Иллюзия 가상

В просторной, но вечно захламленную квартиру Чана, все вернулись под утро. После горного отдыха здесь пахло не навязчивым ароматом парфюма Господина Пака, а жареным чесноком, лапшой и свежезаваренным чаем. Это было их святилище. Их гнездо.

***

Вечер вторника, выходной у клуба. В гостиной царил творческий, но уютный хаос. Минхо, как настоящий кот, устроился на самом верху углового дивана, свесив ногу с подлокотника. Он пытался удержать на коленях одного из трёх своих котов — капризного Дори, который смотрел на остальных с королевским презрением. Второй кот, Дуни, уже сбежал под диван. Суни наблюдал за всем с видом буддийского монаха, лёжа батоном на тумбочке. — Перестань вырываться, Дори, — бормотал Минхо, пытаясь надеть на кота крошечную вязаную шапочку, которую связал Хёнджин. — Ты будешь моей живой грелкой для шеи! Дори отвечал недовольным мряканием. Хёнджин сидел на полу, окружённый листами бумаги, маркерами и чашкой остывшего чая. Он заканчивал эскиз афиши для будущих гастролей. На ней были стилизованные, почти гротескные фигуры всех семерых, переплетённые в динамичном танце. Ёнбок, присев на корточки рядом, тыкал пальцем в изображение своей фигуры: — Хёнджин-а, почему у меня тут бицепс размером с арбуз? Я так не качаюсь! — Это художественное преувеличение! — защищался Хёнджин, поправляя линию. — Символ твоей внутренней силы! — Внутренняя сила у меня в голосе, а не в мышцах! Сделай мне тут… ауру! Золотую ауру! — Золотая аура будет выглядеть как ты обоссался на сцене… Джисон и Чанбин устроили импровизированную «битву» на диванных подушках посреди комнаты. Повод был дурацкий: они спорили, чей новый номер получил больше чаевых в трусы. Подушки летали, смех стоял оглушительный. — Я! У меня та дама в очках вообще чуть не содрала пока пихала наличку в трусы! — кричал Джисон, пригвоздив Чанбина к ковру декоративной подушкой в виде единорога. — Она просто хотела щипнуть тебя за жопу! — хрипел из-под подушки Чанбин, пытаясь вывернуться. — А на моём номере в первом ряду сидел тот седой господин, он дал 300 баксов! 300 баксов, Джисон! — Это у него конъюнктивит и не видя впихнул! Ааа! Только не щекотка! Сынмин пытался навести порядок. Он с ворчанием собирал разбросанные маркеры Хёнджина, ставил на место опрокинутые Джисоном и Чанбином чашки, и его лицо выражало тихое страдание творца, вынужденного жить среди варваров. — Если кто-то ещё прольёт сок на этот белый ковёр… — он бормотал, оттирая пятно. — Я не уборщица. Я артист. Артист с тряпкой в руках… Эй, Чонин, не лезь в холодильник, там торт на завтра! Но было уже поздно. Чонин, младший и самый проворный, уже вытащил из холодильника огромный клубничный торт, купленный Чаном на завтрашний «официальный» ужин. С ложкой в руке и виноватой, но счастливой улыбкой он ретировался на кухню. — Я только попробую уголок! Один! — крикнул он, но по выражению его лица было ясно, что уголок будет размером с четверть торта. А в центре этого хаоса, в большом потёртом кресле, сидел сам Чан. На нём были старые, мягкие спортивные штаны и огромный свитер, сползший с одного плеча. Волосы были собраны в грязный хвостик. На коленях у него лежала открытая книга на японском, но он не читал. Он смотрел на свою семью. Усталость последних недель, стресс от постоянной игры с Бом Ёном, давление ответственности — всё это медленно таяло в тепле этой комнаты. Уголки его губ дрогнули в улыбке. — Минхо, отпусти бедное животное, оно тебя возненавидит навсегда, — лениво бросил он. — Но он такой пушистый и злой! Идеальная комбинация! — парировал Минхо, но всё же отпустил кота. Дори с