Двойная спираль

Следующее утро началось с коробок. Тех самых — от Хикару. Они стояли на тумбочке в моей комнате с прошлого вечера и, кажется, гипнотизировали меня своим молчанием. Эмма свою открыла ещё вчера и тут же прибежала ко мне, сияя. — Софи! Там платье! На свадьбу! От Мивы! И вот теперь я стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Платье сидело так, будто его шили по мне. Длинное, в пол, из струящегося шёлка оттенка пыльной розы. Верх облегал фигуру мягко, но уверенно: открытые плечи, неглубокий, но интригующий вырез, тонкие бретели. От талии ткань расходилась лёгкими волнами — не пышными, а воздушными, такими, что при каждом шаге подол чуть колыхался, как лепестки на ветру. По низу шла искусная вышивка: серебристые и кремовые цветы, виноградные лозы, едва заметные блёстки, которые вспыхивали только при определённом свете. Я повернулась боком, потом через плечо — посмотреть на спину. — Я похожа на фею, — вырвалось у меня. — Ты и есть фея, — отозвалась Эмма. Она стояла у соседнего зеркала и смотрела на меня с искренним восхищением. — Только злая. Но сегодня добрая. Я фыркнула. — Спасибо за уточнение. Но улыбку скрыть не смогла. Эмма выглядела совсем иначе — и так, как ей шло больше всего на свете. Её платье тоже было розовым, но на пару тонов светлее, почти пастельным. Пышная юбка до колен, высокий пояс с аккуратным атласным бантом на талии, тонкий принт в виде крошечных розочек, разбросанных по подолу. Никакого декольте, никакой дерзости — чистая, трогательная невинность. Рюши на рукавах-фонариках добавляли образу лёгкости и девчачьего очарования. Она напоминала принцессу из детской книжки — ту самую, которая ещё не знает, что драконы существуют, но уже готова с ними подружиться. — Мы как две стороны одной розы, — сказала я вслух, не успев подумать. Эмма покраснела. — Это ты красиво сказала. Я бы так не смогла. — Просто у тебя другие таланты. За спиной раздался тихий, довольный вздох. Луи стоял в дверях, скрестив руки и склонив голову к плечу. Его фиолетовые глаза сияли влажным блеском — честное слово, ещё немного, и он бы пустил слезу. — Я сейчас заплачу, — сообщил он драматическим шёпотом. — Правда. Это лучший результат за всю мою карьеру. — Ты просто уложил нам волосы, — заметила я. — Я создал шедевр. — Он поднял указательный палец, и в этом жесте было столько достоинства, что не засмеяться стоило мне огромных усилий. Он подошёл к Эмме и поправил шёлковую ленту в её причёске — классическая «мальвинка», только легче, воздушнее, чем обычно. Лента была в тон платью, и Луи завязал её с той самой небрежностью, которая требует получаса стараний. — Нежное, простое, девичье, — перечислил он, отступая на шаг. — Сама искренность. Потом перешёл ко мне. Мои волосы он собрал в свободный низкий пучок, но не тугой и строгий, а мягкий, с несколькими выпущенными прядями у лица. Одна прядь падала на плечо, другая обрамляла висок. — А здесь — сдержанная элегантность. Но пряди у лица говорят: «Я могу быть послушной, но не до конца». — Он улыбнулся, встретив мой взгляд в зеркале. До церемонии оставалось около часа. Луи, закончив последние штрихи, сообщил, что ему нужно бежать — помогать с рассадкой гостей и, кажется, спасать Ватару от какого-то фонтана. Мы с Эммой остались вдвоём. — Нам передали, что родители хотели бы нас увидеть, — сказала я, проверяя телефон. — До начала. Пойдём? Эмма нервно одёрнула подол. — А вдруг я что-то не то скажу? — Скажешь то, что знаешь. Этого достаточно. Комната, где готовились невеста и жених, находилась в отдельном крыле банкетного зала — подальше от гостей, от шума, от суеты. Мы прошли по длинному коридору с приглушённым светом, и у двери я на секунду задержалась. — Готова? Эмма выдохнула и кивнула. Я постучала. Знакомый голос отца — «Войдите» — и мы шагнули внутрь. Комната была небольшой, но светлой. Огромное окно выходило в сад, заливая всё мягким дневным светом. Пахло свежими цветами и чем-то сладким — кажется, духами Мивы. Ринтаро стоял у зеркала, поправляя запонки. Высокий, с проседью