Второе место

Стокгольм. «Эрикссон Глоб». День короткой программы. Номер Криса выдержан в сдержанных, приглушенных тонах: серые стены, бежевый ковёр, практичная мебель. Крис, безупречный в тёмно-синем костюме, жестикулировал перед Юрой, как раздражённый дирижёр. — Красный? Ты шутишь? Весь наш бренд построен на сдержанности, на аристократической бледности, на distance! Красный — это для русских, для канадцев, для… — Он искал слово, — для страсти, которой у тебя, напомню, официально нет! Юра стоял перед зеркалом, одежда была уже выбрана. Не предложенная стилистом серая тонкая рубашка и синие брюки. На нём был тёмно-алый, почти кровавый, свободного кроя свитер из тончайшей шерсти и узкие чёрные кожаные штаны. Цвет настолько насыщенным, что, казалось, излучал собственное тепло в холодной комнате. На Юре, с его бледной кожей и золотистыми волосами, это выглядело потрясающе — вызов, вспышка, боль. Он долго, очень долго не носил ничего яркого. Его палитра всегда ледяная. Но сегодня утром, глядя на тот океан белых тюльпанов, он понял: он должен быть в красном. — Так будет лучше, — повторил он, глядя на своё отражение, а не на Криса. Плисецкий уже всё решил, его никто не переубедит. — Чем? Чем лучше? — фыркнул Крис. — Чем быть ещё одним ноунеймом из прошлого на трибуне, — отрезал Юра. — Они и так уже говорят, что я похож на восковую фигуру. Пусть говорят что-то другое. Его логика была иррациональной, интуитивной. Красный был щитом. Броней из собственной, забытой ярости и боли. Цветом крови, которая всё ещё текла в его жилах, как бы он ни старался её заморозить. И Крис понял, что спорить бесполезно. — Ладно. Будешь выглядеть как битая рождественская игрушка. По крайней мере, запомнят. — Он сдался с раздражённым вздохом, пожимая плечами. Когда они вышли к трибунам, Юра действительно выделялся, как язычок пламени на фоне углей. Взгляды цеплялись за него, шёпот пробегал по рядам. Он сел на своё место, выпрямив спину, чувствуя, как непривычная ткань свитера обжигает кожу. На льду шла скучная разминка перед последней группой. А потом на лёд выкатился Кацуки Юри. И атмосфера сменилась мгновенно, всех он овеял теплом почти прощальной, пронизанной нежностью. Его музыка лирична, светла, с нотками грусти. И он исполнял ее как поэт. Каждый шаг не просто связка между прыжками, а рассказ. Каждый взмах рук — история. Его прыжки выходили с тихим, изящным взлётом, будто он и не отталкивался ото льда, а ему просто разрешали на мгновение оторваться от земли. Он улыбался. Самому себе. Льду. Музыке. Это была улыбка человека, который прощается с чем-то бесконечно дорогим, но делая это без горечи, с благодарностью. И в этом прощании не было слабости, только тут совершенная сила понимания, принятия, любви. Он не боролся со льдом. Он с ним танцевал. Он благодарил его за годы вместе. Юра, в своём алом свитере, смотрел, и его собственное, замороженное сердце что-то щемяще сжалось. Он видел ту самую «душу», которой, как он говорил, не было у Отабека. Она была здесь. В каждом движении Юри. И она была такой настоящей, такой чистой, что рядом с ней все его переживания померкли одним днём. Программа Юри закончилась на тихой, замирающей ноте. Он остановился в центре, его грудь вздымалась, но на лице сияла та самая, добрая, счастливая улыбка. Зал встал и утонул в овациях благодарности. Прощальный, любящий салют цветов. И судьи… судьи откликнулись. Баллы пошли вверх. Огромные за компоненты. Очень высокие за технику. Он вырвался в безусловные лидеры короткой программы. Первое место как признание стольких лет упорного