Иллюзия 가상

Чан знал. Знал всегда. Но знание и принятие — разные вещи. Он позволял себе не задумываться. Как позволял себе не смотреть в окна машины, когда Докё вёз его по ночному Сеулу мимо определённых районов. Как позволял себе не спрашивать, откуда берутся деньги на новые костюмы, на реконструкцию клуба, которую Бом Ён сделал для его мальчиков. Он знал. И он не хотел знать. Но были моменты, когда иллюзия трескалась.

***

Первая трещина. Конверт. Это случилось через месяц после их первой ночи. Чан зашёл в кабинет Бом Ёна в пентхаусе, чтобы забрать забытый телефон. Дверь была приоткрыта. Бом Ён сидел за столом, его лицо было спокойным, почти скучающим. Перед ним на столе лежал конверт. Не такой, в котором приносят приглашения или контракты. Толстый, жёлтый, из крафт-бумаги, перетянутый бечёвкой. На столе рядом — стопка фотографий, чёрно-белых, глянцевых. Чан увидел край одной: размытое лицо, тёмное пятно на светлой рубашке. Он не стал разглядывать. Он уже знал. Бом Ён поднял глаза. В них не было удивления. — Заходи. Забирай свой телефон. Чан взял аппарат с тумбочки. Его пальцы были ледяными. — Что это? — Работа, — Бом Ён ответил так, будто речь шла о квартальном отчёте. — Человек решил, что может обманывать моих партнёров. Я отправил ему напоминание о правилах. В конверте — доказательство того, что он получил сообщение и согласен с условиями. Он не врал. Он просто использовал слова, которые можно было понять по-разному. «Напоминание». «Согласен с условиями». Чан мог бы сделать вид, что не понял. Вместо этого он спросил: — Он жив? Бом Ён посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Да. На этот раз. «На этот раз». Три слова, которые сказали больше, чем любой откровенный рассказ. Чан кивнул, взял телефон и вышел. В лифте он прислонился к стене и закрыл глаза. Он глубоко дышал, стараясь не думать о том, как выглядит «согласие», доставленное в жёлтом конверте.