достоинством удалился, неся на себе крошечную синюю шапочку. — Джисон, Чанбин, если разобьёте мою лампу, будете весь месяц мыть полы в гримёрках, — предупредил Чан, но без злости. — Это он начал! — хором закричали оба, указывая друг на друга. Чан только покачал головой. В этот момент Чонин, с лицом, измазанным кремом, просунул голову с кухни: — Чанни хён… торт случайно упал. Немного. На пол. Но съедобная часть осталась! Практически вся! Раздался стон Сынмина. Чан закрыл глаза и засмеялся. Тихим, грудным смехом, которого никто, кроме них, не слышал. — Ладно. Приноси сюда то, что осталось. Всё равно торт не дожил бы до завтра. Тут поднялся Ёнбок, оторвавшись от эскизов Хёнджина. — Подожди, я сделаю что-нибудь. Не одним же тортом ужинать. Он исчез на кухне, и вскоре оттуда понеслись знакомые звуки и запахи. Ёнбок всегда знал, как накормить семерых вечно голодных парней. Через двадцать минут на низком столе стояла огромная миска дымящейся лапши быстрого приготовления «по-особенному» — с яйцами, зелёным луком, остатками кимчи и загадочными приправами из глубины холодильника. Все, как по команде, собрались вокруг. Подушки были брошены, маркеры забыты, споры прекращены. Они уселись на ковре, на диване, кто где. Минхо примкнул спиной к боку Чанбина, Джисон обнимал за плечи Чонина, ворчащего, что его отодвинули от торта. Хёнджин прислонился к дивану рядом с ногами Чана, дорисовывая что-то в блокноте. Сынмин, наконец смирившись с хаосом, сел рядом, аккуратно положив салфетку на колени. Чан остался в своём кресле, но оно оказалось в центре круга. Ёнбок принёс ему миску первому. — Для нашего великого режиссёра-тирана, — сказал он с тёплой улыбкой. Чан принял миску, и его пальцы на мгновение сжали руку Ёнбока в благодарности. В этой простой еде, в этой тесноте, в этом общем смехе над глупостями была настоящая, нерушимая связь. Они были не просто коллегами. Они были щенками, которых он подобрал на улице, вымыл, откормил и научил не только танцевать, но и доверять. И теперь они были его самым большим достижением и самой страшной уязвимостью. — Значит, в Шанхай едем Чан хён и еще четверо? — спросил Минхо, хитро прищурившись. — Кто счастливчики? — Ещё не решил, — сказал Чан, пробуя лапшу. Вкусно. Гораздо вкуснее любого ресторанного блюда. — Зависит от того, кто не разобьёт мне сегодня лампу и не съест весь торт. — Это Чонин! — снова хором. — Предатели! — завопил младший. Завязалась очередная потасовка, но уже более ленивая, сытная. Чан откинулся в кресле, наблюдая. Его телефон, розовый Nokia, лежал на столике рядом. Он знал, что наверняка придёт сообщение от Бом Ёна. С новым приказом. С новым вызовом. Часы, снятые с запястья, тихо тикали на полке неподалёку, напоминая о другом мире. Но прямо сейчас, в этом уютном хаосе, под смех и ворчание, под мурлыканье Дори, забравшегося теперь к нему на колени (видимо, в знак благодарности за спасение от Минхо), Бан Кристоффер Чан чувствовал покой. Он был отцом, братом, учителем и хранителем этого странного, прекрасного, сумасшедшего гнезда. И ради этого ощущения, ради этих семерых доверчивых лиц, он был готов на всё. Даже на союз с Дьяволом в дорогом костюме. Он поймал взгляд Ёнбока. Тот смотрел на него с тихим пониманием, как бы говоря: «Мы с тобой. Всегда». Чан кивнул, почти незаметно. Затем громко сказал: — Ладно, варвары. Кто моет посуду? В ответ застонали все. И он снова засмеялся, чувствуя, как груз взрослой, опасной жизни на время покидает его плечи. Здесь, в этой квартире, он был просто Крисом. А они — просто его мальчишки. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё.