на висках, в дорогом сером костюме, который сидел на нём так, будто он в нём родился. Он заметил нас и улыбнулся — сдержанно, но довольно тепло для человека, который видит дочерей раз в полгода. — Девочки. Вы прекрасны. Обе. — Спасибо, пап, — сказали мы почти хором, и это прозвучало так слаженно, будто мы репетировали. Но я уже смотрела не на него. Мива сидела перед большим зеркалом, и женщина-стилист заканчивала поправлять её причёску — мягкие светлые волосы были собраны в низкий элегантный пучок, украшенный жемчужными шпильками. Сама невеста поднялась нам навстречу, и я на мгновение замерла. Теперь ясно, в кого Уке. Те же голубые глаза — светлые, прозрачные, с тем самым спокойным, изучающим прищуром. Те же светлые волосы, только у Мивы они были длиннее и мягче, волнами спускались к плечам. Те же тонкие черты лица — аристократические, но без холодности. Если поставить их рядом, никто бы не усомнился: мать и сын. Платье на ней было классическим европейским — длинное, из плотного атласа цвета слоновой кости, с изящным вырезом лодочкой, открывающим ключицы. Никакой пышной юбки, никаких кринолинов — чистый, строгий силуэт, который держался на безупречном крое. Длинные рукава заканчивались крошечными пуговицами на запястьях. Единственным украшением была тонкая нитка жемчуга на шее и такие же серьги. Ничего лишнего. Всё дышало спокойным достоинством. — Девочки! — Она жестом отпустила стилиста и шагнула к нам. Её голос прозвучал мягко, с лёгкой хрипотцой. — Боже мой, дайте на вас посмотреть. Она взяла Эмму за руки, потом меня, и отступила на шаг, разглядывая. В её глазах — голубых — не было оценивающего прищура, только искреннее, почти материнское восхищение. — Платья… — начала я. — …от Хикару, да, — закончила Мива с улыбкой. В уголках её глаз собрались лучики морщинок — такие появляются у людей, которые много смеются. — Я знаю. Просила его передать. Надеюсь, он не слишком вас напугал своим появлением? Мы с Эммой переглянулись. — Было… эффектно, — дипломатично ответила я. — О, я представляю. — Мива тихо рассмеялась, и смех у неё оказался неожиданно молодым, почти девчачьим. — Хикару обожает производить впечатление. Но он безобидный. Почти. — Вы невероятно выглядите, — вдруг выпалила Эмма, и её щёки немедленно порозовели. — То есть… вы очень красивая. Платье… всё. Правда. Я мысленно поставила сестре пятёрку за храбрость. — Спасибо, милая. — Мива накрыла её ладонь своей. — Но посмотри на себя. Ты — само очарование. А ты, Софи… — она перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло что-то вроде заговора, — …ты знаешь, что это платье с историей? — С историей? — Я присматривала похожее для этой свадьбы. Розовый шёлк, ручная вышивка… — она чуть понизила голос, будто делясь секретом. — Но в итоге выбрала это. А платье осталось в бутике, и я подумала — оно должно достаться кому-то, кто сможет его носить. Увидела твоё фото и поняла: вот она. Я не нашлась, что ответить. Комплимент застал меня врасплох — может быть, потому, что прозвучал он слишком искренне. За моей спиной, кажется, вообще не было никого, кто выбирал бы для меня платья «с историей». Мама любила меня, но у неё был свой взгляд на вещи — более практичный. А тут — почти незнакомая женщина, которая увидела фото и подумала: вот она. — Спасибо, — сказала я, и голос прозвучал тише, чем хотелось. — Оно… правда особенное. — Ты в нём особенная, — поправила Мива. И улыбнулась — той самой уке-улыбкой, спокойной и чуть сдержанной, но тёплой. — Мы очень рады, что вы теперь часть семьи, — добавила я. Ринтаро, стоявший у зеркала, прочистил горло. — Если вы закончили с взаимным восхищением, там, кажется, церемония вот-вот начнётся. Мива бросила на него быстрый, лукавый взгляд — и в этом взгляде мелькнуло что-то такое, от чего мне сразу стало понятно, как эта женщина управляется с тринадцатью сыновьями. — Ринтаро, дорогой, женщины никогда не заканчивают с взаимным восхищением. Мы просто берём паузы. Я не сдержала улыбки. Кажется, новая жена отца начинала мне нравиться. Определённо.

