Двойная спираль

После того как ноутбук потух, я закуталась в одеяло, пытаясь вытереть из памяти ощущение ладоней Масаоми. Бесполезно. Каждая клетка кожи помнила это прикосновение — не как у врача, а что-то другое. В тишине раздался стук. — Входите, — выдавила я, не в силах подняться. Дверь открылась бесшумно, и в проёме возник Канаме. Все еще в монашеском халате с четками в руках. — Не спишь? — спросил он, и в его улыбке не было прежней сладкой ехидцы, только какая-то спокойная уверенность. — Голод — тоже своего рода страдание. А я противник любых страданий. За ним в комнату въехала сервировочная тележка. На ней стояла изящная пиала с дымящимся мисо-супом, рис в лаковой коробочке, зелёный чай. Всё выглядело невероятно аккуратно, даже стерильно. Но внимание сразу приковала коллекция мелких предметов вокруг. Бутылка спортивного напитка с запиской «От Адзусы. Пей». Пакетик имбирных конфет с детской надписью фломастером: «От Ватару! Выздоравливай!!!» с тремя восклицательными знаками и кривой рожицей. И, что самое странное, небольшая вазочка, доверху наполненная разноцветными жевательными мармеладками. К ней была прикреплена записка от Цубаки: «Если таблетки горькие». Под пиалой лежал ещё один листок, аккуратно сложенный. Я развернула. Ровным, знакомым почерком было написано: «Суп не слишком горячий. Отдохни. М.» Ничего лишнего. И от этого ком в горле встал плотнее, чем от всей этой дурацкой и милой заботы. — Коллективное творчество, — мягко констатировал Канаме, подкатывая тележку к кровати. — Каждый вложил то, что счёл нужным. Он устроился на краю кровати так естественно, словно делал это каждый день. Я недовольна подняла бровь, наблюдая за самоуправством на моей территории, но вспомним свое положение, решила оставить эмоции на задний план. — Спасибо, — прошептала я, чувствуя себя неловко из-за своего вида. — Это очень… мило. — Мило, — повторил он, как будто пробуя слово на вкус. — Интересное слово. Обычно здесь говорят «практично» или «необходимо». — Он взял пиалу с супом и протянул мне вместе с ложкой. Его пальцы едва коснулись моих. — Но в твоём случае, наверное, можно и «мило». Я покорно взяла ложку. Пока я ела, он молча наблюдал. Его взгляд был не таким, как в гостиной — не испытующим и игривым, скорее даже нормальным, почти как у обычного воспитанного человека, что удивляет. — Тебе не обязательно стараться для всех, Софи, — сказал он вдруг, нарушая тишину. Его голос звучал приглушённо. — Здесь ценят не усилия, а… правду. Даже некрасивую. Я отложила ложку. Он протянул мне чашку с чаем. — Я не стараюсь, — солгала я, отпивая маленький глоток. Горечь зеленого чая была кстати. — Конечно, — согласился он, и в его голосе не было ни насмешки, ни давления. — Просто дружеский совет. Мы все здесь… привыкли к определённым ролям. Иногда полезно сразу показать, какую роль ты сама для себя выбрала. Или… отказаться от роли вовсе. Он взял с тележки мармеладку ярко-желтого цвета, разглядел её на свету и протянул мне. — Вот, например, Цубаки. Его роль — «назойливый, но безобидный». Он её тщательно культивирует. И все играют в эту игру. Я взяла мармеладку. Наша с ним кожа коснулась. — А ваша? — спросила я, не в силах удержаться. — Ваша роль? Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок, но в самих глазах было что-то непроницаемое. — А я вне ролей. Я просто брат, — сказал он, и это прозвучало как самая искусная из возможных масок. Он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, интимнее. — Кстати, о братьях… Можешь называть меня «братиком», если захочешь. Звучит… менее официально. Более по-домашнему. Хочешь попробовать? Ловушка была замаскирована под дверь в рай. Его тон был таким дружелюбным, таким открытым, что отказ показался бы грубостью. Я чувствовала, как тепло разливается по щекам. Глупо и нелепо! — Спасибо… братик, — выдавила я, и слова обожгли все тело, особенно мозг, в котором еще должны остаться мозги. Его лицо озарилось не просто улыбкой, а чем-то вроде тихого, глубокого удовлетворения. Он медленно поднялся, и его движения были плавными, как у большого хищника, который только что поел и пребывает в благодушии. — Вот и хорошо, — сказал он просто. — Значит, мы друг друга поняли. Он положил руку мне на голову. Жест был настолько простым, лишённым всякого двойного смысла — именно таким, каким гладят детей или очень близких людей, — что я замерла от неожиданности. А потом он наклонился. Быстро, без тени сомнения. Его губы, мягкие и чуть прохладные, коснулись моей щеки ровно на одну, отмеренную секунду. В воздухе повеяло сандалом и горьковатой травой полыни. — Выздоравливай, Софи, — прошептал он прямо у уха, и его голос прозвучал как благословение и самое грязное дело. И прежде чем я успела что-то сказать, отшатнуться или хотя бы моргнуть, он уже был у двери. Повернулся, и в его взгляде мелькнула знакомая, чуть насмешливая искорка. — Суп доешь. И… сладких снов. Дверь закрылась так же бесшумно, как и открылась. Я сидела, прижав ладонь к щеке. Там, где он поцеловал, кожа горела холодным, ровным огнём. Это не было похоже ни на что из его прежнего поведения. Ни на игривость, ни на провокацию. Это было что-то спокойное, уверенное и от этого — в тысячу раз более сбивающее с толку. Я посмотрела на тележку. На суп от Масаоми. На практичный напиток от Адзусы. На детские конфеты от Ватару. На дурацкие мармеладки от Цубаки. «Просто брат», — повторила я про себя его слова. Я взяла мармеладку, которую он мне дал, и положила её в рот. Она была слишком сладкой, почти приторной. Я не стала её есть.

