Двойная спираль

День начался обычно. Эмма собиралась в школу, я — в университет. Мы вместе позавтракали, и она, уже стоя у двери, обернулась ко мне: — Софи, Кё-сан попросила меня заехать в один центр после уроков. Забрать какие-то документы для поступления. Ничего важного, просто формальность. — Хочешь, чтобы я с тобой сходила? — Да нет, не надо, — она улыбнулась. — У тебя пары, да и не стоит оно того. Там просто подписать и всё. Я быстро. — Ладно, — я кивнула. — Если что — звони. — Обязательно. Она убежала, а я поехала в университет. День был загруженный: лекция по истории дизайна, практикум по типографике, консультация с научным руководителем. Я почти забыла про её дела. После пар зашла в кафе с девочками и Пашей. Они всё ещё обсуждали мою историю с Канаме, а я сидела, попивая кофе, и слушала их вполуха. В голове крутилось вчерашнее: Масаоми, его признание, его «но», слова про Эмму. Я всё ещё злилась, но злость уже притупилась, превратилась в фоновую тяжесть. — Соф, ты вообще с нами? — Маша помахала рукой у меня перед лицом. — А? Да. Извините. Задумалась. — О своём монахе? — ухмыльнулся Паша. — Он не мой. — Ага, конечно. Ты поэтому с ним спишь в одной комнате и целуешься в храмах? — Я не сплю с ним! — возмутилась я. — Ну, то есть... это сложно. — У тебя всё сложно, — вздохнула Карина. — Может, тебе просто выбрать того, кто проще? — Проще — это кто? — Тот, кто не говорит «мне нужно время» и не спит с клиентками за деньги. Я промолчала. Потому что ответа у меня не было. К вечеру я вернулась домой. Особняк был тихим — Ватару ещё не пришёл из школы, Уке был на работе, Масаоми задерживался в больнице. Я поднялась в свою комнату, переоделась в домашнее, включила ноутбук. На улице начинался дождь. Прошёл час, два. Я оторвалась от проекта и заметила, что за окном уже темно. И тут я вспомнила: Эмма. Она должна была вернуться несколько часов назад. Я набрала её номер. Гудки длинные, бесконечные. Сброс. Набрала ещё раз. Снова автоответчик. Внутри похолодело. Я открыла чат с ней — последнее сообщение было утренним: «Спасибо, что спросила про документы. Всё ок, не переживай :)». Это было в восемь утра. Сейчас — почти десять вечера. Она не отвечала. Я спустилась в гостиную. Там уже собрались почти все: Уке стоял у окна, скрестив руки, Цубаки нервно листал телефон, Адзуса пытался дозвониться до кого-то. Ватару сидел на диване и молчал — что было самым тревожным признаком: обычно он не замолкал ни на минуту. Масаоми ещё не вернулся — видимо, застрял на дежурстве. — Эмма не выходит на связь, — сказала я. — Уже несколько часов. — Мы знаем, — ответил Уке. — Я обзвонил больницы. Ничего. — Школа закрыта, — добавил Адзуса. — Мы туда уже съездили. Охрана сказала, что она ушла после уроков. — Может, она с друзьями? — предположил Цубаки. — Загуляла, телефон сел... — Она бы предупредила, — отрезала я. — Она всегда так делает. За окном шумел дождь. Настоящий ливень — холодный, октябрьский, с ветром, который гнул ветки деревьев в саду. Я стояла у окна и смотрела на улицу, будто она могла появиться в любой момент. Масаоми вернулся через двадцать минут. Увидел наши лица, и его собственное стало белым. — Где она? — спросил он с порога. — Не знаем, — сказал Уке. — Не выходит на связь с десяти утра. — Вы искали? — Обзвонили больницы. Съездили в школу. Я пробил её телефон — он выключен. Или сел. Масаоми провёл рукой по волосам — резко, нервно. Его взгляд заметался по комнате и остановился на мне. — Софи... — Я уже пыталась, — сказала я. — Она не отвечает.