***

Мы вышли из комнаты для подготовки, и Эмма всё ещё прижимала ладонь к щеке — то ли проверяла, не горят ли они, то ли просто пыталась унять волнение. — Она правда очень добрая, — сказала сестра, когда мы свернули в коридор, ведущий к церемониальному залу. — Мива. Я думала… ну, не знаю. Что будет иначе. — Строгая мачеха из сказок? — я поправила прядь у виска, которую Луи заколол с особой тщательностью. — Мне тоже так казалось. Но, кажется, нам повезло. — Да. Очень. Церемониальный зал находился в другом крыле. Мы прошли через холл с фонтаном — Ватару, к счастью, уже куда-то увели, — и остановились перед высокими двойными дверями из тёмного дерева. Я потянула створку, и мы вошли. И замерли. Зал был пуст. Гости ещё не собрались — церемония должна была начаться только через полчаса. Но дело было не в пустоте. Дело было в самом месте. Высокие своды уходили вверх, теряясь в мягком полумраке. Сквозь огромные витражные окна лился свет — розовый, золотой, синий, — и рассыпался по каменному полу цветными пятнами, будто кто-то просыпал драгоценные камни. Витраж изображал что-то библейское: кажется, Мадонну с младенцем, но я не всматривалась. Скамьи из тёмного дерева стояли ровными рядами, у алтаря белели цветы — лилии, пионы, что-то ещё, — а воздух пах воском, ладаном и свежей зеленью. Всё это напоминало католическую церковь, только без излишней мрачности. — Ого, — выдохнула Эмма, и её шёпот эхом отразился от сводов. Я хотела сказать что-то подходящее моменту — про красоту, про свет, про то, как странно видеть европейскую церковь в сердце японского сада, — но не успела. Потому что в зале мы были не одни. У алтаря, спиной к нам, стоял парень. Высокий, широкоплечий, в тёмно-синем костюме, который сидел на нём чуть небрежно — галстук ослаблен, воротник расстёгнут на верхнюю пуговицу. Но внимание привлекал не костюм. Внимание привлекали волосы — ярко-рыжие, почти медные, они торчали в разные стороны, будто их только что взлохматили пятернёй. Он услышал наши шаги и обернулся. И я моргнула. Лицо было знакомым. Определённо знакомым. Где-то я его уже видела — эти фиалковые глаза, этот разрез бровей, этот острый подбородок. Но где? — Вам чем-то помочь? — спросил он. Голос оказался низким, с лёгкой хрипотцой, но не грубым — скорее деловитым. — Вход в зал пока разрешён только родственникам. Гостей просят подождать в холле. Я открыла рот, чтобы ответить — мы, вообще-то, и есть родственники, спасибо, — но тут за моей спиной раздался голос, который я узнала бы из тысячи. — Приве-е-етик! Цубаки… Я обернулась. Они стояли в дверном проёме — все. Вся семья Асахина в полном сборе. И зрелище это было… надо признать, впечатляющее. Тринадцать братьев, и все смотрели на нас. На несколько секунд повисла тишина. А потом — как прорвало. — О-о-о! — протянул Цубаки первым, протискиваясь вперёд. — А вот и главное украшение сегодняшнего дня! Я же говорил — розовый! Я угадал! — Ты говорил «что-то облегающее», — поправил его Адзуса, поправляя очки. — Это не одно и то же. — Но я же оказался прав! Субару, стоявший чуть позади, бросил на Эмму один быстрый взгляд — и тут же отвёл глаза, уставившись куда-то в витраж. Кончики его ушей предательски порозовели. Я заметила. Кажется, не только я — Хикару едва заметно усмехнулся. — Субару, дорогой, — пропел он, поправляя клатч, — ты сейчас прожжёшь дыру в витраже. Святые отцы не оценят. — Я не… я просто… — Субару осёкся и замолчал. Ватару, тем временем, уже подбежал к Эмме и кружил вокруг неё, как щенок. — Эмма! Ты как принцесса! Настоящая! С бантиком! А можно я тебя за руку подержу? Ну пожа-а-алуйста! — Ватару, — спокойно произнёс Масаоми, и в его голосе