***

Слабость отступила, оставив после себя лишь лёгкую, ноющую пустоту в мышцах. Жажда подступила внезапно — сухой комок в горле напоминал, что кроме того глотка чая от Канаме я сегодня почти ничего не пила. Я сбросила одеяло и выскользнула в коридор. Тишина здесь была густой, почти осязаемой. Я двинулась наугад, ориентируясь на смутные воспоминания о планировке. Спускаясь по лестнице на второй этаж, я услышала голоса с балкона. Один голос — низкий, нарочито-страстный, я узнала как Цубаки. Второй — ровный, сдержанный, но с непривычной эмоциональной нотой — Адзусы. И тихое, сбивчивое дыхание, которое могло принадлежать только Эмме. Я замедлила шаг, краем глаза заметив в полутьме ещё одну фигуру. Субару. Он стоял, прислонившись к косяку соседней двери, скрестив руки, и смотрел внутрь комнаты с выражением глубокого и безнадёжного недоумения на лице. Из-за двери доносились слова. — …ты не понимаешь. Эта связь — грех в глазах всего мира. Но я не могу… я не могу дышать, не думая о тебе, — это был голос Цубаки, но звучал он иначе — без привычной дурашливой нотки, напряжённо и искренне. — Мир нас не поймёт, — ответил голос Адзусы, звучавший тихо и обречённо. — Но разве это имеет значение, если ты — моя вторая половина? Моя плоть и кровь. Моя… потерянная душа. Меня будто обдали ледяной водой. Я шагнула к двери, но тут заговорила Эмма. Её голос дрожал от смущения и какого-то странного волнения: — Но… но если чувства настоящие… разве это неправильно? Я… я думаю, любовь важнее условностей. Я смогла бы это понять и принять. Субару, услышав это, медленно, как в плохом сновидении, перевёл на меня свой потерянный взгляд. В его глазах читался немой вопрос: «Она что, серьёзно?» Я уже собиралась ворваться, как вдруг Цубаки громко рассмеялся. Смех был обычным, беззаботным и сразу смыл всю мрачную страсть. — О, боже, Адзуса, слышишь? Наша маленькая сестренка готова нас благословить! Пять баллов за эмпатию! — Это была лишь реплика для проверки тона, Эмма, — спокойно, почти апатично пояснил Адзуса. — Мы репетируем. Сценарий для дубляжа. Драма о… сложных отношениях близнецов. Я застыла на пороге. В комнате действительно были Цубаки и Адзуса, стоявшие друг напротив друга с листами бумаги в руках. И Эмма, сидевшая на краю кресла с раскрасневшимися щеками, зажавшая в руках подушку. — Вы… вы просто… репетировали? — выдохнула Эмма, и её лицо выражало такую смесь облегчения и нового, ещё большего смущения, что я чуть не фыркнула. — А то! — Цубаки широко улыбнулся, подмигивая мне. — Привет, вторая сестрёнка! Присоединяйся к фокус-группе? У нас тут страсти кипят и накаляются. Адзуса лишь кивнул мне в знак приветствия, его лицо снова стало невозмутимым. — Мы не знали, что Эмма стоит за дверью. Она подошла, когда мы как раз выходили на кульминационный диалог. И… заслушалась. — Я