Двойная спираль

Следующее утро пришло тусклым и нерадостным. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь шторы, казались назойливыми, а не тёплыми. Я лежала, уставившись в потолок, и в голове снова и снова прокручивала вчерашний вечер: смех в комнате Ватару, тёплую полутьму, его внимательный взгляд, заботливый голос, говоривший о мигренях… И затем — этот холодный коридор, испуганное лицо Эммы и его разочарованный взгляд. «Не надо. Сейчас не время для таких шуток». Стыд накрыл с новой силой, густой и липкий. Я не хотела никого видеть. Особенно его. Мысль о том, чтобы встретиться с ним за общим завтраком, под его спокойным, была невыносимой. Я натянула одеяло на голову и решила не идти на завтрак. Пусть думают, что я сплю. Пусть думают, что я лентяйка. Это было лучше, чем снова видеть это тихое осуждение в его глазах. Сон, однако, не шёл. Что вообще в этой шутке? Такой добряк, а отругал меня из за мелочи, не понимаю. То болтает со мной дружелюбно, то смотрит недовольно. Я ворочалась, пока за окном окончательно не рассвело и из-под двери не перестали доноситься отдалённые голоса и звуки посуды. Только тогда я выбралась из постели. Было уже ближе к обеду. В доме стояла тишина — братья, видимо, разошлись по своим делам. На кухне было пусто. Холодильник гудел в одиночестве. Я разогрела себе вчерашней каши, которую Уке, наверное, оставил на всякий случай, и съела её стоя у окна, глядя в сад. Печальный завтрак в одиночестве. Даже вкусная еда казалась безвкусной, просто топливом. Мне было жалко себя, но ещё больше — стыдно . Нужно заняться чем-то. Практичным, что заставит мозг перестать жевать одни и те же мысли. Я вспомнила, что в первый день Уке показал мне общий календарь домашних обязанностей, висящий в прихожей на магнитной доске. Каждую неделю обязанности менялись, чтобы никто не выгорал. Я подошла к доске. На этой неделе против моего имени и имени Эммы значилось: «Уборка общего пространства на первом этаже (гостиная, холл, столовая). Среда». Сегодня как раз среда. Идеально. Я нашла кладовку с уборочным инвентарём, надела резиновые перчатки и включила музыку в наушниках, погромче, чтобы заглушить внутренний диалог. Работа закипела. Это был почти медитативный процесс. Я приступила к уборке с таким усердием, будто хотела стереть с поверхностей не только пыль, но и свой вчерашний промах. Пылесосила ковры в гостиной, вытирала пыль с полок, расставляла книги по местам, мыла стеклянные столики до блеска. Особенно тщательно я начистила зеркало в холле — то самое, в котором вчера видела своё смущённое отражение. Теперь оно сияло безупречно. Работа руками, физическая усталость — это лечило. По крайней мере, я так себе говорила. Закончив, я оглядела сияющие чистотой комнаты. Было чувство небольшого, но реального удовлетворения. Вернувшись в свою комнату, я поняла, что не могу позволить себе весь день просто убираться и грустить. У меня были задания для университета. Учёба всегда была моей зоной контроля, местом, где я знала правила и могла преуспеть. Закончив, я не стала засиживаться в четырёх стенах. Тишина комнаты начинала давить. Выключив ноутбук, я вышла в коридор, намереваясь спуститься на кухню за чаем. Именно тогда я услышала приглушённые, но оживлённые голоса из-за двери Эммы. Не просто разговор — там спорили. Я заколебалась на секунду, но рука сама потянулась к ручке. Постучав для приличия, я приоткрыла дверь. Комната была погружена в полумрак. Окна были плотно зашторены, и единственным источником света был экран телевизора, на котором шёл какой-то старый чёрно-белый фильм. В призрачном свете экрана я увидела три фигуры. Эмма сидела на кровати, поджав ноги, с широко раскрытыми глазами — не от страха, а от удивления и острого любопытства. А перед ней, словно две сценические тени, стояли Футо и Юске. Эмма смотрела на них, как на теннисный матч, переводя взгляд с одного на другого. Казалось, она даже забыла о вчерашнем инциденте, поглощённая этим странным спектаклем. Она заметила меня в дверях. Наше взгляды встретились. Я подняла бровь в немом вопросе: «Всё в порядке? Тебе это надо?» Эмма едва заметно кивнула. В её глазах читалось не страдание, а скорее интерес. Как будто она наблюдала за редкими, опасными животными в