прорезалась та самая, знакомая мне нотка. — Не сейчас. — Но я просто… — Не сейчас. Ватару надулся, но отступил. Канаме, до этого молча разглядывавший нас с выражением ценителя, наконец заговорил: — Платья от Мивы, полагаю? — он перевёл взгляд с меня на Эмму и обратно. — У нашей матери безупречный вкус. Впрочем, как и у тех, кто эти платья носит. — Он чуть склонил голову, и в его глазах блеснул знакомый, опасный огонёк. — Софи, этот вырез тебе невероятно идёт. Просто… божественно. Я почувствовала, как щёки теплеют, но не отвела взгляд. — Спасибо, братик, — сказала я ровно. — Твой костюм тоже ничего. Он улыбнулся — медленно, оценивающе. Футо, стоявший в стороне, лениво обвёл нас взглядом и хмыкнул: — Неплохо. Для семейного мероприятия. — Потом его взгляд задержался на Эмме. — А ты даже выглядишь почти не глупо. Почти. — Футо, — одёрнул его Уке, не повышая голоса. Одно слово — и айдол закатил глаза, но замолчал. Юске вообще ничего не сказал. Он просто стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на Эмму исподлобья. Его лицо выражало сложную смесь эмоций — раздражение пополам с чем-то, что он явно не хотел показывать. Эмма, заметив его взгляд, слегка покраснела. И тут рыжий у алтаря, про которого все, кажется, забыли, громко прочистил горло. — Так, — сказал он, и в его голосе звенело неприкрытое недоумение. — А мне кто-нибудь объяснит, что вообще происходит? Все обернулись к нему. — А, точно, — Цубаки хлопнул себя по лбу. — Нацуме! Ты же ещё не знаком! Он схватил рыжего за плечо и буквально вытолкнул его вперёд, к нам. — Знакомьтесь! Это Нацуме! Мой брат-тройняшка! Младший из нас троих, но не говорите ему об этом — он комплексует! — Я не комплексую, — процедил Нацуме, стряхивая руку Цубаки. — Я просто не понимаю, почему меня не предупредили. — Ой, да ладно тебе, — отмахнулся Цубаки. Я переводила взгляд с Нацуме на Цубаки, потом на Адзусу. Тройняшки. Тройняшки? — Погодите, — сказала я медленно. — Так вы… — Тройняшки, — подтвердил Адзуса с лёгким вздохом, будто это было его вечное бремя. — Нацуме, Цубаки и я. Хотя, согласен, сходство неочевидное. Теперь понятно, почему его лицо показалось мне знакомым. Те же фиалковые глаза, что у близнецов. Тот же разрез бровей, та же линия челюсти. Но волосы — рыжие, а не пепельные, — и манера держаться совершенно другая: более резкая, более… колючая. — Так вы и есть те самые новые сёстры, — произнёс Нацуме, разглядывая нас. В его голосе не было ни враждебности, ни особого тепла — просто констатация факта. — Про вас мне уже доносили вести. — Надеюсь, только хорошее? — спросила я. — Разное, — коротко ответил он. И тут я осознала. Они все здесь. Все тринадцать. Вернее — все, кто мог прийти. Я обвела их взглядом — от Масаоми до Ватару, от Уке до Хикару в платье, от близнецов до новообретённого Нацуме. Целая армия. Тринадцать мужчин — ладно, двенадцать с половиной, если считать Ватару за половину, — и все они теперь официально наши братья. В голове пронеслась одна-единственная мысль. Та самая, которую в приличном обществе не произносят вслух, но которая идеально описывала ситуацию. Пиздец. Просто пиздец. Я даже не заметила, как это слово мелькнуло в мыслях на русском — видимо, мозг решил, что японский для такого не приспособлен. — Софи? — Эмма тронула меня за локоть. — Ты в порядке? Ты как-то странно замерла. — В полном, — ответила я, заставляя себя улыбнуться. — Просто… осознаю масштаб. — Масштаб чего? — Семьи, Эмма. Масштаб семьи. Цубаки, кажется, что-то понял по моему лицу, потому что расхохотался. — Привыкай, сестрёнка! — он хлопнул меня по плечу с такой силой, что я чуть не пошатнулась. — Теперь ты одна из нас. Навсегда.

