Помутнение

Сознание вернулось тягучей, липкой, будто густой мед, волной. Она прилипала к краям черепа, цепляясь за безмятежную темноту, отказываясь собираться в целое. Первым пришло ощущение тяжёлого, чужого, будто налитого свинцом тела. Каждая мышца отзывалась тупой, разлитой болью, как после слишком интенсивной тренировки или грубой игры на матче. Илья попытался открыть глаза. Ресницы слиплись, а веки были слишком тяжелыми. Свет, исходящий от ночника на прикроватном столике, резал как лезвие. Он застонал, издавая низкий, хриплый звук. И тут же, сквозь туман, пришло осознание — он не один. Рядом кто-то есть. Это было даже не фактом, а просто чувствовалось кожей, напряжённой тишиной в комнате. Память была чёрной дырой. Барная стойка, ледяной бокал, смех. А потом сразу — обрывки кошмара: искажённые лица, грохот в ушах, чувство полной потери контроля, ледяные пальцы. И сквозь весь этот хаос — якорь, тихий уголок безопасности. Голос. Его голос. Чёткий, как луч в темноте, полный такого сконцентрированного, личного ужаса, что это не могло быть просто заботой друга. Он лежал на спине в огромной постели, с какими-то странными скользкими простынями. Запах стирального порошка, шампуня и чего-то еще смешивались, создавая уникальный отельный запах. Он попытался пошевелиться, и мир поплыл, искажаясь по периферии. Волна тошноты заставила его застыть. И в этот момент рядом что-то дрогнуло. Лёгкий шорох. Приглушённое дыхание, которое замерло, а потом участилось. Илья медленно, с огромным усилием, повернул голову на подушке. Шейн сидел на полу, прислонившись к стене прямо рядом с кроватью. Он не спал, хотя по виду, отчаянно в этом нуждался. Его глаза, огромные от усталости и немого напряжения, были прикованы к Илье. На нём была одна из футболок Ильи, смятая, абсолютно не духе педантичного Шейна. Волосы всклокочены, будто он всё время проводил рукой по ним. В его позе читалась такая беспомощная, такая обнажённая тревога, что у Илья в горле встал ком. — Шейн… — имя сорвалось с губ хриплым шёпотом. Это было как щелчок выключателя. Шейн вздрогнул всем телом, будто его ударило током. Он мгновенно поднялся с пола, неловко, задевая коленкой тумбочку, и опустился на край кровати. Его руки протянулись, чтобы коснуться Ильи, но замерли в сантиметре от его плеча, будто боялись обжечься или сломать. — Эй… — голос Шейна сорвался, он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Ты… в порядке? Это было не «ты очнулся», по одной простой причине. Это не было сном или обмороком. Это было потерей себя в закоулках собственного тела и разума. Илья попытался кивнуть, и это движение вызвало новый приступ дурноты. Он зажмурился, и тут же, наконец, ладони Шейна прижались к его коже. Одна легла ему на лоб, проверяя температуру (ладонь была прохладной и слегка дрожала), другая накрыла его руку, лежащую на одеяле. Прикосновение было не просто заботливым. Оно было жадным. Будто Шейн, прождав всю ночь, наконец получил право убедиться, что он жив, что он здесь. — Воду, — прошептал Шейн больше себе, чем ему, отрываясь, чтобы схватить со столика стакан с соломинкой. Его движения были резкими, сбивчивыми от адреналина. — Тебе надо попить. Не спеши. Он поднёс соломинку к его губам, и Илья послушно сделал несколько глотков. Но его взгляд не отрывался от лица Шейна. От тёмных кругов под глазами, от плотно сжатых губ, от той муки, что застыла в каждом уголке его лица. Это была не просто тревога за товарища. Это была боль человека, который видел, как то, что ему дороже всего, ускользает сквозь пальцы. — Что… что со мной было? — выдавил