естественной среде обитания. Мне не было тут места. Этот странный треугольник — вечный спорщик, язвительный айдол и наша впечатлительная сестра — существовал по своим, непонятным мне законам. Я помахала ей рукой, давая понять, что ухожу, и ретировалась, бесшумно прикрыв дверь. В коридоре я выдохнула. Мир этого дома становился всё причудливее. Я направилась к лестнице, и в этот момент в кармане завибрировал телефон. Сообщение от подруги Айми, с которой мы вместе учились на дизайне: «Эй, героиня! Тусовка в «Мачо-баре» на Синдзюку. Народ наш уже там. Скучно без тебя. Развеемся?» Я остановилась, читая сообщение. Мачо-бар. Громкая музыка, знакомые лица, простые разговоры, смех. И возможность не думать ни о чём другом. Пальцы уже летели по экрану в ответ Айми: «Ты читаешь мои мысли. Через час буду. Припаси мне место у барной стойки и мохито. Я сегодня точно его заслужила.» Отправив, я задумалась. Правила приличия, пусть и в этом безумном доме, никто не отменял. Писать Масаоми после вчерашнего точно не хотелось — ни извиняться, ни отчитываться. Он и так, наверное, составил о мне мнение как о легкомысленной и бестактной. Пусть думает что хочет. Я открыла чат с Уке. Он казался самым нейтральным и разумным вариантом. «Уке, добрый вечер. Тебя не обеспокоит, если я сегодня вернусь позже обычного? Ушла с друзьями. Просто предупреждаю, чтобы не волновались.» Ответ пришёл почти мгновенно, сухой и по делу: «Информирован. Будь осторожна. Дверь закрывается на основной замок в два. У тебя есть ключ.» Идеально. Ни лишних вопросов, ни осуждения. Чистая бюрократия. Я мысленно послала воздушный поцелуй его прагматизму. Теперь нужно было превратиться из унылой уборщицы и прилежной студентки в девушку, готовую к веселью. Я полезла в шкаф и нашла то, что искала — комплект, который давно ждал своего часа: облегающие кожаные легинсы и сексуальный топ с открытой спиной и металлическими заклёпками. Надела высокие грубые ботинки, набросила на плечи джинсовую куртку, сделала messy up-do и накрасила губы ярко-бордовым. В зеркале на меня смотрела другая Софи — дерзкая, городская, с блеском в глазах, которая не боится ни чьих взглядов, ни осуждения. «Мачо-бар» оказался именно тем, о чём говорила Айми, но в сто раз ярче. Зал был оформлен в стиле ретро-спортзала, с канатами, боксёрскими грушами и блинами от штанги в качестве декора. Музыка била в грудь. А главной фишкой были, конечно же, официанты и артисты. Это были не просто парни, а настоящие атлеты, акробаты в обтягивающих майках, демонстрирующие не только ловкость, но и весьма впечатляющую мускулатуру. Здесь действительно можно было заказать шот, который тебе нальют в стопку, стоящую на сгибе бицепса улыбающегося «мистера Олимпия». Другие жонглировали горящими булавами, отжимались на одной руке, удерживая на спине поднос с напитками, или вовлекали гостей в весёлые, абсолютно «непошлые» конкурсы. Мои друзья уже были там. Мы смеялись, кричали от восторга во время шоу, пили эти самые «шоты с бицепса» (я выбрала текилу — почему-то она показалась уместной), танцевали на крошечном танцполе. Это была чистая, беззаботная развлекуха. Здесь не надо было ни о чём думать, ни за кем присматривать, ни подбирать слова. На несколько часов я забыла про особняк Асахина, про странных братьев, про чувство вины и неловкость. Я была просто Софи — студенткой, девушкой, которая заслужила отличный вечер после тяжелой недели. Возвращалась я в такси, чувствуя приятную расслабленность во всём теле. Тёплая волна от выпитого делала мир мягким, а движения — плавными. Подвыпившая, определённо, но не до потери связи с реальностью. Я напевала что-то под нос, глядя на мелькающие огни города. Дом встретил меня глубокой, почти звенящей тишиной. Я аккуратно открыла дверь (ключ всё-таки попал с первого раза) и на цыпочках прошла в прихожую. В свете ночника я сняла ботинки и, придерживаясь за стену, направилась к лестнице. Именно на середине широкой лестницы я его и встретила. Он спускался сверху, в простых тёмных штанах и футболке, с чуть влажными от душа волосами. Я замерла, улыбка медленно сползла с моего лица. В голове пронеслось: «Вчерашняя ссора. Неуместная шутка. Его разочарованный взгляд.» Он тоже остановился. Его взгляд — внимательный, спокойный — мягко скользнул по мне, но в нём не было прежней теплоты. Была сдержанная нейтральность, стена вежливости. Он молчал, давая мне пройти. Но я не прошла. Алкоголь придал храбрости, а внутреннее уязвление от его холодности перевесило осторожность. — Вы будете дуться вечно? — спросила я прямо, не двигаясь с места. Мой голос прозвучал в тишине громче, чем я ожидала. Он слегка приподнял бровь, как будто удивлённый прямотой, но его выражение лица не изменилось. — Я не «дуюсь», Софи. Я просто даю тебе пространство, — ответил он ровным, слишком контролируемым тоном. — После вчерашнего я посчитал, что ты предпочтёшь дистанцию. — То есть вы решили просто… делать вид, что я невидимка? Или разговаривать со мной как с назойливым пациентом из поликлиники? — Я сделала шаг вверх, сокращая расстояние. От него пахло мятой и свежестью, и этот знакомый запах почему-то злил ещё больше. Он вздохнул, и в этом вздохе наконец-то прорвалась тень усталого раздражения. — Я разговариваю с тобой как со взрослым человеком, который вчера совершил бестактность, а сегодня возвращается домой за полночь в состоянии, которое требует… осторожности на лестницах. — Его взгляд снова скользнул по моему лицу, оценивая. — Что ты хочешь от меня услышать, Софи? Что всё прощено и забыто? Так не работает. — Я хочу, чтобы вы перестали смотреть на меня так, будто я разочаровала вас— выпалила я, и голос дрогнул. Глупо, иррационально, но это вырвалось. — Я сказала глупую шутку! Я извинилась! Эмма не расплакалась, Субару не сбежал из дома! Мир не рухнул! Он смотрел на меня, и в его глазах что-то менялось. Ледяная вежливость таяла, обнажая ту самую, изматывающую ответственность, которая лежала на нём тяжёлым грузом. — Мир не рухнул, — повторил он тихо, почти про себя. — Но доверие — хрупкая вещь. Особенно в такой… неестественной ситуации, в которой мы все оказались. — Он сделал паузу, выбирая слова. — Моя роль здесь — не осуждать тебя, Софи. Моя роль — обеспечить безопасность и комфорт для всех, включая Эмму. Вчера твоя шутка, пусть и неумышленно, нарушила этот комфорт для неё в момент сильного смущения, а я этого не предотвратил. Так вот в чём дело. Это была не просто обида на мою бестактность. Это была вина. Его вина, как старшего, как ответственного. Он винил себя за то, что не создал достаточно безопасную среду. — Вы не нянька, — сказала я, и мой голос стал тише. — И я не ребёнок, за которым нужно постоянно присматривать, чтобы он не сказал лишнего. Я ошиблась, признаю. Но если каждый мой промах вы будете воспринимать как своё профессиональное поражение… мы все сойдём с ума. Он долго молчал, глядя куда-то мимо меня, в темноту коридора. Казалось, он взвешивает мои слова на невидимых внутренних весах. — Ты права, — наконец произнёс он, и его плечи под тяжестью этого признания слегка опустились. — Я не нянька. И ты не ребёнок. — Он перевёл на меня взгляд, и в нём появилась тень прежней, усталой доброты. — Но я — старший брат. И я привык… брать на себя слишком много. Прости, если это вылилось в несправедливую холодность с моей стороны. Это «прости» обезоружило меня сильнее любой его строгости. — Взаимно, — прошептала я. — И… спасибо, что не проигнорировал меня совсем. Он кивнул, и его рука снова, уже привычно, протянулась, чтобы помочь мне, когда я сделала следующий шаг вверх. — Пойдём, — сказал он просто, его голос снова стал мягче, человечнее. — Проведу тебя до двери. И мой совет насчёт воды всё ещё в силе. Это не как старший брат. Это как врач. Мы дошли до моей комнаты. На пороге он задержался. — Софи, — сказал он, и в его тоне снова появилась лёгкая, но твёрдая серьёзность. — Я не буду «дуться». Но давай договоримся: я буду стараться не превращаться в надзирателя. А ты… подумай, прежде чем отпускать шутки в моменты, когда кто-то беззащитен. Даже если тебе кажется, что это разрядит обстановку. Ладно? Это был не ультиматум. Это было предложение. Взрослое и уважительное. — Ладно, — кивнула я. — Договорились. — Хорошо. Спокойной ночи. И… хорошо, что ты вернулась в порядке. Он ушёл, и на этот раз в его спине не было отстранённости. Была просто усталость. Впервые со вчерашнего вечера я почувствовала не тягостный стыд, а… облегчение. И слабую, едва теплящуюся надежду.