***

Вечер тянулся бесконечно. Я сидела на диване в гостиной, поджав ноги, и смотрела на телефон. Экран был тёмным. Ни сообщений, ни пропущенных звонков. Эмма не отвечала уже несколько часов. За окном шумел дождь — холодный, с ветром, который гнул ветки деревьев в саду. В гостиной собрались почти все. Уке стоял у окна, скрестив руки, и молчал. Цубаки нервно листал соцсети, но было видно, что он не читает ни слова. Адзуса сидел рядом с ним и просто смотрел в одну точку. Ватару притих в углу дивана — это было самым непривычно: он никогда не молчал так долго. Субару мерял шагами коридор. Луи сидел в кресле, обхватив себя руками. Даже Хикару, заехавший в гости, не отпускал своих обычных шуток. Масаоми стоял у камина. Он не ходил, не говорил, не утешал. Просто стоял и смотрел на огонь. И в этом молчании было столько напряжения, что мне хотелось закричать. — Может, ещё раз позвонить? — спросила я, хотя знала ответ. — Я пробовал, — ответил Уке. — Телефон выключен. — Может, в полицию? — Ещё рано, — он покачал головой. — ей семнадцать, формально ничего не нарушила. — Плевать на формальности! — я вскочила. — Она где-то там, одна, под дождём, и мы просто сидим здесь? Мы должны её искать! — Тише, — сказал Адзуса. — Мы все волнуемся. Но паника не поможет. Я снова села. Внутри всё дрожало. Я не могла найти себе места. Эмма — моя младшая сестра, та, которую я обещала защищать. И вот она пропала, а я сижу здесь и ничего не могу сделать. Телефон зазвонил. Все вздрогнули. Я схватила трубку раньше, чем успела подумать. — Эмма?! — Нет, это Нацуме. Нацуме. Третий из тройняшек. Рыжий. Живёт отдельно, работает в игровой компании, держит двух котов по кличке Адзуса и Цубаки. Я видела его всего пару раз — на свадьбе и один раз в особняке, когда он заезжал к братьям. — Почему ты звонишь? — спросила я. — Потому что у меня кое-кто есть, — сказал он. — Вернее, кое-кто мокрый, замёрзший и очень расстроенный. Она сидит у меня на кухне, пьёт чай и молчит уже полчаса. Сердце пропустило удар. — Эмма? У тебя? — Да. Я ехал с работы, заметил её на автобусной остановке. Она была одна, под дождём. Я остановился, она сначала не хотела садиться, но потом... — он помолчал. — В общем, она у меня. С ней всё в порядке. Физически. Но она не хочет ни с кем говорить. И домой ехать отказывается. — Я сейчас приеду. — Нет, — сказал он твёрдо. — Она не хочет никого видеть. Вообще никого. Я с трудом уговорил её зайти ко мне. Если ты приедешь сейчас, она может снова уйти. — Но... — Послушай, — его голос стал мягче. — Я понимаю, что ты волнуешься, но я о ней позабочусь. У меня две комнаты, два кота и куча чая. Она в безопасности, дай ей время. — Ты... ты просто... — я не находила слов. — Я просто брат, — сказал он. — Как и все мы. Я не сделаю ничего плохого. Даю слово. Я молчала. Внутри боролись два чувства: желание немедленно сорваться и бежать к ней — и понимание, что он прав. Эмма не хотела никого видеть. Если она сбежала даже от меня — значит, ей действительно нужно было побыть одной. — Ты будешь держать нас в курсе? — спросила я. — Каждые два часа. Обещаю. — И если она захочет домой... — Я сам её привезу. Даже если в три часа ночи. Я выдохнула. — Хорошо. Спасибо тебе. Правда. — Не за что, — сказал он. — Она наша сестра. Мы своих не бросаем. Он отключился. Я опустила телефон и обвела взглядом комнату. Все смотрели на меня. — Она у Нацуме, — сказала я. — Он нашёл её на остановке. Она в порядке. По комнате пронёсся коллективный выдох. Цубаки откинулся на спинку дивана и закрыл лицо руками. Адзуса поправил очки — пальцы дрожали. Ватару всхлипнул. Уке закрыл глаза и на секунду прижал пальцы к переносице. — С ней точно всё хорошо? — спросил Масаоми. — Он сказал, что физически — да. Но она ни с кем не хочет говорить. И домой возвращаться отказывается. Масаоми нахмурился. Я видела, как на его лице сменяются эмоции — облегчение, тревога, чувство вины. Он хотел что-то сказать, но не находил слов. — Почему она ушла? — спросил Субару. — Кто-нибудь знает? Я промолчала. Никто