труда. Признание не только мастерства, но и всего пути, всей истории этого человека. Но не успел Плисецкий насладиться всей программой Кацуки, как его размышления закончил он. Отабек Алтын. Но не тот, которого все знали. Его короткая программа больше не была «Сканером», он переделал её, но нигде с ней прежде не выступал. Музыка ударила резко, как нож: страстное, классическое танго. Его движения были по-прежнему невероятно мощными, техничными, но в них появилась новая, пугающая составляющая — агрессивная, механическая страсть, не человеческая страсть, запрограммированная на обладание. Каждый жест, каждый взмах руки, каждый резкий поворот его головы выверен, как удар клинка. Алтын не улыбался, лицо его — маска концентрации, но в глазах горел, знакомый Юре, хищный огонь. — Боже. А он выглядит как секс-игрушка… — Крис, сидя рядом, тихо рассмеялся. Юра услышал это. Он заставил себя усмехнуться в ответ, коротко, деланно. — Эффектно, — пробормотал он, потому что нужно было что-то сказать. Правда была лишь в том, кем увидел Отабека Юра сегодня в их отношениях. Жадного, неутомимого, бездушного в своей одержимости партнёра. И этот партнёр сейчас был на льду, и он тоже, по иронии судьбы, был в красном. Тёмно-бордовый верх его костюма, почти чёрный при определённом свете, но несомненно красный, перекликался с алым свитером Юры через всю арену. Как будто они, не сговариваясь, надели униформу одного и того же племени. Юра следил за каждым движением. За тем, как Отабек впивался в лёд коньками, будто хотел пробить его насквозь. За тем, как его тело выбрасывало в прыжок с такой яростью, будто он прыгал не за баллами, а через пропасть, чтобы добраться до чего-то на другой стороне льда. Музыка оборвалась. Отабек замер в позе триумфатора, его грудь тяжело вздымалась, пар клубился вокруг него в холодном воздухе. Зал взорвался овациями. Это было не просто техничное исполнение короткой программы, а заявление. Заявление о том, что «хороший, чистый, добрый чемпион» умер. На его месте вырос этот — раскалённый, опасный, одержимый царь. Юра не аплодировал, всё так же сидел неподвижно, чувствуя, как его собственное, надетое для защиты красное, теперь кажется насмешкой. Он хотел выделиться, стать заметным. И Отабек, сам того не зная, ответил ему тем же. Они оба горели на этом стадионе. Один — на льду, как факел своей новой, яростной программы. Другой — на трибуне, как тихая, тлеющая угроза в алом свитере. И между ними висел незримый мост из белых тюльпанов, фальшивых писем и старой, никогда не заживающей боли. Овации ещё не стихли, но в них уже вплелась новая, нарастающая волна ожидания. На табло замигал результат Отабека: огромные баллы за технику, чуть меньше за компоненты. Он был вторым, позади лидирующего японца, откатавшего с чувством, с добротой и любовью. В Алтыне не нашли любовь, потому что она иная! Но для него это место было не просто малым серебром, громкая позиция хищника на старте, в полушаге от добычи. Отабек, тяжело дыша, склонился у бортика, чёрный взгляд приковался не к оценкам, а куда-то в темноту за трибунами, будто он искал в ней подтверждения. Отабек, увидев баллы оставшихся конкурсантов, резко отвернулся, сжимая зубы. Чужие выступления не изменили положения дел, он всё так же второй. Стоял, глядя в пол, переваривая горечь. Он выложил всю свою новую, тёмную страсть, а побеждала… светлая, прощальная грусть. Мир был несправедлив. А на трибунах Юра, всё ещё ощущая жар собственного красного свитера, смотрел на сияющего Юри, которого обнимали Виктор и вся японская команда. Он видел их счастье, их