***

Церемония прошла как в тумане — красивом, золотисто-розовом от витражей, но всё же тумане. Я помню, как Мива шла к алтарю под тихую органную музыку, как Ринтаро смотрел на неё с тем самым выражением лица, которого я у него никогда не видела — растерянным и счастливым одновременно. Помню, как Ватару шмыгал носом, а Субару делал вид, что не растроган. Помню, как Канаме что-то шепнул мне на ухо — кажется, про то, что любовь есть величайшее из благословений, — но я была слишком поглощена моментом, чтобы ответить. А потом церемония закончилась, и праздник переместился на открытый воздух. Сад, который мы видели из окна, оказался ещё больше, чем я думала. Где-то в глубине журчал фонтан, увитый плющом. Столы с закусками стояли прямо на траве, под раскидистыми соснами. Гирлянды из крошечных лампочек протянулись между деревьями, и в сумерках они мерцали, как светлячки. Где-то играл струнный квартет — кажется, Вивальди. Я взяла бокал шампанского с подноса проходящего официанта и отошла чуть в сторону, к старому каменному фонарю, увитому мхом. Отсюда было видно всё: и гостей, и братьев, и Эмму. Эмма, кстати, расцвела. Я наблюдала за ней поверх бокала, и губы сами растягивались в улыбке. Она порхала от одной группы гостей к другой, и каждый из братьев, казалось, считал своим долгом уделить ей внимание. Вот она о чём-то щебечет с Ватару, который таскает за ней хвостиком и явно пытается уговорить её на что-то запретное — судя по тому, как активно он жестикулирует, на внеочередную порцию торта. Вот к ней подходит Цубаки, что-то нашёптывает, от чего она краснеет, и Адзуса тут же отдёргивает брата за шкирку. Вот она уже беседует с Луи — наверное, благодарит за причёску, и Луи прижимает руку к сердцу. Даже Субару, который весь вечер старательно избегал её, в какой-то момент оказался рядом, и они обменялись парой слов — коротких, неловких, но, кажется, важных. Я сделала глоток. Шампанское было холодным и чуть терпким — то, что нужно. — Софи-и-и! — протянул Цубаки, материализуясь справа, как чёртик из табакерки. — Ты тут одна? Стоишь? Скучаешь? Это непорядок! Пошли танцевать! — Я не танцую. — Все так говорят! А потом я включаю своё обаяние — и они танцуют! Адзуса, возникший за его плечом, вздохнул: — Цубаки, ты своё обаяние в прошлый раз включил так, что торт упал. — Это был несчастный случай! — Это была твоя пятая точка, которая не вписалась в поворот. Я не выдержала и засмеялась. Близнецы переглянулись с таким видом, будто выиграли джекпот. — О! Смеётся! — Цубаки торжествующе ткнул пальцем в воздух. — Адзуса, ты свидетель! Я рассмешил старшую сестрёнку! — Я тоже участвовал, — заметил Адзуса. — Но смеялась она после моей реплики! — После моей. — После моей! Они начали препираться, и я тихо выскользнула из их круга, пока они не заметили. Кажется, не заметили. Я побрела вдоль живой изгороди, потягивая шампанское, и наткнулась на Луи. Он сидел на каменной скамье с бокалом чего-то оранжевого и смотрел на звёзды. — Можно к тебе? — спросила я. — Конечно. — Он подвинулся. — Устала? — Есть немного. Мы посидели в тишине. Луи молчал так уютно, что слова были не нужны. Я допила шампанское и поняла, что вечер, кажется, удался. Потом был торт — огромный, трёхъярусный, который выкатили на специальной тележке. Потом — первый танец Мивы и Ринтаро, и я поймала себя на том, что улыбаюсь. Потом — общее фото, на которое нас собирали, как стадо коров: Ватару убегал, Цубаки корчил рожи, Субару пытался спрятаться за чью-то спину, а Канаме приобнял меня за талию ровно в тот момент, когда щёлкнул затвор. — На память, — шепнул он. Я закатила глаза, но фотография, наверное, вышла отличная. Ближе к концу вечера я снова оказалась у фонтана. Гости потихоньку расходились, музыка стала тише, гирлянды всё так же мерцали. И тут ко мне подошёл Уке. — Устала? — спросил он, и в его голосе была та самая материнская забота, которую я успела изучить за пару месяцев жизни в особняке. — Немного. Но это приятная усталость. Он кивнул. — Я хотел сказать… — он сделал паузу, подбирая слова. — Вы с Эммой хорошо вписались в семью. — Спасибо. — Я действительно была тронута. — Ты тоже… хорошо справляешься. С