***

Вторая трещина. Встреча в порту. Бом Ён взял его с собой на переговоры в Инчхон. Не в клуб, не в ресторан — в порт. Ночью. Чан сидел в машине, наблюдая, как в свете фар грузят контейнеры на корабль. Бом Ён разговаривал с группой мужчин, японцы, в тёмных куртках. Их лица были напряжены, но жесты были резкими, нервными. Пахло соляркой, морем и чем-то ещё — кислым, приторным, непонятным. Чан не спрашивал, что в контейнерах. Он знал, что есть вопросы, которые задавать нельзя. Он просто сидел и смотрел, как огромные металлические коробки, похожие на гробы, поднимаются в трюм корабля, и думал о том, что где-то внутри, возможно, лежит не только «товар». Или, что ещё хуже, кто-то, для кого этот корабль станет последним путешествием. Позже, в машине по дороге обратно, Бом Ён сказал: — Ты продержался весь вечер. Это хорошо. Там были люди, которые проверяли тебя. Твоя спокойная наблюдательность — лучший ответ. — Я наблюдал, — тихо сказал Чан. — Я не знал, что мы работаем с… логистикой такого рода. — Мы работаем с людьми, у которых есть потребности, — поправил Бом Ён. — Я обеспечиваю встречу спроса и предложения. Всё остальное — моральные оценки, которые оставим тем, у кого есть роскошь их делать. Он не смотрел на Чана. Он смотрел в темноту за окном. — Ты хочешь спросить, законно ли это. Нет. Ты хочешь спросить, знаю ли я, кому это вредит. Да. Ты хочешь спросить, остановлюсь ли я. Нет. Потому что если я остановлюсь, меня заменят. А те, кто придёт вместо меня, будут хуже. Я хотя бы… я не трогаю детей. Это моя грань. — Грань, — повторил Чан, и в его голосе была горечь. — Ты рисуешь грань между дерьмом и дерьмом. Бом Ён наконец повернулся к нему. В его глазах не было гнева. Была усталость. — Да. И ты сидишь в моей машине, на моих деньгах, под моей защитой. Так что, может, не надо бросаться камнями в стены стеклянного дома, которое я оплачиваю? Они не разговаривали до самого Сеула. Но ночью, в постели, Чан сам придвинулся к нему. Просто чтобы чувствовать тепло чужого тела и напоминать себе, что этот человек, который отдаёт приказы, от которых у Чана стынет кровь, — тот же самый, кто гладит его по волосам перед сном. Это было не прощение. Это было выживание. --- Третья трещина. Исчезновение. Один из охранников клуба, молодой парень по имени Сонхо, пропал. Просто не вышел на смену. Телефон не отвечал. Через два дня Докё сообщил Бом Ёну, не стесняясь присутствия Чана: — Сонхо взял деньги от конкурентов. Передавал внутреннюю информацию о клиентах VIP-зала. Задержан. Допрошен. Передан службам. — Каким службам? — спросил Чан, хотя уже знал ответ. — Тем, которые задают вопросы, не требующие ответов, — спокойно ответил Бом Ён. — Он жив. Но он больше никогда не будет работать в этой сфере. И никогда не приблизится к нам. Чан хотел спросить «ты пытал его?». Но замер. Потому что понял: он не хочет знать ответ. Он хочет верить, что всё обошлось «просто» — увольнением, угрозами, ссылкой в другой город. Но глубоко внутри он знал, что в мире Бом Ёна «меры воздействия» никогда не бывают мягкими. И что Докё, говоря «задержан», имел в виду не разговор по душам. Чан не спал всю ночь. Он лежал, глядя в потолок, и думал о Сонхо — о том, как тот улыбался, когда подавал пальто гостям. О том, как он учил Чонина правильно складывать салфетки. О том, что теперь его нет. И никогда не будет. Его стёрли из их реальности, как стирают пятно с белой скатерти. И Чан, который сам был частью этой реальности, чувствовал, как его собственные руки покрываются той же невидимой грязью.

***

Утром Бом Ён сказал: — Ты не спал. Я слышал, как ты ворочался. — Я думал о Сонхо. — Перестань. Он сделал выбор. Ты здесь не потому, что тебе повезло. Ты здесь, потому что ты умён и предан. Это разные вещи. — А если я когда-нибудь… сделаю не тот выбор? Бом Ён посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах была не угроза — боль. — Ты не сделаешь. Потому что ты знаешь, что я не смогу тебя наказать. И это моя слабость. Не злоупотребляй ею. Он вышел, оставив Чана одного. И Чан понял: это правда. Самая страшная правда. Бом Ён был монстром. Но монстром, который ради одного человека готов был нарушить все свои правила. Это не делало его хорошим. Это не оправдывало конверты, портовые контейнеры и исчезнувших охранников. Но это делало его… человеком. Падшим, грязным, проклятым, но человеком. И Чан, сам не зная когда, перестал делить мир на чёрное и белое. Теперь были только оттенки серого. И его собственные руки, которые уже никогда не будут чистыми, потому что он выбрал стоять рядом с тем, кто пачкается каждый день, чтобы Чан мог оставаться в своей светлой иллюзии. «Я не хочу об этом думать», — сказал он себе. И не думал. Позволял себе роскошь не знать деталей, не задавать вопросов, не копать глубже, чем позволяла совесть. Потому что если бы он узнал всё — всю правду о каждом конверте, о каждом контейнере, о каждом «исчезнувшем», — он бы не смог остаться. А он уже не мог уйти. И это было самым страшным предательством самого себя. Но он научился с ним жить. Как учился жить с тиканьем чужих часов на своём запястье. Как учился не вздрагивать, когда Докё произносил слово «задержан». Как учился не видеть тени за каждым углом своей светлой, тёплой, безупречной «Иллюзии», построенной на фундаменте из чужих секретов и боли. Он не хотел об этом думать. И он не думал. Потому что думать было невыносимо. А не думать — можно. Особенно когда кто-то другой думает за тебя. И платит за это своими снами.