Илья, уже догадываясь, но необходимость услышать это была сильнее. – Я ничего толком не помню. Шейн отвел взгляд, его челюсть напряглась. — Тебе подсыпали в клубе. Когда я нашёл тебя… — он замолчал, и его пальцы неосознанно сжали руку Ильи чуть сильнее. — Когда я нашёл тебя, я думал, что… — Он не договорил. Не смог. Сказал другое, голос надтреснутый: — Я чуть не потерял тебя там, в этой толпе. Ты был совсем не в себе. Ты сначала меня не узнавал, все пытался вырваться. В этих словах «не узнавал» прозвучала настоящая, детская обида и ужас. Стыд нахлынул на Илью, но смешанный с чем-то другим. Беспомощность… С мучительным пониманием, что он заставил его, такого всегда собранного и замкнутого Шейна, пережить эту ночь. — Прости, — хрипло выдохнул он. — Прости, что ты это видел. Что пришлось… — Замолчи, — резко, но беззлобно оборвал его Шейн, качая головой. Он наклонился ближе, и теперь Илья видел в его глазах не просто усталость, а бурю — остатки паники, бешеное облегчение и что-то ещё, тёплое и беззащитное, что обычно тщательно скрывалось. —Ты здесь. Всё остальное не имеет значения. Он сказал это с такой свирепой, такой личной убеждённостью, что все барьеры между ними рухнули. Это не был друг, помогающий другу. Это был человек, который всю ночь боролся за того, кто для него важен. Очень важен. Илья слабо потянул свою руку, накрытую ладонью Шейна. Шейн понял движение без слов. Он легонько разжал пальцы, позволив Илье повернуть ладонь и слабо сцепить их пальцы. Простой жест. Но в нём была вся история их недоговорённостей, их долгих взглядов, их «случайных» прикосновений. Теперь в нём была и эта ночь. Воспоминания ярким всполохом пронеслись сквозь него. Лифт, мягкие губы и жгучие поцелуи, лакированная доска пола в прихожей номера, светлая плитка ванной, холодные струи по лицу. — Часы… — вдруг вспомнил Илья, его чертовы дорогущие часы, подаренные Шейном в прошлом году после победы в чемпионате. — Я снял их, чтобы не разбил, — быстро сказал Шейн, кивнув на тумбочку. — И телефон на зарядке. Всё на месте. Ты на месте. В этот момент Шейну сильно хотелось прижать ладонь к собственной груди, чтобы убедиться на месте ли его упрямое сердце, которое так сильно отбивало ритм всю ночь, волнуясь и злясь на весь мир. Он посмотрел на их сцепленные руки, потом снова поднял взгляд на Илью. И маска окончательно упала. В его взгляде читалась не просто забота, а нежность. Та самая, о которой они оба молчали неделями, годами. — Больше никогда, — тихо, но очень чётко произнёс Шейн. Это было не требование. Это было обещание. Обещание, что он больше не допустит, чтобы с Ильей случилось такое. И что он будет рядом, чтобы это обещание исполнить. Илья не нашёл слов. Он просто слабо сжал его пальцы в ответ. Этого было достаточно для них. Для их безумного и неправильного дуэта. Шейн кивнул, словно получив важный сигнал. Он аккуратно высвободил руку. — Я принесу тебе таблетку. И что-нибудь поесть. Он торопливо вышел, сбегая от нахлынувших эмоций, и Илья закрыл глаза. Тело ломило, голова раскалывалась, мир всё ещё был зыбким. Но сквозь весь этот физический дискомфорт пробивалось другое чувство — острое, щемящее, тёплое. Он чувствовал себя разбитым и уязвимым, как никогда. Но в этой уязвимости не было одиночества. Его боль видели. Его страх разделили. И за него боялись так — не нарочито, а до дрожи в руках, до бессонной ночи на полу. Это было страшно. Это было ужасно. Но где-то в самой глубине этого кошмара, как первый луч в тёмной комнате, зародилось тихое, непоколебимое знание: он не один. И, возможно, никогда больше не будет.