ролью мамы. Он поправил очки, и в уголках его губ мелькнула та самая редкая, почти невидимая улыбка. — Кто-то должен. И ушёл — наверное, проверять, не упал ли Ватару в фонтан. Я стояла у края танцпола с пустым бокалом и лениво наблюдала за Эммой. Она кружила между столами со своим стареньким плёночным фотоаппаратом и выглядела абсолютно счастливой. Щёлк — и вот уже Ватару с набитым ртом запечатлён для вечности. Щёлк — Цубаки показывает язык. Щёлк — Субару, заметивший камеру в последний момент, пытается прикрыть лицо рукой, но поздно. Я улыбнулась. Честное слово, наблюдать за ней было интереснее, чем за всей церемонией вместе взятой. — Скучаешь? — раздался голос рядом. Я обернулась. Канаме стоял с бокалом белого вина и смотрел на меня с той самой полуулыбкой, которая ничего хорошего не обещала. — Нет. Наблюдаю. — За сестрой? — За всеми. Он проследил за моим взглядом. — Знаешь, — произнёс он задумчиво, — есть что-то глубоко медитативное в том, чтобы смотреть на чужое веселье со стороны. Ты не участвуешь, но присутствуешь. Как монах в миру. — Ты сейчас сравнил меня с собой? — Упаси боже. — Он прижал свободную руку к сердцу. — Ты гораздо красивее. Я закатила глаза. Канаме тихо рассмеялся. И тут со стороны особняка раздался звонкий голос Мивы: — Девочки! Букет! Я обернулась. На небольшом балкончике второго этажа, увитом плющом, стояла Мива. В руках она держала свой свадебный букет — пышный, из белых пионов и розовых гортензий, перевязанный шёлковой лентой. Свет гирлянд падал на неё, и она выглядела как героиня старого голливудского фильма — светлые волосы, атласное платье, сияющая улыбка. — Ну-ка, незамужние, собирайтесь! — крикнула она, и в её голосе зазвенел азарт. — Кто поймает — следующая замуж! Толпа девушек мгновенно среагировала. Подруги со стороны Мивы, какие-то дальние родственницы, молодые коллеги отца — все бросились к балкону, толкаясь и смеясь. Образовалась пёстрая куча из шляпок, причёсок и взволнованных лиц. Мы с Эммой, как самые сознательные (читай: наименее заинтересованные), остались в стороне. Я стояла, прислонившись к стволу старой сосны, а Эмма замерла с фотоаппаратом в руках, явно не зная, бежать ей или снимать. В итоге она выбрала второе — поднесла камеру к лицу, чтобы запечатлеть исторический момент. — Ты не идёшь? — спросила я её. — А ты? — Я замуж не собираюсь. — Я тоже вроде как… — она не договорила, потому что именно в этот момент Мива размахнулась. Нет, правда. Она РАЗМАХНУЛАСЬ. Я видела, как напряглась её рука, как букет описал в воздухе крутую дугу — гораздо выше и дальше, чем ожидалось. Толпа девушек ахнула и подалась вперёд, но букет пролетел над их головами, над танцполом, над столиком с закусками — и с глухим, каким-то даже торжественным шлепком приземлился прямо в руки Эмме. В её раскрытые от удивления руки. Фотоаппарат чуть не выпал. Эмма замерла, глядя на букет так, будто это была не охапка цветов, а как минимум Святой Грааль. Её глаза стали круглыми, как блюдца, а щёки моментально залились краской — сначала розовой, потом почти пунцовой. Толпа разочарованно выдохнула. Кто-то захлопал. Я не сдержалась. Смех вырвался сам собой — лёгкий, искренний, без капли яда. — Ну всё, малышка, — сказала я, вытирая выступившую слезу, — теперь ты следующая. Поздравляю. — Софи! — она повернулась ко мне, прижимая букет к груди. — Это… я не… я просто стояла! — Значит, судьба. Мива с балкона помахала рукой, сияя. — Эмма, дорогая! Я знала, что ты поймаешь! — крикнула она и добавила, чуть понизив голос, но всё ещё достаточно громко, чтобы я услышала: — Я целилась. Так вот в кого Субару играет в баскетбол. — Видимо, спортивные гены передаются через поколение, — пробормотала я себе под нос. Цубаки, разумеется, не мог пройти мимо. Он возник рядом с нами, как акула, почуявшая кровь, и театрально прижал руку к груди. — Эмма-тян! — провозгласил он трагическим шёпотом. — Следующая замуж! Кто же счастливчик? Неужели кто-то из нас? — Он обвёл рукой толпу братьев. — Цубаки! — одёрнул его Адзуса, появляясь из-за спины. — Не пугай её. — Я не пугаю! Я поздравляю! Эмма стояла, уткнувшись носом в пионы, и, кажется, мечтала провалиться сквозь землю.