***

Утро наступило с тупой, тяжёлой головой. «Вода...» — мысль билась, как птица о стекло. Я, не включая свет, побрела к двери, мозг полностью отключён от таких понятий, как «внешний вид» и «приличия». На мне были короткие шелковистые шорты и облегающая майка-бордовка из тончайшего трикотажа, которая в утренних сумерках казалась просто удобной, но на деле обрисовывала всё с откровенностью, допустимой разве что в спальне. Волосы спадали на плечи мягкой, слегка растрёпанной волной, придавая образу вид небрежной, но почему-то смертельно неловкой чувственности. Босиком я вышла в коридор и поплелась к столовой, ведомая единственным инстинктом. Шум голосов и запах кофе врезались в сознание только тогда, когда я уже стояла в дверном проёме. За столом сидели почти все. Разговор резко оборвался. Я замерла, заморгав от света. Тишина стала густой, физически осязаемой. Все взгляды, как один, прилипли ко мне. Канаме замер с чашкой на полпути ко рту, его брови медленно поползли вверх. На его лице расцвела не улыбка, а выражение чистого, неподдельного любопытства, граничащего с шоком. Субару резко отвёл глаза в тарелку, но его уши моментально залились ярким румянцем. Ватару застыл с полным ртом, его глаза стали круглыми, как блюдца. Эмма ахнула и прикрыла рот ладошкой. И Масаоми. Он сидел во главе стола. Его взгляд, обычно такой спокойный и добрый, застыл на мне. Сначала на лице, потом — быстрым, непроизвольным скачком — скользнул вниз, по силуэту, и тут же, будто обжёгшись, резко вернулся к моим глазам. На его обычно невозмутимом лице промелькнула целая гамма эмоций: удивление, лёгкая растерянность, и что-то похожее на острую, мгновенную неловкость. Он откашлялся и первым нарушил тишину, но его голос прозвучал чуть выше и суше, чем обычно. — Софи... доброе утро, — произнёс он, и было слышно, как он старается взять себя в руки. — Ты... ищешь что-то? Я стояла, чувствуя, как жар стыда поднимается от шеи к лицу, покрывая всё алыми пятнами. Я скрестила руки на груди, отчего майка натянулась ещё сильнее. Я почувствовала себя абсолютно голой посреди этой светлой, правильной столовой. — В-воду, — выдавила я, и голос мой прозвучал пискляво и чужим. — На кухне, — почти одновременно сказали Масаоми и Уке. Уке при этом демонстративно углубился в газету, подняв её выше. Его уши тоже были красными. Канаме наконец поставил чашку. Его взгляд был прикован ко мне, полный нескрываемого, почти научного интереса. — Драматичный выход, сестрёнка, — прошептал он, и в его голосе звенела тихая, восхищённая ехидность. — Прямо дебют. Я... впечатлён широтой твоего понимания «домашней одежды». Я, не в силах больше это выносить, резко развернулась и почти побежала на кухню, чувствуя на спине жгучую тяжесть множества взглядов. Сердце колотилось где-то в горле. Я налила воды дрожащими руками и прислонилась лбом к холодному фасаду холодильника, пытаясь прийти в себя. Через пару минут, собрав всю волю в кулак, я, уже немного оправившись, но всё ещё пылая, прошла обратно через столовую, глядя строго перед собой в пол. — Всё в порядке? — тихо, но очень чётко спросил Масаоми, когда я была рядом. Его тон был снова под контролем, но в нём слышалась напряжённая забота и, возможно, намёк на упрёк — не к моему виду, а к ситуации в целом. — Да, — пробормотала я, даже не поворачивая головы. — Хорошо, — сказал он просто, но я чувствовала его взгляд на своей спине, пока не скрылась в коридоре. Добежав до комнаты, я захлопнула дверь и прислонилась к ней, закрыв глаза. Это был полный провал. Я не просто выглядела неловко. Я устроила мини-спектакль, который, без сомнения, будет темой для тихих обсуждений и многозначительных взглядов ещё очень долго. И хуже всего был не смех Канаме, а молчаливая, смущённая реакция остальных, и особенно тот мгновенный, шокированный взгляд Масаоми. Он видел меня совсем не такой, какой хотел бы видеть сестру, за которую чувствует ответственность. И эта мысль жгла сильнее любого стыда.

