Двойная спираль

Весь день я провела как в тумане. Пары в университете пролетели мимо — я сидела на лекции по истории дизайна, смотрела на слайды с Баухаусом и не видела ни одного шрифта. Мысли возвращались то к утру, то к предстоящему вечеру, то к Канаме, который за завтраком вёл себя так, будто ничего не произошло — разве что улыбался чуть шире обычного и один раз, проходя мимо с чашкой чая, легко коснулся моего плеча. — Как спалось? — спросил он, и в его голосе звенела та самая интонация, которую слышала только я. — Прекрасно, — ответила я, не поднимая глаз от тарелки. — Рад слышать. Масаоми завтракал напротив, просматривая какие-то медицинские бумаги. Он поднял взгляд, когда Канаме отошёл, и чуть задержал его на мне. Не с подозрением. Скорее — с тем самым новым вниманием, которое появилось после нашего «свидания». Я поймала его взгляд и улыбнулась. Он улыбнулся в ответ, чуть смущённо, и вернулся к бумагам. Дома после пар я первым делом приняла душ. Долго стояла под горячей водой, смывая остатки дня, остатки волнения, остатки утренней близости с другим мужчиной. Потом высушила волосы, уложила их мягкими волнами — не так тщательно, как на свадьбу, но достаточно, чтобы выглядеть... готовой. Надела домашнее платье — простое, тёмно-синее, с длинным рукавом. В семь часов я постучала в дверь Масаоми. — Войдите, — раздался его голос — мягкий, чуть усталый после рабочего дня. Я вошла. Комната была больше моей — с высоким окном, выходящим в сад, с книжными полками до потолка, с письменным столом, заваленным медицинскими журналами. На полу, вокруг низкого чайного столика, были разбросаны старые фотоальбомы и коробка с пожелтевшими снимками. Масаоми сидел на полу, скрестив ноги, в домашнем свитере и с чашкой остывшего чая. — Спасибо, что пришла, — сказал он, поднимая глаза. — Я тут, кажется, закопался. — Вижу, — я опустилась на пол рядом с ним и взяла одну из фотографий. — Это ты? На снимке был маленький мальчик с растрёпанными каштановыми кудрями и улыбкой до ушей. Рядом — светловолосый малыш с серьёзным лицом. — Да, — он чуть покраснел. — Мне там шесть. А это Уке — ему четыре. Он уже тогда был серьёзнее меня. — Ты был очень милым. — Был? — он поднял бровь. — Ты и сейчас ничего, — я улыбнулась. — Но в шесть лет — особенно. Он тихо рассмеялся, и мы начали разбирать снимки. Я задавала вопросы, он рассказывал: как Ватару родился раньше срока и они все по очереди дежурили в больнице, как Цубаки и Адзуса в детстве говорили на выдуманном языке, как Хикару впервые надел платье в десять лет на школьный спектакль. Мы смеялись, наши пальцы иногда соприкасались над фотографиями, и атмосфера была тёплой, почти домашней. А потом он замолчал. Я подняла глаза. Масаоми смотрел на меня — не так, как раньше. — Софи, — сказал он. — Я должен тебе кое-что сказать. — Я слушаю. Он отложил фотографии. Провёл ладонью по лицу — жест, который я уже знала: он так делал, когда волновался. — Я позвал тебя сегодня не просто так, — начал он. — Не только из-за фотографий. Я... я много думал. Последние недели. Особенно после того вечера, когда вы с Канаме... — он запнулся. — В общем, я много думал о тебе. И о том, что я чувствую. Сердце забилось чаще. Я молчала, боясь спугнуть момент. — Ты мне не безразлична, — сказал он. — Очень не безразлична. Ты умная, сильная, заботливая. Когда ты рядом, мне становится легче. С тобой я могу быть не старшим братом, не врачом — просто Масаоми. Он взял мою руку. — Ты красивая, — добавил он тише. — Очень красивая. Я, наверное, должен был сказать это раньше. — Почему не сказал? — спросила я одними губами. — Потому что боялся. — Он поднял на меня глаза. — Боялся, что если признаюсь себе, что ты мне нравишься, всё станет слишком сложно. — А сейчас? — Сейчас уже сложно. — Он слабо улыбнулся. — Но я устал бояться. Он наклонился ближе. Его свободная рука легла на мою щёку — осторожно, почти невесомо. Его лицо было совсем близко — я видела каждую ресницу, каждую морщинку в уголке глаза. — Можно? — спросил он шёпотом. Я кивнула. Он поцеловал меня. Его губы были тёплыми и мягкими, а поцелуй — осторожным, почти робким. Я ответила, и он тихо выдохнул мне в губы, притягивая ближе. Мы сидели на полу, среди разбросанных фотографий, и целовались, как подростки. За окном темнел сад. Где-то наверху хлопнула дверь. Но здесь, в этой комнате, были только мы вдвоём. Он отстранился первым. Его дыхание было частым, а в глазах — не только нежность. Смятение. — Софи, — сказал он. — Я должен договорить. — Договаривай. Он отпустил мою руку. Отодвинулся на несколько сантиметров. Провёл ладонью по лицу. — То, что я сказал — это правда. Ты мне нравишься. Но ты же понимаешь, что мы не можем быть вместе. — Почему? — спросила я, хотя уже знала ответ. — Потому что мы семья, — он посмотрел на меня, и в его глазах была боль. — Формально — да, мы не кровные родственники. Но для всего мира мы — брат и сестра. Родители только поженились. Если кто-то узнает... — Плевать на «кто-то узнает», — перебила я. — Мы живём в доме, где тринадцать братьев, и один из них ходит в платье. Кого волнуют условности? — Меня, — сказал он. — Меня волнуют. И это не единственная причина. Он замолчал. Я видела, как он борется с собой. — Эмма, — сказал он наконец. Имя повисло в воздухе. — Я не знаю, что я чувствую к ней, — продолжил он. — Это не то же самое, что к тебе. С тобой я чувствую... тепло, надёжность, взрослое, настоящее, а с Эммой... когда она рядом, я теряюсь. Она такая искренняя, такая светлая. Мне хочется её защищать. И я не понимаю, что это — просто братская забота или что-то другое. Он поднял на меня глаза — растерянные, честные, полные боли. — Я не могу предложить тебе половину, — сказал он. — Ты заслуживаешь целого. А я сейчас — расколот. Я не знаю, что чувствую. Я только начал разбираться в себе, и... мне нужно время. Я молчала. В груди что-то сжалось, но странно — не так больно, как я ожидала. Может быть, потому что он был честен. Потому что он не врал, не юлил, не придумывал оправданий. Он просто сказал правду. — Я понимаю, — сказала я. — Понимаешь? — Я вижу, что ты запутался. Что ты честный. Что тебе нужно время. — Я взяла его руку. — Я не требую, чтобы ты прямо сейчас выбрал. Я вообще ничего не требую. Просто знай: я здесь. И то, что ты сказал... для меня это важно. — Ты не злишься? — Нет, — я слабо улыбнулась. — Я тоже не всё про себя понимаю. Ты не один такой. Он выдохнул — долго, с облегчением, — и сжал мои пальцы. — Спасибо, — сказал он. Мы ещё немного посидели среди фотографий. Потом он вызвался сделать чай — по своему рецепту. Никаких обещаний, определённостей. Но он меня заметил, поцеловал и был честен. Иногда этого достаточно.