единство. Но надел красное, чтобы не быть призраком, теперь же на фоне этой искренней, тёплой радости влюблённых людей, он чувствовал себя не яркой вспышкой, а кровавым пятном на белоснежном полотне чемпионата льда. Пятном, которое притягивало к себе только один взгляд — взгляд другого пятна, такого же тёмного и яростного, стоящего сейчас у льда и сжимающего кулаки от бессильной злости. Они оба были не на своём месте. Один — потому что уже ушёл. Другой — потому что так и не пришёл по-настоящему. Отабек стоял в людском потоке, выходящем из секции спортсменов и делегаций. Его тело всё ещё горело адреналином от проката, в ушах звенели вскрики обожания для Кацуки Юри, а в горле забился ком бессильной злости от второго места. Но всё это отступило на второй план перед одной целью. Он нашёл его. Юра. Алое пятно в море приглушённых тонов стоял чуть в стороне от основной группы швейцарской делегации, но не один. Рядом был Крис, что-то оживлённо говоривший, жестикулируя в сторону льда. Чуть поодаль — Виктор и сияющий Кацуки Юри, которые, видимо, подошли поздравить или просто перекинуться словами. Юра слушал Криса, изредка кивая, а потом его взгляд переметнулся на японскую пару, и на его лице — о, Боже! — мелькнула что-то вроде участия. Лёгкая, едва уловимая улыбка, кивок в сторону Юри. Это было не то ледяное равнодушие, с которым он смотрел на всё вокруг, живое внимание и интерес. Отабек сделал шаг вперед, пробиваясь сквозь толпу. Его сердце колотилось от желания встречи, от мутного воспоминания из писем и фотографий. Он должен был подойти. Должен был. После тех тюльпанов, после всего… Он был в нескольких метрах. Достаточно близко, чтобы окликнуть. — Юра, — его голос прозвучал хрипло, перекрывая общий гул. Но Плисецкий не обернулся. Он наклонился к Крису, чтобы переспросить что-то, улыбка еще не сошла с его губ, полностью поглощенный этим микрокосмосом: Крис, Виктор, Юри, швейцарские официальные лица, что-то обсуждавшие позади. Как и год назад, Плисецкий в центре внимания своей новой, признанной жизни. — Плисецкий! — уже громче, срываясь, крикнул Отабек. На этот раз только Крис обернулся. Его взгляд скользнул по Отабеку с холодным, почти брезгливым интересом, как на назойливого насекомого, и тут же вернулся к Юре. Он что-то сказал ему тихо, наклонившись к уху. Юра наконец повернул голову. Его бирюзовые глаза на секунду встретились с глазами Отабека. И в них не было ничего. Ни страха, ни гнева, ни любопытства, ни даже узнавания, только лишь вежливый, отстраненный вопрос: «Вы ко мне? А, так это вы. Что вам нужно? Я занят». Этот взгляд добил Отабека сильнее любого удара. Он видел, как Юра тут же, не дожидаясь его реакции, повернулся обратно к Виктору и что-то сказал, снова улыбаясь той своей, новой, легкой улыбкой. Он был вежлив. Он не игнорировал его нарочито. Он просто… ИГРАЛ С НИМ! Отабек почувствовал, как земля уходит из-под ног. Все его безумное путешествие в Санкт-Мориц, его вера в письма и фото, его яростный новый прокат, его тюльпаны — все это разлетелось в прах перед простой, жестокой реальностью: для Юры Плисецкого он перестал существовать вовсе. Даже не как враг или мучитель, он просто перестал быть для него хоть чем-то. Лишь только потому, что имел наглость проиграть на середине гонки за новый мировой рекорд. Он постоял еще секунду, превратившись в статую собственного поражения, а потом резко развернулся и пошел прочь, расталкивая людей локтями, не разбирая пути. Ему нужно было уйти. Скорее. Пока этот взгляд, этот полный, абсолютный нуль в глазах Юры, не свел его с ума окончательно.