***

Я сидела за своим столиком у бара и допивала второй бокал шампанского, когда заметила их. Мама и Отчим стояли у входа на террасу — только что приехали, задержались из-за пробок. Мама — в строгом костюме цвета тёмной вишни, с идеальной укладкой и прямой спиной. Стас — рядом, широкий, бородатый, в пиджаке, который немного жал в плечах. Он заметил меня первым и махнул рукой так, что чуть не задел официанта. Я поднялась и пошла к ним. — Софья, — мама обняла меня коротко, но крепко, и я почувствовала запах её духов — терпкий, с нотами розы и чего-то древесного. — Прекрасно выглядишь. Платье — восторг. — Подарок Мивы, — сказала я. — У женщины есть вкус, — констатировала мама, оглядывая террасу. — Сколько народу. Где Эмма? — Бегает где-то. Осваивается. — А вон тот молодой человек в очках — это кто? — мама кивнула в сторону Уке, который как раз проходил мимо с подносом канапе. — Уке. Второй брат. Адвокат. Готовит. — Серьёзный, — заметила мама. — Это хорошо. — Софа! — Стас наконец дорвался до меня и стиснул в объятиях. — Ну ты прям принцесса! Дай посмотреть! Я посмеялась и покрутилась — платье послушно взметнулось лёгкой волной. Стас одобрительно загудел. — Кольца нет? — спросил он вдруг, прищурившись. — Стас! — одёрнула мама. — А чё такого? Девка взрослая, красивая. Вдруг какой японец уже окрутил? — Никто меня не окрутил, — я закатила глаза. Мы нашли Миву и Ринтаро — они стояли у фонтана, приветствуя опоздавших гостей. Мама с Мивой обменялись тёплыми рукопожатиями, которые плавно перетекли в полуобъятия. Ринтаро коротко обнял маму, пожал руку Стасу. Никакой драмы, никаких сцен. Я стояла в стороне и смотрела на эту картину: моя мама, мой отец, его новая жена, мой отчим. Современное искусство под названием «Семья». Мама отыскала Эмму, и они ушли куда-то в сторону сада — наверное, обсудить школу, планы, жизнь. Стас присоединился к группе мужчин у фуршета. А я вернулась к своему столику. Позже, когда стемнело и гости начали потихоньку расходиться, я заметила Масаоми. Он стоял у края террасы, один, и смотрел на пруд. Ватару наконец-то увели спать — кажется, Уке взял это на себя, — и Масаоми выглядел уставшим, но умиротворённым. Галстук съехал набок окончательно, пиджак был перекинут через перила. Рядом с ним стояла Эмма. Она что-то говорила — я не слышала слов, но видела, как она улыбается, как жестикулирует, как поправляет прядь за ухо. И видела, как Масаоми смотрит на неё. Это не был взгляд старшего брата. Слишком мягкий. Слишком тёплый. Он слушал её так, будто она рассказывала не о школьных экзаменах, а о чём-то невероятно важном. Я отвернулась. В груди что-то сжалось — не остро, скорее, как напоминание. Он смотрел на неё, не так, как на меня. Я взяла со стойки ещё один бокал шампанского. — Выпьешь что-нибудь покрепче? — раздался голос сбоку. Канаме. Разумеется. В своём тёмно-сером кимоно, с чётками на запястье и лёгкой полуулыбкой. — Ты сегодня прямо моя тень, — заметила я. — Просто ты самое интересное, что здесь происходит. — Он протянул мне бокал с виски. — Держи. Я взяла. Сделала глоток. Виски обожгло горло приятным теплом. — Спасибо. — Не за что. — Он встал рядом, облокотившись на перила. — Хочешь поговорить об этом? — О чём? — О том, как ты смотришь на Масаоми. А он смотрит на Эмму. А ты делаешь вид, что тебе всё равно. Я промолчала. — Я ведь не просто так здесь, Софи, — сказал он, и его голос прозвучал тише, без привычной игривости. — У меня к тебе предложение. — Какое? — Сотрудничество. Я повернулась к нему и прищурилась. — Ты о чём? Канаме отпил из своего бокала и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом — но без ехидцы, скорее, изучающе. — У меня есть проблема, — сказал он наконец. — Одна из наших спонсорок, госпожа Такахаси... ты её не знаешь, но это неважно. Важно то, что она — вдова, ей под шестьдесят, и она очень, очень настойчива. Ходит в наш храм каждую неделю. Приносит подарки. Приглашает меня на частные беседы. Называет «мой дорогой Канаме-сан» и смотрит так, будто я — реинкарнация её покойного мужа. — И что? — я всё ещё не понимала. — А то, что я хост, а не жиголо, — он криво усмехнулся. — Я раздаю «милостивые слова», а не свидания. Но отказать ей напрямую я не могу — она спонсирует храм. Если я обижу госпожу Такахаси, настоятель будет в ярости. Если я не обижу госпожу Такахаси, она продолжит думать, что у неё есть шанс. Мне