не знал. Кроме меня. Я помнила наш утренний разговор — документы, слова Эммы «ничего важного, просто формальность». Что-то случилось в том центре. Что-то, из-за чего она не захотела возвращаться домой. Братья постепенно начали расходиться. Уке пошёл звонить Нацуме — уточнить детали, убедиться, что у него есть всё необходимое. Цубаки и Адзуса увели Ватару спать, пообещав ему, что Эмма обязательно вернётся. Субару ушёл к себе, но я слышала, как он ещё долго ходил по комнате — не мог уснуть. Луи и Хикару тихо разговаривали о чём-то на кухне, но их голоса были приглушёнными, без обычной весёлости. Я осталась в гостиной. Дождь всё ещё барабанил по стёклам. Телефон лежал на коленях — тёмный, молчаливый. — Софи. Я подняла глаза. Масаоми стоял рядом. Он был без пиджака, в домашнем свитере, и выглядел уставшим до предела. — Ты как? — спросил он. — Нормально. — По тебе не видно. Я хмыкнула. — Ну да. Не нормально. Моя сестра сбежала из дома и не хочет ни с кем разговаривать. Я не знаю, что с ней случилось, и я ничего не могу сделать. Просто сидеть и ждать. Он опустился на диван рядом со мной. Не слишком близко — на расстоянии, которое позволяло мне чувствовать себя свободно. — Ты сделала всё, что могла. Мы все сделали. — Этого определенно недостаточно. — Иногда — да. Иногда остаётся только ждать. Я отвернулась к окну. Дождь стекал по стеклу — капля за каплей, как бесконечные слёзы. — Она моя младшая сестра, — сказала я. — Я должна была заметить, что с ней что-то не так. Я должна была быть рядом. А вместо этого я... — я замолчала. — Что? — Ничего. Он помолчал. Потом сказал: — Ты очень заботишься о ней, я это вижу. Ты хорошая сестра. — Спасибо, — сказала я без особого чувства. — Это не пустые слова. — Я знаю, — я наконец посмотрела на него. — Просто... ты не понимаешь. — Чего? — Всего. Что я чувствую. Что чувствует она. Ты просто левый мужчина в нашей жизни, который мешает всем своими «чувствами». Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но осёкся. И в этот момент я поняла: он действительно не понимает. — Прости, — сказал он. Я покачала головой. — Ты не виноват. Ты просто... другой. Мы посидели ещё немного в тишине. Потом я встала. — Пойду к себе. Если будут новости от Нацуме — разбуди меня. — Обязательно. Я поднялась в комнату, закрыла дверь и легла на кровать. Дождь всё ещё шумел за окном. Телефон молчал. Эмма была где-то там. У Нацуме. В чужой квартире, под чужим одеялом, с чужими котами, которые, наверное, спали у неё в ногах. Она была в безопасности — физически. Но я знала: внутри у неё всё разбито. И я ничего не могла сделать. Только лежать и смотреть в потолок. Думать о том, какой я была дурой. Как я ревновала, смотрела на Масаоми и злилась, что он смотрит на неё. Как строила планы, играла в игры с Канаме, наряжалась, пела, танцевала — и всё ради чего? Ради мужчины. Ради того, чтобы он меня заметил. Ради того, чтобы он посмотрел на меня так, как смотрел на неё. А Эмма — моя младшая сестра, которая никогда не просила этих взглядов, — в это время разваливалась на части. И я даже не заметила. — Дура, — сказала я вслух в темноту. В дверь тихо постучали. — Войдите. На пороге стоял Канаме. В своём монашеском халате, с чётками на запястье, волосы влажные от дождя — только что вернулся из храма. Он прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди с таким видом, будто зашёл на огонёк в самый обычный вечер. — Мне сказали, тут одна сестрёнка страдает, — произнёс он. — Я решил проверить. Может, нужна моральная поддержка или аморальная. Я универсален. — Заходи, — сказала я без энтузиазма. Он вошёл, закрыл дверь и осмотрелся. — Лежишь в темноте. Смотришь в потолок. Не хватает только саундтрека. Что-нибудь скрипичное или хард-рок. У тебя же хороший вкус. — Канаме, я правда не в настроении. — Я заметил. — Он сел на край моей кровати без приглашения. — Поэтому я здесь. Я, знаешь ли, как скорая помощь. Только вместо лекарств — обаяние. И вместо сирены — вот это вот всё. Он обвёл рукой себя, и я невольно фыркнула. — Ты