе было столько изумленного восторга, что у Юры свело живот. Он не плавился. Он таял. Под этим жаром, под этой лаской, которая была одновременно и наказанием, и наградой. Его тело, долгое время бывшее чужим, врагом, вдруг отзывалось. Мышцы, привыкшие быть в тонусе страха или полной расслабленности химического покоя, теперь дрожали от простого человеческого прикосновения. Отабек целовал его губы, плечи, веки, щеки, уши, снова губы, потом кадык, ключицы, заново губы. Легкие, почти невесомые поцелуи, которые жгли сильнее любого укуса. Между поцелуями он что-то бормотал, обрывочные, пьяные от чувств фразы. — Вот так. всегда должно было быть ...— поцелуй в уголок губ. — Всегда целовать тебя... — язык провел по линии челюсти. — Я сделаю... всё так хорошо... что ты сам откажешься от этой своей моды — Он говорил о его асексуальности. Для Отабека это была ложь. Стена, которую он был намерен разрушить сегодняшней ночью. Его удовольствием было обмануть Юру, вывести его туда, откуда он боялся сделать шаг. Его рука скользнула между их тел, между раздвинутых бедер Юры. Три пальца, уже смазанные естественной влагой и остатками его же спермы, нашли вход. Юра замер, его тело напряглось инстинктивно, годовая память о боли вспыхнула ярким предупреждением. — Шшш... — зашипел Отабек, прижимаясь к нему всем телом, как бы успокаивая. — Не бойся. Я же обещал. Медленное, тщательное, осознанное, взрослое движение внутри ценного человека, ласка изнутри всего нерва Плисецкого. Он находил чувствительные точки, заставляя Юру вздрагивать и издавать тихие, непроизвольные звуки. Работа кропотливая, мучительная в своей неспешности. Отабек всё время смотрел ему в лицо, ловя каждую эмоцию, каждый признак боли или... чего-то еще. — Видишь? — хрипел он, когда Юра наконец расслабился под его пальцами, его тело начало принимать их, даже отвечать легкими, неконтролируемыми сокращениями. — Видишь, тебе хорошо? Каждым движением, каждым ласковым прикосновением изнутри Отабек стирал память о насилии, заменяя ее на эту новую, невозможную реальность, где его прикосновение несло не боль, а нарастающее, пугающее своей интенсивностью удовольствие. Когда он наконец посчитал подготовку достаточной, приподнялся на руках, давая Юре время осознать, что будет дальше. Их взгляды встретились. В глазах Отабека плескалась просьба, беспричинная мольба. С трудом борясь с своими кошмарами, Юра позволил, кивнул, приподнялся и прикрыл томительно глаза. Отабек вошел. Очень медленно, сантиметр за сантиметром, давая телу Юры привыкнуть к каждому миллиметру. Вспомнить, какой он. Через год разлуки, боли, ненависти и пустоты. Отабек наклонился и поцеловал его. Долго, глубоко, пока Юра привыкал, тот дал время просто передохнуть, полежать неподвижно, адаптируясь к этому новому, старому ощущению. Потом, закусив щеку изнутри от желания, начал двигаться. Медленно, глубоко, выверенными движениями, каждое из которых отрезвляло патоку той мутной боли настоящей теплотой настоящего человека. Не врага. Алтын почти на ощупь искал тот самый угол, тот самый ритм, который заставлял глаза Юры закатываться, а его тонкие пальцы впиваться в плечи, иногда оставляя ряд коротких полос. Всё как у любовников: медленные толчки, частые поцелуи куда придется и особенно часто в губы. С шопотом на ухо разные примитивные фантазии, ответными объятиями. А потом Алтына чуть накрыло, и он ускорился, протягивая в голос бессвязные слова на смеси русского и казахского, потому что ему впервые за всю жизнь удалось прикоснуться к чему-то настолько блестящему и красивому, чему-то великолепному, чему-то… Плисецкому. Юра, который год прожил в убеждении, что эта часть его умерла, чувствовал, как внутри него что-то оживает. Плоть. Нервы. Способность чувствовать что-то кроме боли и пустоты. И это было так страшно, так сокрушительно, что слезы сами потекли из его глаз, смешиваясь с потом на висках. Отабек увидел их. Беспокойно прикоснулся к лицу, забегал глазами, вмиг остановился, с досадой на себя внутри орал: «ДА ЧТО ТЫ С НИМ ДЕЛАЕШЬ?» — Больно? — прошептал он, готовый выйти, отступить. Юра раскрыл глаза, покачал головой, не в