***

В квартире царила та особенная, густая тишина, которая бывает только в святилищах. Воздух был тёплым, пропахшим ванилью от ароматической свечи и тёплой шерстью. Свет исходил только от большого торшера в углу, дающего мягкий, янтарный свет, и от мерцающего экрана телевизора, где с тихим звуком шли старые мультфильмы Хаяо Миядзаки. В центре гостиной, прямо на полу, был разбит самый настоящий лагерь. Все одеяла, пледы, покрывала были свезены в одну огромную, мягкую крепость. Это было гнездо. И в самом его эпицентре, прислонившись спиной к дивану, полулёжа, находился Чан. Его волосы были распущены, на лице не было ни грамма макияжа, на нём – только простые серые треники и чёрная майка. Его глаза были прикрыты, но он не спал. Он просто тонул. Его окружали и окутывали. Ёнбок устроился у него за спиной, фактически став для него живой, тёплой опорой. Его мощные, но нежные руки были обвиты вокруг шеи Чана, а подбородок покоился на его макушке. Ёнбок тихо, почти беззвучно, напевал какую-то мелодию – глубокий, вибрационный гул, который отдавался в спине Чана приятной физической вибрацией, снимая последние остатки напряжения с позвонков. Справа, прижавшись всем боком и закинув ногу поверх ноги Чана, улёгся Хёнджин. Его голова лежала на плече Чана, а пальцы одной руки, тонкие и вечно испачканные чем-то, медленно, гипнотически перебирали прядь платиновых волос, лежавшую на ключице Чана. Он что-то шептал – не слова, а просто звуки, как будто убаюкивая не Чана, а самого себя. Слева, свернувшись калачиком, примостилась голова Минхо прямо на животе Чана. Один из его котов, Суни, устроился рядом, мурлыча в унисон с хозяйским дыханием. Минхо не говорил ничего, просто время от времени поворачивал голову и тыкался носом в бок Чана, через тонкую ткань майки. Его хитрая, вечно анализирующая физиономия сейчас выражала только одно: абсолютное, блаженное довольство. Ноги Чана были заняты Джисоном и Чанбином. Джисон, обычно неспособный усидеть на месте, сейчас был спокоен. Он обнимал голень Чана, уткнувшись лицом в его колено, и его дыхание было ровным и глубоким. Чанбин лежал рядом, прижимаясь к спине Джисона, а рукой – на лодыжку Чана, его большой палец медленно водил по выступающей косточке, рисуя невидимые круги. У ног, поперёк всего этого нагромождения тел, вытянулся Чонин. Младший спал самым беззаботным сном, его рот был приоткрыт, а рука бессознательно сжимала край одеяла. Иногда он вздрагивал, и тогда Минхо, не открывая глаз, успокаивающе похлопывал его по плечу. Сынмин находился чуть поодаль, но всё ещё в пределах «поля притяжения». Он сидел, поджав ноги, и… вязал. Его аккуратные пальцы быстро и точно двигали спицами, создавая длинное и полосатое, очередной шарф. Его взгляд, обычно напряжённый, сейчас мягко скользил по всей этой куче тел, и на его лице была редкая, совершенно беззащитная улыбка. Чан был в центре этого живого, дышащего, тёплого кокона. Он чувствовал тяжесть их тел, тепло их кожи через ткань, ритм их дыхания – у кого-то ровный, у Джисона с легким посвистыванием, у Ёнбока глубокий и медленный. Он чувствовал ладонь Хёнджина в своих волосах, острый кончик носа Минхо, массирующий палец Чанбина. Запахи смешались в один успокаивающий букет: шампунь, чистый пот, сладкий крем с рук Хёнджина, едва уловимая нота духов с запястья Ёнбока. Это было бесконечно интимно. Это было возвращением домой. Полное растворение границ. Он, который всегда должен был быть сильным, твёрдым, незыблемым – «отцом», «хёном», «боссом», «звездой», «дивой» – мог здесь, в этой куче пледов и конечностей, просто быть. Быть точкой отсчёта. Быть домом. Он открыл глаза и встретился взглядом с Сынмином. Тот кивнул ему, и в этом кивке было всё понимание. «Всё в порядке. Они спят. Ты можешь расслабиться.». Чан снова закрыл глаза. В ушах не было тиканья часов Бом Ёна. Было только синхронное дыхание семерых человек и три кота, тихое потрескивание свечи и завывание ветра за окном, от которого их крепость из одеял защищала идеально. Где-то в другом мире шли переговоры, строились коварные планы, на карту ставились жизни. Где-то Бом Ён, наверное, строчил ему сообщение или отдавал приказ Докё. Где-то был «Гасан» с его блеском и пошлостью. Но здесь, сейчас, всё это не имело значения. Здесь было только это – абсолютная, животная, простая нежность. Лавина обнимашек, в которой он тонул и возрождался. Поцелуй в макушку от Ёнбока. Шепот Хёнджина: «Спи, хён. Мы тут». Легкий храп Чонина. И его собственное сердце, бившееся в унисон с этим большим, спящим, любящим существом, которое называлось его семьёй. Это был не побег. Это была перезагрузка. И он знал, что завтра, когда придётся снова надеть маску, высокие каблуки и холодную улыбку, частичка этого тепла, этого веса, этого спокойного дыхания останется с ним. Как самый прочный, невидимый доспех. И как самая прочная, невидимая цепь, привязывающая его к жизни. К этой жизни.