***

День тишины необходим каждому, не только спортсмену. Белые тюльпаны уже начали приоткрываться, их аромат стал гуще, пьянее, почти удушающим. Юра сидел перед ноутбуком, на экране — запись короткой программы Отабека. Он смотрел ее не в первый раз. Пересматывал. Останавливал на отдельных кадрах. На льду это было одно. Вблизи, в замедленном повторе, нечто иное. Истинный секс. Механический, хищнический, акт чистого доминирования. Каждый мускул Отабека работал как поршень, каждый поворот бедер есть максимальная мощь, каждый взгляд из-под опущенных длинных ресниц — вызов и обещание обладания. Он не соблазнял. Он завоевывал. Лёд. Пространство. Внимание судей. Возможно, в его воспаленном мозгу — его, Юру. Плисецкий смотрел и чувствовал странное, давно забытое шевеление где-то глубоко внутри желания, постыдного интереса, вопроса о человеческих возможностях: «Как это устроено? Что им движет? Какую именно боль/наслаждение он пытается выразить через эти идеально выверенные, жестокие движения?» За целый год публичной асексуальности и внутренней пустыни это был первый проблеск. Не к кому-то порноактеру или жеманному юноше с светского приема. К нему, к ебучему Отабеку. К тому, как тот преобразовал свою одержимость в эту почти красивую, почти искусную машину страдания-похоти. Юра почти ничего не запомнил из самого проката на арене, потому что был занят своей ролью, своим красным свитером, игрой в нормальность. А сейчас, в тишине номера, он все разглядел в полной мере. И этот интерес был настолько резок, настолько неожидан, что вызвал мгновенную, яростную реакцию отторжения: нельзя поддаваться даже такому явному соблазну. Вырубил видео, откинулся на спинку кресла и тихо, четко прошипел в темноту: — Пошёл нахуй, Алтын. — Приказ самому себе. Запрет на интерес. Он не мог себе этого позволить. Не сейчас. Не когда завтра — произвольная. Другое танго. Уже не страсти, а триумфа. Отабек был действующим чемпионом мира. От него ждали победы. От него ждали завершения истории, которую он сам начал своим яростным перерождением. Юра морально готовился видеть это. Видеть, как та же машина, но с другим настроем, будет давить лёд и соперников, чтобы взять свое. Он уже собрался лечь, выключив свет, когда в дверь постучали. Твердо. Уверенно. Словно стучащий знал, что его впустят. Юра замер. Сердце пропустило удар. Он знал, кто это. Крис стучал иначе. Виктор позвонил бы. Охрана отеля сообщила бы, если бы пробрался кто-то нежелательный. Потому медленно подошел к двери, не спрашивая. Посмотрел в глазок. И увидел его. Отабек. В простой черной футболке и тренировочных штанах, накинув на плечо темную куртку. Лицо было бледным, с резкими тенями под скулами, но глаза горели самым знакомым, неспящим огнем — настоящий пожар, и, черт, идеи, как притвориться мертвым, у него просто не возникло. Плисецкий стоял по ту сторону двери, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он должен был не открывать. Должен был позвонить в службу безопасности или Крису. Но его рука, будто сама по себе, потянулась к замку. Любопытство? Вызов? Или проклятая щель в броне, что им правило сейчас? Он повернул ручку и открыл дверь ровно настолько, чтобы видеть его лицо, но не впуская внутрь. Отабек смотрел на него, не говоря ни слова, его взгляд скользнул по алому свитеру, и сегодня надетому на Юре, и что-то промелькнуло в его глазах — удовлетворение? — но тут же погасло. — Я пришел, как ты и просил, — хрипло сказал Отабек, его голос звучал сдавленно, как будто он давно не говорил. Плисецкий не сказал ни слова. Просто продолжал смотреть на Отабека пустым, недоумевающим взглядом, будто наблюдал за непонятным ритуалом чуждого племени. — Пусти меня, — Юра дернулся закрыть дверь, но уже давно, еще на террасе в Санкт-Морице, когда он продумывал ложь, чтобы скрыть их отношения, в нем что-то переломилось. Дверь отъехала в сторону, как щит, который не выдержал напора единственного тарана, способного его пробить — молчаливого, безумного присутствия Отабека Алтына. Юра отступил на шаг, не приглашая войти, но и не преграждая путь. Он слаб, всегда был слаб перед этой грубой, животной силой, перед этой непоколебимой уверенностью, что он имеет право быть здесь. Слаб даже сейчас, когда должен был быть сильнее. Отабек переступил порог. Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезав их от мира. Воздух в номере, уже насыщенный ароматом тюльпанов, сгустился, стал тяжелым, как перед грозой. Они стояли друг напротив друга. Алое пятно свитера Юры и темная фигура Отабека. Секунда тишины, и затем Отабек двинулся. Медленным, невероятно осторожным шагом обнял его. Нежно, как в Санкт-Морице, когда он умолял его о прощении, не похоже на любое другое их касание. И от этого — в тысячу раз более страшное. Широкие, твердые ладони легли на его спину, пальцы впились в шерсть свитера, прижимая его так плотно, что Юра почувствовал каждую мышцу груди Отабека, каждый удар его сердца, бешено колотившегося под ребрами. Голова Отабека опустилась к его шее, горячее дыхание обожгло кожу у виска. — Видел? — прошептал Отабек, его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Танго. На короткой. Это был танец для двоих. Который приходится танцевать в одиночку. Потому что тебя… тебя рядом не было. Каждое слово было выдохнуто прямо ему в кожу, будто вдавливалось внутрь. Юра стоял окаменевший. Его собственные руки безвольно повисли по сторонам. Он не обнимал в ответ. Но и не отталкивал. Его тело, преданное и замороженное, помнило это тепло. И предавалось снова. — Я не про то… прошлое, — продолжал Отабек, его губы почти касались уха Юры. — Про то, каким ты был. А про то… Каким мы могли бы быть. Вместе. На льду. Против всех. Но тебя рядом никогда нет. — Его исповедь грубая, неотшлифованная, но искренняя. И в этой искренности была такая опасная сила, что у Юры перехватило дыхание. Он чувствовал слабость в коленях. Он мало думал об их встрече, его рекорд невозможно побить, но он не думал, что Алтын просто так заявится к нему, движимый какими-то своими желаниями. Этот мужчина сумасшедший, и оттого такой интересный. Он не станет кланяться и заглядывать ему в рот, как другие люди, он всегда просто приходит и берет то, что не мог взять никто другой. И тогда Плисецкий, чтобы защититься, чтобы отгородиться от этого жуткого, нежного вторжения, нашел старые, отточенные лезвия. — Жалко, — сказал он тихо, холодно, глядя куда-то через плечо Отабека. — Что даже в одиночном танце ты лишь второй. После того, кто умеет любить свое дело и любит того, для кого танцует. — Он ждал ответного удара. Рывка. Злости. Но Отабек лишь глубже вдохнул его запах и прошептал, и в его голосе не было обиды, а было что-то вроде… горькой радости. — Унижай. Унижай меня хоть все утро. Весь день. Вечер. Говори, что я бездушный солдат. Что я никогда нормально не выигрывал, что я ничто без тебя. Это правда. — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза своими горящими черными пожарами. — Но ночью… Ночью только я. Только я буду изматывать тебя до потери пульса. До тех пор, пока ты не забудешь и свое имя, и свои остроты. Пока не останется только это. Только я в тебе. И прежде чем Юра успел что-то сказать, отшатнуться, Отабек наклонился и поцеловал его. Глубоко, медленно, безумно нежно и одновременно безумно страстно. Губы Отабека были шершавыми, горячими. Он не спешил, словно пил из него долгожданную воду после года в пустыне. Его руки гладили спину через тонкую ткань свитера. Юра замер. Его разум кричал. Его тело… Его тело молчало. Оно не отвечало. Но оно и не сопротивлялось. Оно просто принимало. Год. Целый год он ничего не чувствовал. А сейчас… Сейчас сквозь лед пробивалось нечто. Шок этого витка нежности, исходящего от того, кого он ждал только грубости. Когда Отабек наконец отпустил его губы, Юра прикрыл глаза, втягивая носом больше воздуха, заполняя его запахом легкие и горло. Отабек смотрел на него чуть дыша, ноги непослушно дрожали от ужаса и горькой победы. Будто он и сам не верил, что осмелился на это. И что ему это позволили. Юра стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя на губах вкус чужой соли, отчаяния, одинокой слабости. Перед его алтыновской чудовищной, непрошеной, сокрушительной нежностью. Которая была страшнее любого