силах выговорить слова. Он мутно взглянул из-под ресниц и приоткрыл губы, обнажая ровный ряд белых зубов. Что-то сказать хотелось, но больше хотелось чувствовать, как тепло отдаёт на прикосновение, действие любовника, не его испуг. Отабек понял. Или решил, что понял. Он снова начал двигаться, уже быстрее, глубже, но не теряя этой странной, бережной нежности. Вот так как заслуживет лицо миллионного курорта. Алтын кивает своим восхищенным мыслям, наклоняется к Юре, целует трепетно, нежно, старается отвлечь его от смеси разных ощущений. Перебирает золотистые пряди, слышит все новые глухие, волнительные вздохи. Юре наконец-то стало лучше, слезы прекратились, наступило спокойное удовольствие. Толчки с оттяжкой, глубокие, пробирают тело до кости, вбивают почти словами, как сильно Алтын не может быть без него, как и сам Юра не способен без этой ревностной силы. Он изящно выгибает спину, когда Отабек берет его возбужденный член в руку, подставляет лебединую шею для поцелуев, сам тянется руками в его волосы. Гладит и чуть целует уши и виски, глотает со стонами его бешеный пульс. Самым глубоким толчком Алтын отрывается от его губ и долго, почти минуту, просто смотрит на Юру, как и мечтал: голый под ним с разведенными худыми ногами, абсолютно возбужденный. Выглядит как цветы, мечты, сны, чистые желания, первая любовь, затем последняя, как кальян, как мчать на мотоцикле со скоростью под 200, как все деньги в казино, как золотые часы, как первый голливудский фильм, как лезвия коньков, как успех. Плисецкий выглядит как победа, как страсть, выше каждой горы в Швейцарии, как низшая глубина северного океана. Как самая яркая золотая медаль. И разглядеть это сейчас, спустя столько лет, истинное наслаждение, будто все то уродство, что было столько лет, пытка, которую нужно было пережить, чтобы увидеть Юру в этой темноте таким, какой смысл в него вложила сама природа, не побрякушки лучших ювелиров, таким, каким он был сам на самом деле, и был он таким только сейчас, полностью обнаженным. Каждым толчком он приближает себя и это существо из золота и таланта к финалу, всё рвется сделать так, как мечтал, всё позволяет ему чуть менять угол проникновения и слушать, бесконечно слушать взаимные стоны. Алтын стонет, думает, как бы не сорваться, как бы первому не упасть в эту яму, он же не железный, он хочет его, он хочет разрядки. Но Юра превыше его, удовольствие, как выстрел из пистолета, разворот, всё в сотни раз подряд. Когда Отабек уже мысленно ненавидит себя за неспособность подарить Юре любовь к сексу, тот сжимается на его члене, кончает с громким, протяжным, принадлежащим только ему одному стоном. Целует его, и Алтын чувствует, как наконец-то сокровище целой конфедерации кончает на его члене от его рук и поцелуев, кусает его губы, хватает за плечи, почти кричит от восторга. Его спина изгибается в судороге, ноги, ослаблены, падают вниз, и Отабек горд. Гладит его острые колени, собирает в горсти мелкие мурашки, целует щеки и шею. Плисецкий прекрасен, он как кайф, как зарубежное радио с помехами. И Алтыну, что не может перестать влюбляться, хватает всего нескольких рваных толчков в кулак, чтобы кончить на плед. Он не тронет Юру, не использует его для своего удовольствия. Он лишь хотел показать ему и поцеловать сотню, десятую сотню раз красные, вечно красные блестящие губы. Как только его собственное наваждение отпадает, Отабек хочет уйти, отползти в сторону, найти свои вещи. Но Юра удивляет его, обнимает руками и гладит по шее, смотрит так, как не смотрел никогда ни в одном интервью, он даже на своего кота с таким выражением лица не смотрел. Плисецкий — удивительно, поразительный юноша, особенно сейчас, разморенный оргазмом, тянущийся губами для все нового поцелуя. — Не уходи, — шепчет Юра куда-то в грудь Алтына, и Отабек не верит своим ушам, гладит его бедро, ложится рядом, закидывает ногу себе на живот, скидывает грязный плед и укрывает их обоих одеялом. Еще раз убирает волосы с Юриного лица, но ничего не говорит, всё и так было сказано, кажется, он получил даже больше, чем жадные до победы иностранцы ему наобещали. Он получил согласие.