думала, это… настоящее, — прошептала Эмма, глядя в пол. — Вы так убедительно говорили. Субару наконец оторвался от косяка и вошёл в комнату. — И ты, — произнёс он медленно, с неподдельным интересом, — всерьёз считаешь, что романтические отношения между братьями… допустимы? Или это тоже часть «вживания в роль»? Эмма, казалось, готова была испариться от стыда. Я решила вмешаться. — Я думаю, на сегодня с лингвистических и этических экспериментов хватит, — сказала я, шагнув вперёд и беря Эмму за руку. — Мою сестру ещё не адаптировали к местным творческим методам. Мы просто шли за водой. — Кухня в конце коридора направо, — автоматически сказал Адзуса, всё ещё изучая текст. — Извините, если напугали. — Ничего, ничего! — Эмма тут же закивала, по-прежнему ярко-алая. — Это было… очень профессионально! Цубаки рассмеялся снова. — Ну вот, у нас уже появился первый фанат. Может, организуем фан-клуб? Будем продавать мерч: «Асахина Бразерс: Любовь сильнее крови». Я вывела Эмму из комнаты, бросив на прощание Субару оценивающий взгляд. Надеюсь он понял свою ошибку. В коридоре я остановилась. — Ну что, артистка? Готова к кастингу в семейную мыльную оперу? — Софи! — она снова надула губы, но на этот раз в её глазах плескался смех. — Они так здорово входят в роль! Я правда подумала… на секунду… — На секунду ты была готова благословить греховную страсть двух наших новых братьев, — констатировала я, ведя её к кухне. — Запомни: в этом доме не всё то любовь, что страстно декламируется. Особенно если это декламирует Цубаки.

***

Вода в стакане оказалась ледяной и невероятно вкусной. Я выпила два, стоя у раковины на просторной, стерильно-чистой кухне, и смотрела, как за окном окончательно гаснет свет. — Пойди прими душ, — сказала я Эмме, которая всё ещё перебирала в памяти тот неловкий диалог. — Смоешь с себя весь этот… драматический налёт. И ложись спать. Завтра первый полный день. Она кивнула, послушная и уставшая. — А ты? — Я уже почти в отключке. Пойду досыпать свой недосып. Спокойной ночи, малышка. Я обняла её, почувствовав под ладонями тонкие, хрупкие косточки её плеч. Она ещё раз улыбнулась, виновато и тепло, и поплелась в сторону своей комнаты. Мой путь обратно в спальню казался короче. Тишина теперь была не пугающей, а уставшей, будто и дом наконец выдыхал после долгого дня. Я прошла мимо двери, за которой слышались приглушённые голоса — похоже, репетиция всё ещё шла. Тело благодарно утопало в матрасе, но сознание, наоборот, прояснилось. Вспомнились события дня: Масаоми, с его теплой, твёрдой ладонью на спине. Канаме с его двусмысленным поцелуем в щёку и мармеладкой, которая всё ещё лежала нетронутой на тумбочке. Идиотские рожицы на онгири. Серьёзное лицо Адзусы, читающего страстный диалог о запретной любви. И Эмма с её распахнутыми, готовыми принять весь мир глазами.