нужно... алиби. — Алиби? — Девушка, — он развёл руками. — Желательно — настоящая, живая, с которой меня можно увидеть. Если госпожа Такахаси узнает, что у меня кто-то есть, она, может быть, отступит. Не гарантированно, но шанс есть. Я молча смотрела на него, переваривая. — И ты хочешь, чтобы этой девушкой стала я. — Именно. — Почему не какая-нибудь прихожанка? Или твоя коллега по хосту? — Потому что прихожанка — это фанатка, которая через неделю начнёт требовать реальных отношений. А коллеги... — он поморщился, — это профессиональная этика. С тобой проще. Ты моя сводная сестра. Мы живём в одном доме. Наше частое появление вместе не вызовет подозрений — наоборот, все скажут: «О, Канаме взял шефство над новой сестрёнкой, как мило». А для госпожи Такахаси я всегда смогу сказать: «Простите, моё сердце уже занято». — И ты думаешь, она поверит? — Если мы будем убедительны — да. Я допила виски и поставила бокал на столик. — Допустим. Но почему я должна соглашаться? Что я с этого получу? — А что ты хочешь? — он склонил голову. — Я могу предложить ответную услугу. Например... — он сделал паузу, будто размышляя, — ...помочь тебе с Масаоми. Я замерла. — Что? — Софи, — он посмотрел на меня с мягкой, но отчётливой прямотой, — я вижу, как ты на него смотришь. И я вижу, что он смотрит на Эмму. Это... неприятно. Но не безнадёжно. — Я не... — Ты, — перебил он. — Я не осуждаю. Это нормально. Но если ты хочешь, чтобы он хоть раз посмотрел на тебя иначе, — я могу помочь. — Каким образом? — Иногда, — Канаме чуть улыбнулся, и в его улыбке мелькнуло что-то профессиональное, — мужчина замечает женщину только тогда, когда рядом с ней появляется другой мужчина. Особенно если этот мужчина — уверенный, привлекательный и явно ею заинтересован. Масаоми может не видеть тебя сейчас. Но если он увидит тебя со мной... есть шанс, что он посмотрит по-другому. — Ты хочешь сказать, что если ты будешь изображать моего парня, Масаоми начнёт меня замечать? — Я не гарантирую, — честно ответил Канаме. — Но это работает чаще, чем ты думаешь. Мужчины устроены просто. Мы можем не замечать женщину годами, пока кто-то другой не покажет нам, что она — желанна. Тогда мы просыпаемся. Иногда слишком поздно, но просыпаемся. Я смотрела на него. На его спокойное лицо, на чётки, на тонкие пальцы, обхватившие бокал. Он говорил серьёзно — настолько серьёзно, насколько вообще умел. — То есть мы помогаем друг другу, — подытожила я. — Я притворяюсь твоей девушкой, чтобы отшить богатую вдову. Ты притворяешься моим парнем, чтобы заставить Масаоми меня заметить. — Именно, — он улыбнулся. — Взаимовыгодное сотрудничество. Никаких настоящих чувств, никаких обязательств. Просто игра на публику. — А если не сработает? С Масаоми? — Тогда ты хотя бы поможешь мне избавиться от госпожи Такахаси, — он поднял бокал. — А я хотя бы развлеку тебя интересной компанией. Я, знаешь ли, довольно занятный собеседник. Я хмыкнула. Этого у него было не отнять. — Мне нужно подумать, — сказала я. — Конечно. — Он не давил. — Но не слишком долго. Госпожа Такахаси приглашена на следующее воскресное чтение сутр. И она снова сядет в первый ряд. Я перевела взгляд на террасу. Масаоми всё ещё стоял у пруда, пока Эмма уже убежала. Я вспомнила, как он смотрел на неё. Вспомнила, как он смотрел на меня — вежливо, заботливо, по-братски. И приняла решение. — Хорошо, — сказала я, поворачиваясь к Канаме. — Давай попробуем. Но без глупостей. — Софи, — он прижал руку к сердцу в театральном жесте, и знакомая ехидная улыбка вернулась на место, — я монах. Какие глупости? — Ты хост. — И это тоже. — Он протянул мне руку. — По рукам? — По рукам. Его ладонь была сухой и тёплой, а рукопожатие — крепким, не заигрывающим. — Отлично, — сказал он. — Тогда для достоверности — просто Канаме. Без «братик». — Договорились. Он кивнул в сторону танцпола, где квартет как раз заиграл что-то медленное и красивое. — Начнём прямо сейчас? Один танец. Просто чтобы нас заметили. Я посмотрела на танцпол, потом на Масаоми у пруда, потом снова на Канаме. В конце концов, что я теряю? — Пошли, — сказала я, беря его под локоть. И мы двинулись к танцполу — фальшивая пара с взаимовыгодным контрактом. Канаме улыбался своей обычной улыбкой — лёгкой, загадочной, ничего не обещающей. Я старалась выглядеть так же непринуждённо. И где-то на краю террасы Масаоми наконец оторвал взгляд от пруда и посмотрел в нашу сторону.