нелепый. — Уже легче, — он улыбнулся. — Улыбка номер один. Маленькая, но прогресс. Я перевернулась на бок и посмотрела на него. Он сидел, слегка ссутулившись, и перебирал чётки на запястье — нервный жест, который я уже знала. — Ты слышал про Эмму? — Слышал. Она у Нацуме. Этот рыжий, оказывается, умеет быть полезным. Я всегда подозревал, что под этой колючей шкурой скрывается доброе сердце. — Ты можешь хоть раз быть серьёзным? — Могу, — он повернулся ко мне, и его лицо на мгновение стало другим. — Но тебе сейчас не серьёзность нужна. Ты себя уже наказала достаточно. Я вижу. Я промолчала. Он был прав. Я себя наказала — мыслями, виной, бесконечным прокручиванием одного и того же. — Знаешь, о чём я думала? — сказала я. — О том, какая ты дура? — Откуда ты... — Потому что я тоже думал, что я дурак. Много раз. — Он пожал плечами. — Это нормально. Люди вообще часто думают, что они дураки. Особенно в три часа ночи. Особенно под дождь. — Это не смешно. — А я и не смеюсь, — он посмотрел на меня. — Я просто говорю: ты не первая. И не последняя. Я вздохнула. — Я ревновала Масаоми к Эмме. Я злилась, что он на неё смотрит. Я строила весь этот дурацкий план, чтобы он меня заметил. А в это время она... — А в это время она узнала то, что её разбило, — закончил он. — Но ты не знала. Ты не могла знать. И если бы знала — ты бы всё бросила и побежала к ней. Я подняла на него глаза. — Ты правда так думаешь? — Софи, — он наклонился чуть ближе, и его голос стал мягче, — Я видел, как ты заботишься о ней. Ты переехала в другую страну, чтобы с ней жить, таскаешь ей чай и проверяешь её домашку, готова разорвать любого, кто её обидит. Ты — старшая сестра. Я слабо улыбнулась. — Вот, — он показал пальцем на мой рот. — Улыбка номер два, уже лучше. — Ты правда думаешь, что я... что я не чудовище? — Чудовище? — он театрально прижал руку к сердцу. — Я работаю с женщинами десять лет. Я знаю, как выглядят чудовища. Поверь мне. Ты — не чудовище. Ты — просто девушка, которая слишком сильно любит и слишком строго с себя спрашивает. — Ты сейчас как хост говоришь или как монах? — Как Канаме, — он улыбнулся. — Штучный товар. Помнишь? — Помню. Он протянул руку и взял с моей тумбочки расчёску — ту самую, которой я сегодня даже не воспользовалась. — Давай-ка, — сказал он. — Сядь. — Зачем? — Буду тебя расчёсывать. Это успокаивает. Проверено на клиентках. — Я не клиентка. — Знаю, поэтому бесплатно. Я села, скрестив ноги, и он устроился сзади. Его пальцы коснулись моих волос — мягко, почти невесомо. Он начал расчёсывать — медленно, без резких движений. Это было странно. И приятно. И действительно успокаивало. — Когда я была маленькая, — сказала я, — мама меня так расчёсывала. Перед сном. — Моя тоже, — сказал он. — Только у неё была жёсткая щётка. И она всегда тянула. Но я терпел. — Почему? — Потому что это было внимание. А внимание — это важно. Я закрыла глаза. Расчёска скользила по волосам, и вместе с ней уходило напряжение — капля за каплей, как дождь за окном. — Знаешь, что я поняла сегодня? — спросила я. — Что? — Что ни один мужик не стоит того, чтобы из-за него забывать о сестре. — О, — он усмехнулся. — Я, конечно, польщён, что попал в категорию «ни один мужик». Но в целом — да. Ты права. — Ты не обиделся? — На правду не обижаются. — Он закончил расчёсывать и легко коснулся моего плеча. — Готово. Теперь ты можешь спать. — Спасибо. — Всегда пожалуйста. Он встал, поправил халат и направился к двери. У порога обернулся. — Софи. — Что? — Когда завтра будешь говорить с Эммой — не начинай с извинений. Начни с объятий. Сначала тело, потом слова. — Ты и это знаешь? — Я же говорю: десять лет с женщинами. Кое-чему научился. — Он улыбнулся и вышел, закрыв за собой дверь. А я ещё долго лежала и смотрела в потолок. Дождь за окном стихал. Вина всё ещё была внутри, но теперь рядом с ней появилось что-то ещё. Что-то похожее на решимость. Завтра я поговорю с Эммой, скажу ей всё, что должна сказать, но это будет завтра. А сегодня — тишина, темнота и долгая, спокойная ночь.