***

Вернувшись в комнату, я с невероятной скоростью скинула с себя этот злополучный пижамный комплект, как будто он горел. Надела джинсы, простой свитер — всё, что максимально закрывало и ничем не привлекало внимания. Сделала быстрый, небрежный хвост. Когда я снова, уже полностью одетая, сошла вниз, завтрак уже заканчивался. В столовой оставались только Эмма, доедавшая йогурт, и Уке, мывший посуду. Я молча села, налила себе чаю, избегая взглядов. Атмосфера была немного натянутой, но терпимой. Эмма украдкой поглядывала на меня с лёгким смущением, но не сказала ни слова. Словно по молчаливому согласию, все решили сделать вид, что утреннего инцидента не было. Позавтракав, я собрала сумку и отправилась в университет. Весь день прошёл под знаком лёгкого, фонового унижения. Мне то и дело казалось, что одногруппники смотрят на меня как-то странно, хотя, конечно, это были игры воспалённого от стыда сознания. Вернувшись домой ближе к вечеру, я застала Эмму одну в гостиной. Она сидела на диване, теребя в руках какую-то официальную бумагу, и выглядела озабоченной. — Софи, привет! — оживилась она, увидев меня. — Не могла бы ты для меня кое-что сделать? Нужно сходить в школу завтра. У меня там встреча с куратором по поводу выбора университета. Просто формальность, подписать пару бумаг, но присутствие старшего родственника обязательно... Я скинула куртку и вздохнула, роясь в голове. — Эм, малыш, завтра у меня как раз апокалипсис— итоговый экзамен по типографике. Я буду с утра до вечера в универе, потом, скорее всего, в обмороке от напряжения. Не смогу, прости. Лицо Эммы вытянулось. — Ой... Понятно. Жаль. Ладно, может, Уке... или... — она задумалась, явно перебирая в голове остальных братьев, и её выражение лица становилось всё более безнадёжным. Цубаки? Футо? Юске? Сцена становилась комичной. И тут, как по мановению режиссёрской палочки, из-за угла, ведущего в кабинет, вышел Масаоми. Он был в домашних брюках и свитере, в руках — папка с бумагами. Словно случайно подслушал наш разговор в самый подходящий момент. Его появление было настолько вовремя, что казалось почти подстроенным. — Проблема? — спросил он своим спокойным, добрым голосом, останавливаясь рядом. Эмма тут же обратилась к нему: — Масаоми-ни! Мне нужно завтра в школу, к куратору. Софи не может, у неё экзамен. Не мог бы ты...? Масаоми посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни намёка на утреннюю неловкость. Только обычная, деловая внимательность. Я почувствовала неловкий укол вины — он вчера меня отчитывал, сегодня видел в неприглядном виде, а сейчас готов помочь моей сестре. — Завтра? — Он на секунду задумался, мысленно сверяясь со своим расписанием. — Да, у меня как раз свободное окно с десяти до двенадцати. Могу подъехать. Эмма просияла и начала быстро объяснять детали. Я стояла в стороне, наблюдая за ними. Он слушал внимательно, кивал, задавал уточняющие вопросы — всё очень ответственно и по-деловому. Когда всё было согласовано, он снова перевёл взгляд на меня. — Экзамен по типографике, говоришь? — спросил он, и в его тоне появился лёгкий, профессиональный интерес. — Сложный предмет. Удачи. И не переживай насчёт Эммы — я всё улажу. — Спасибо, — сказала я, и на этот раз моя благодарность была искренней, без тени прежнего раздражения или стыда. — Не за что, — он мягко улыбнулся, и в этой улыбке снова была та самая, неизменная доброта старшего брата. — Это моя работа. Он кивнул нам обеим и удалился в сторону кабинета, оставив после себя ощущение спокойной надёжности. Эмма обняла меня за талию. — Спасибо, что хоть попыталась! И здорово, что Масаоми согласился. С ним вообще не страшно. — Да, — согласилась я, глядя на пустой дверной проём. — С ним не страшно.