***

Тьма раннего стокгольмского утра, бледный свет фонаря такой холодный, пробивался сквозь щели в шторах. Отабек проснулся первым. Не от внешнего шума, а от внутренней тревоги — боязни, что всё это был сон. Но вес на его руке был реальным. Голова Юры лежала на его плече, золотистые волосы рассыпались по его груди. Дыхание ровное, глубокое, лицо в забытьи лишено обычной маски отстраненности или яда. Он выглядел… ровно на свои 19. Уязвимый, красивый и, что самое главное, его. Отабек замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это тихое, благоговейное, нежное создание. Он смотрел на ресницы, отбрасывающие тени на бледные щеки, на расслабленный рот. И сердце его сжалось от такой боли и такой нежности, что он едва мог дышать. Алтын осторожно, как к святыне, наклонился и прикоснулся губами к его лбу. Потом к виску. Потом к уголку губ. — Юра… проснись. Немного. — Отабек прошептал ему в ухо едва слышно. Юра зашевелился, сморщился, не проснулся, но от очередного поцелуя открыл глаза. Сначала взглядом мутным, невидящим. Потом сфокусировался на лице Отабека. И в нем не было ни ужаса, ни ненависти, одна лишь глубокая, усталая растерянность. Как будто он не мог понять, где находится и что происходит. — Сегодня, — тихо, но очень четко сказал Отабек, не отрывая взгляда. — После произвольной. Приходи. Ко мне. В номер. — Юра молчал, переваривая. Его мозг, казалось, с трудом собирал в кучу осколки вчерашней ночи. — Крис… — наконец прошептал он. — Он не… — Плевать на Криса, — перебил Отабек, но без злости. С убежденностью. — Он вчера не помешал. Не помешает и сегодня. Это… между нами. Только между нами. Юра смотрел на него, и в его глазах шла борьба. Страх вперемешку со стыдом и остатками томительного желания. Там ведь было и что-то еще — привычка подчиняться этой силе, которая даже в нежности неумолима, но ее было настолько мало, что Плисецкий смог контролировать себя сам. Сознательно, медленно кивнул. Один раз. Он придет. И тогда, как будто сбросив с себя гипнотическое состояние, на его лице появилось знакомое, язвительное выражение. Он потянулся, разминая затекшую шею, и бросил, глядя в потолок. — Ладно, ты стал намного лучше управлять этой штукой. — Юра улыбнулся, как всегда улыбался в интервью. — Скольких трахнул за год? Научился всяким штучкам. — Отабек не рассердился на Юру, тот лишь защищал свой новый виток аристократичной чести. На губах Алтына даже дрогнула улыбка. Он перевернул Юру на живот, легонько шлепнув по ягодице, которая тут же порозовела от прикосновения. — За язык, — сказал он низко, обжигающе. — Опять... сегодня вечером получишь. Двойную порцию. Я научу тебя... благодарить. В его голосе снова зазвучали те же нотки обещания, что и вчера — обещания не боли, а того странного, эротического наказания-вознаграждения, которое стирало границы между мукой и наслаждением. Он встал с кровати, его тело на фоне светлеющего окна казалось монументальным. Он оделся быстро, почти бесшумно. Юра лежал, не двигаясь, наблюдая за ним из-под полуприкрытых век. У двери Отабек обернулся. Последний раз. Его взгляд был тяжелым, полным немых обещаний и предупреждений. — Жду на льду, — сказал он просто. И вышел.