его насилия. Потому что против насилия можно было выстроить стену из дизайнеров, селебрети и психологов. А против этого… не было защиты. Юра едва устоял на ногах. Его спина наткнулась на край письменного стола, ладонь инстинктивно вцепилась в холодную поверхность, чтобы не рухнуть. Отабек не толкал его грубо, а двигал, как шахматную фигуру, своим телом, неумолимо и твердо, отрезая путь к отступлению. Шаг за шагом, пока край стола не уперся Юре в бедро. В этот момент локоть Отабека задел мышку ноутбука. Спящий экран вспыхнул, заполнив полумрак комнаты синевой монитора. На нем, замершее в полноэкранном режиме, было лицо Отабека. Кадр из его страдального танго. Резкий поворот, капелька пота на виске, глаза, полные яростной концентрации. Оба на секунду замерли, глядя на экран. Потом Отабек медленно, очень медленно повернул голову от монитора к Юре. На его лице, обычно таком напряженном, расплылась странная, почти детская улыбка торжества и потрясения. — Ты смотришь, — прошептал он, и в его голосе было столько изумленного, неподдельного счастья, что у Юры похолодело внутри. — Ты… пересматриваешь. Ты так же одержим мной. Это было сказано не как обвинение, а как открытие. Как будто он нашел недостающий пазл во вселенной, который объяснял все. Его палец потянулся к крохотной мышке, тронул его. Видео прокрутилось на несколько секунд вперед, к моменту сложного прохода шагов. Отабек застыл, наблюдая за своим же изображением на экране, а потом перевел взгляд на живого Юру, стоящего в нескольких сантиметрах, бледного, с полуоткрытым ртом. — Я… Я анализировал, — выдавил Юра, но голос прозвучал фальшиво даже в его собственных ушах. Он искал язвинку, старое, надежное оружие. — Технику. Твою механическую… эффективность. Чтобы понять, как такому бездушному… — он запнулся, видя, как глаза Отабека загораются каким-то внутренним светом. Отабек не слушал слова. Он слушал факт: Юра смотрел. Много раз. — Говори что хочешь, — тихо перебил его Отабек, снова приблизил свое лицо, его дыхание смешалось с дыханием Юры. — Унижай. Называй машиной. Бездушным солдатом. Ты все равно смотришь. Ты все равно думаешь обо мне. Так же, как я — о тебе. Все эти годы. Его руки снова нашли бока Юры, погладил черную кожу брюк, взял крепче, приблизил к себе как что-то хрупкое и бесценное. В его глазах решимость, которая не оставляла места сомнениям. — Я пришел к тебе, — сказал Отабек, и каждое слово тяжелое, как клятва. — Как ты этого хотел. Тогда. Как я этого хочу сейчас. Это было безумие. Наивное, страшное, всепоглощающее безумие. Но Отабек верил в него. Верил, что может отмотать время назад и начать все сначала, теперь, когда они оба, якобы, «одержимы» друг другом. Он не видел ни его страха, ни его пустоты, ни всей грязной игры Криса. Он видел только свой собственный, выстраданный нарратив, который наконец-то нашел подтверждение в синем свете монитора. И прежде чем Юра смог найти слова, чтобы разбить эту иллюзию, сказать, что он никогда никуда его не звал, Отабек снова притянул его к себе, чтобы положить на кровать. Медленно, почти ритуально. Его движения не похожи ни на что нежное, но в них чувствовалась такая железная уверенность в своей правоте, такая убежденность, что так и должно быть, что у Юры отнялся язык и воля к сопротивлению. — Я не звал тебя, — прошептал Плисецкий, глядя в потолок. Но это все уже было лишним. Отабек стоял на коленях рядом, снимая с себя футболку, его глаза не отрывались от Юры, горящего как-то странно, торжественно, с особым предназначением. Алтын действительно верил, что совершает акт исправления, что переиграет их боли. А Юра… Юра чувствовал, как под ним растекается холодок от простыней, а на экране ноутбука, забытого на столе, все еще застыло его собственное, искаженное усилием лицо. И понимал, что попал в ловушку, которую отчасти создал сам. Своим интересом. Своим взглядом. Своей неспособностью просто вышвырнуть этого человека вон. Теперь Отабек не просто хотел его тела. Он хотел переписать их прошлое. И начинал этот безумный, невозможный проект прямо здесь, на этой кровати, в ночь перед самым важным стартом в своей карьере.