***

Вечером, когда в доме снова воцарилась рабочая тишина, меня снова потянуло на кухню за водой — на этот раз не из-за похмелья, а просто из жажды. В прихожей я столкнулась с Уке, который только что вернулся. Он снимал пальто, его лицо было отмечено лёгкой усталостью после долгого дня. — Софи, — кивнул он мне в знак приветствия. — Ещё не спишь? — Нет, воды хотела, — ответила я, пропуская его вперёд. Мы вместе направились на кухню. Он налил себе воды в стакан, и мы немного постояли у острова в тишине, не спеша. Потом он посмотрел на мои оголённые плечи (я была в майке и пижамных шортах, но уже нормальных, домашних) и, с тихим вздохом, снял свой тёмный пиджак, который ещё не успел повесить. — Надень, — сказал он просто, протягивая его. — Скоро свадьба родителей, последнее, что нужно — чтобы ты простудилась. В доме и так будет достаточно суматохи. Я, немного удивлённая такой внезапной заботой, но тронутая, накинула пиджак. Он был тёплым, пахнущим холодным воздухом и его привычным, дорогим одеколоном. Он был огромным на мне, рукава свисали. Именно в этот момент со стороны парадной двери, которую я не слышала, как открыли, раздался звонкий, уверенный голос: — О-хо-хо! Какая умилительная сценка! Братец уже взял новую сестрёнку под своё крылышко? Мы обернулись. В дверном проёме стояла... женщина. Высокая, в идеально сидящем платье-футляре и на умопомрачительных каблуках. Длинные огненно-рыжие волосы были уложены в небрежно-идеальную волну. Черты лица — утончённые, с ярким макияжем, подчёркивающим глаза. Она была ослепительно красива. Я замерла в полном шоке, не понимая, кто это и что вообще происходит. «Женщина» сделала несколько грациозных шагов вперёд и, прежде чем я успела что-то сообразить, обняла меня. Легко, но уверенно. От неё пахло дорогими духами, кожей и чем-то сладким. — Я так ждала этой встречи, милая, — прошептала она мне на ухо бархатным, но на удивление невысоким голосом. — Наконец-то у нас в доме появилось немного женской энергии. Кроме моей, разумеется. Я остолбенело смотрела на неё, потом на Уке. Уке стоял, скрестив руки, и его лицо выражало... не досаду, а скорее привычную, глубокую усталость, как у человека, который знает, что сейчас начнётся. — Хикару, — произнёс он ровным, но твёрдым голосом. — Ты опять. И в каком виде. «Женщина» — Хикару — отступила на шаг, развела руками с театральным вздохом. — В своём, дорогой брат! В единственном и неповторимом. Разве я могу встречать наших прелестных новых сестричек в чём-то заурядном? — Затем он (ДА, ОН!) повернулся ко мне, и его глаза сияли озорством. — Прости за шок, солнышко. Я Хикару. Пятый брат. Сюрприз! Мой мозг с трудом перезагружался. Брат. В платье. На каблуках. С идеальным макияжем. — Ты... когда вернёшься? — спросил Уке, всё с тем же усталым видом, будто это был самый частый вопрос в их диалогах. — О, я уже вернулся, ненадолго! — Хикару махнул изящной рукой с безупречным маникюром. — Услышал о пополнении в семье и не мог не заскочить с гостинцами! — Он схватил с пола у двери две изящные подарочные коробки с бантами и буквально впихнул их мне в руки. — Это для тебя и для маленькой Эммы. Небольшие безделушки, просто чтобы сказать «добро пожаловать». Посланы с моей безграничной любовью. Коробки были лёгкими, но от них исходил тонкий аромат дорогой упаковочной бумаги и... опять же, его духов. — Я... спасибо... — наконец выдавила я, всё ещё не справляясь с ситуацией. — Не стоит благодарности! — Хикару снова улыбнулся, сияя, как новогодняя ёлка. — Теперь, когда формальности соблюдены, я умчусь! У меня дела! Братец Уке, не хмурься так, морщины появятся. Целую! — И он, послав нам воздушный поцелуй, развернулся и вышел так же стремительно, как и появился, оставив за собой шлейф аромата и лёгкое ощущение сюрреализма. В прихожей воцарилась тишина. Я стояла, прижимая к груди коробки и тону в пиджаке Уке. Он вздохнул, на этот раз уже с оттенком смирения. — Да, — сказал он, отвечая на мой немой вопрос. — Это Хикару. Такова его... натура. Привыкай. И, кажется, ты ему понравилась. — Он посмотрел на коробки в моих руках. Я медленно кивнула, всё ещё переваривая. Пятый брат. Или просто... Хикару. В этом доме безумия не было предела. И, кажется, я только что получила очередное тому подтверждение — вместе с двумя таинственными коробками, пахнущими «безграничной любовью» и дорогим парфюмом.