***

Утро выдалось серым и тихим. Дождь наконец закончился, но небо всё ещё было затянуто тучами — низкими, тяжёлыми, будто осень никак не могла решить, плакать ей дальше или уже перестать. Я спустилась в гостиную рано — почти не спала, только забылась под утро коротким, поверхностным сном. В доме было тихо, только из кухни доносился привычный шум: Уке готовил завтрак. Ватару сидел за столом, клевал носом в тарелку с рисом — его никто не будил, он сам пришёл, потому что ждал. Мы все ждали. Нацуме привёз её около девяти. Я услышала, как хлопнула входная дверь, и вышла в прихожую. Он стоял на пороге — высокий, рыжий, в мятом пиджаке, с тёмными кругами под глазами. Видимо, тоже не спал. Рядом с ним стояла Эмма — в той же школьной форме, что и вчера, только измятой, с чужой кофтой на плечах (наверное, его). Волосы были не расчёсаны, лицо бледное, глаза опухшие — то ли от слёз, то ли от бессонницы. — Привёз, — коротко сказал Нацуме. — Спасибо, — ответила я так же коротко. Он кивнул и, бросив быстрый взгляд на Эмму — заботливый, но сдержанный, — вышел обратно за дверь. Видимо, не хотел мешать. Эмма стояла в прихожей, опустив плечи. Я шагнула к ней, чтобы обнять, но она отстранилась — не резко, но достаточно, чтобы я замерла на месте. Это было как пощёчина. Она никогда не отстранялась, что бы ни случилось, всегда тянулась ко мне — обнять, прижаться, спрятаться. А теперь стояла и смотрела в пол, и между нами была стена, которую я не понимала. — Эмма... — Я пойду к себе, — сказала она тихо. — Давай сначала поговорим. — О чём? — О том, что случилось. Она подняла на меня глаза. В них было что-то новое — не просто боль, не просто обида, а что-то похожее на разочарование. Она смотрела на меня так, будто я её предала. Но я не понимала — чем. Из гостиной потянулись братья. Уке вышел, вытирая руки полотенцем, и, оценив ситуацию одним взглядом, положил руку на плечо Ватару: — Пойдём, поможешь мне с завтраком. — Но я хочу к Эмме! — Позже. Сейчас ей нужно поговорить с Софи. Цубаки и Адзуса переглянулись и молча исчезли — кажется, ушли на улицу, хотя обычно в такую погоду они никуда не выходили. Субару, спускавшийся по лестнице, замер, увидел нас и тут же развернулся обратно. Масаоми вышел последним. Он задержал взгляд на Эмме — долгий, тёплый, полный той самой заботы, которую я так хорошо знала, — и сказал: — Мы будем рядом, если понадобимся. И ушёл. Мы остались вдвоём в гостиной. Эмма села на диван и обхватила себя руками. Я села напротив — не рядом, чтобы не давить. — Ты меня ненавидишь? — спросила я. — Нет, — она покачала головой. — Я не тебя ненавижу. — Тогда почему ты на меня так смотришь? Как будто я сделала что-то ужасное. Она долго молчала. Я видела, как она борется с собой — как сжимаются её пальцы на рукавах кофты, как дрожит нижняя губа. — Потому что ты знала, — сказала она наконец. — Что знала? — Что я приёмная. Я замерла. В голове будто что-то щёлкнуло, и все кусочки пазла встали на свои места. — Эмма... — Ты знала, — повторила она, и её голос дрогнул. — Ты знала, что Ринтаро мне не отец. Ты знала, что я не твоя сестра. Ты это знала с самого начала, да? Поэтому ты приехала в Японию? Чтобы присматривать за мной? Чтобы я не осталась одна? Ты не просто так переехала — тебя попросили. Она смотрела на меня, и её глаза наполнялись слезами. — И всё это время ты... ты притворялась. Что я твоя сестра. Что я родная. А на самом деле я просто... просто чужой ребёнок, которого пожалели. — Эмма, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, — я не знала. Она замерла. Я покачала головой. — Я не знала. Правда. Я узнала об этом только вчера. Когда ты пропала, я позвонила Ринтаро — он сказал. И для меня это был шок. Такой же, как для тебя. Она смотрела на меня недоверчиво. Слёзы стояли в её глазах, но она не позволяла им пролиться. — Но ты же... — Я переехала в Японию, потому что хотела учиться. И да — папа попросил присмотреть за тобой. Но не потому что ты была «чужой». А потому что он волновался. Ты жила одна, ты была подростком, он не мог быть рядом. Он попросил меня помочь. И я согласилась. — Но ты не знала... — Я не знала, что ты приёмная. Он не говорил, я думала — ты моя сестра поо крови, по всему. А когда узнала... — я запнулась. — Когда узнала, это ничего не изменило. — Неправда, — прошептала она. — Правда, — я пересела к ней на диван. — Эмма, послушай меня. Ты — моя сестра. Не потому что у нас одна кровь. А потому что я люблю тебя. Потому что я помню, как ты плакала из-за первой двойки. Потому что я учила тебя краситься и ругала за то, что ты не носишь шапку. Потому что я сидела с тобой, когда ты болела. Потому что я волновалась, когда ты не отвечала на звонки. Потому что ты — мой человек, самый родной и самый любимый. Она плакала уже не сдерживаясь. Слёзы текли по щекам, она всхлипывала, и я обняла её — крепко, как только могла. — Мне всё равно, что у тебя в крови, — сказала я. — Мне всё равно, кто тебя родил. Ты — моя сестра. — Софи... — Ты самый любимый ребёнок в моей жизни, — добавила я, и мой голос дрогнул. — Единственный и самый важный. И если кто-то скажет тебе, что ты чужая, я ему врежу. Поняла? Она фыркнула сквозь слёзы. — Даже Масаоми? — Особенно Масаоми. Она тихо засмеялась — сквозь плач, — и уткнулась лицом в моё плечо. Мы сидели на диване, обнявшись, и за окном наконец начало светлеть. Тучи расходились, и первый робкий луч солнца упал на пол гостиной. — Я думала, ты знала, — прошептала она. — И поэтому ты со мной. Не потому что любишь. А потому что так надо. — Я с тобой, потому что люблю, — сказала я. — И всегда буду. Она прижалась ко мне сильнее. И мы сидели так долго — две сестры, которых никто больше не мог разделить.

***

Мы ещё долго сидели на диване, обнявшись. Эмма то всхлипывала, то затихала, и я чувствовала, как её дыхание постепенно выравнивается, как напряжение уходит из плеч. За окном светлело — тучи расходились, и сквозь них пробивались робкие лучи октябрьского солнца. Когда она окончательно успокоилась, я решила, что хватит с неё тяжёлых тем. — Ну а теперь рассказывай, — сказала я, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть её лицо. — Как тебе ночёвка у Нацуме? — Что? — она моргнула. — Ты провела ночь в квартире парня с двумя котами. Он чаем поил? Котов давал гладить? Эмма покраснела. Не просто порозовела — стала цвета свёклы. — Н-ничего такого! Просто чай! И коты! Он действительно назвал их в честь братьев — Адзуса и Цубаки. Они очень милые. Особенно тот, который Цубаки. Он всё время лез на колени и мурчал. — А второй? — А второй сидел на шкафу и смотрел с осуждением. Как настоящий Адзуса. Я фыркнула. Эмма улыбнулась, но всё ещё теребила край кофты — его кофты. — А сам Нацуме? Как он себя вёл? — Ну... — она замялась. — Он был очень... спокойным. Понимающим. Не лез с вопросами, не допрашивал. Просто сидел рядом. И когда я начала плакать — он не стал меня утешать, не говорил «всё будет хорошо». Он просто принёс чай. И плед. И сказал: «Если хочешь — плачь. Если не хочешь — не плачь. Я здесь, если что-то понадобится. Можешь не обращать на меня внимания». — Хороший подход, — заметила я. — Да, — она кивнула. — Он вообще... знаешь, он, наверное, самый адекватный из всех братьев. Ну, после Уке. И он не пытается всё время шутить, как Цубаки, или молчать, как Субару. Он просто говорит по делу, слушает и не осуждает. — И чью кофту ты до сих пор носишь. Эмма посмотрела на кофту так, будто только что её заметила, и покраснела ещё больше. — Я просто забыла отдать! Я верну! Обязательно! — Конечно, вернёшь, — я ухмыльнулась. — Когда будешь с ним снова пить чай и гладить кота по кличке Цубаки. — Софи! Я рассмеялась и снова её обняла. — Всё, молчу. Но вообще — я рада. Что ты не одна была. И что он оказался таким... нормальным. Это редкое качество в этой семье. — Он не просто нормальный, — тихо сказала Эмма. — Он правда хороший. Сказал, что если я когда-нибудь захочу снова уйти — чтобы я сначала позвонила ему. Не потому что он будет меня отговаривать. А потому что он отвезёт меня туда, куда я захочу, чтобы я не мокла под дождём. Я погладила её по голове. — Очень хороший и адекватный. И коты у него, судя по всему, тоже отличные. — Это да, — она улыбнулась. — Особенно тот, который Цубаки.