***

Я вышла из комнаты Масаоми с улыбкой. Сказала ему «я понимаю», сказала «тебе нужно время», сказала «спасибо за честность». Улыбнулась мягко по-взрослому. Закрыла за собой дверь — тихо, аккуратно, чтобы не потревожить. А потом я дошла до лестницы. И внутри что-то лопнуло. Я что ебнулась? Откуда такие идиотские мысли в моей голове?? «Ты честный»? Что было у меня в голове? Как я могла просто стерпеть это? Я не заплакала. Я разозлилась. Так, как не делала уже давно — с того самого раза, когда застукала Канаме с клиенткой. Только теперь злость была другого сорта. Она поднималась откуда-то из живота, заполняла грудь, сжимала горло. — Блять, — сказала я вслух в пустой лестничный пролёт. Целовать — мы первые. Обнимать — мы первые. «Ты мне не безразлична», «ты удивительная», «ты красивая», «с тобой я могу быть собой». Всё это — пожалуйста. Как только доходит до чего-то настоящего — «мы не можем», «формально мы семья», «мне нужно время», «я не знаю, что я чувствую к Эмме». К моей сестре. Которая просто существует — светлая, наивная, ничего не требующая, — и получает его взгляды просто так. Просто потому что она Эмма. А я — Софи. Та, которая всё решает и как видно еще и всё поймет. — Сука, — сказала я громче. Я спускалась по лестнице, и каждый шаг отдавался в голове эхом его слов. «Ты заслуживаешь целого». О, спасибо, Масаоми. Очень великодушно. Ты, значит, будешь сидеть и разбираться в себе — неделю, месяц, год, — а я буду ждать? Как верная собака? Как старшая сестра, которая всегда всё понимает? А Канаме? Вся эта херня с «потренироваться перед Масаоми»? Ради чего? Ради того, чтобы прийти к нему в комнату и услышать «я не знаю, что я чувствую к твоей сестре»? Я остановилась на середине лестницы и схватилась за перила. — Пидор, — сказала я тихо, но с чувством. Русский вырвался сам — в минуты крайнего раздражения я всегда переходила на родной. Это слово идеально описывало ситуацию. Оно было ёмким, точным и не нуждалось в переводе. — Столько стараний, — пробормотала я, снова шагая вниз. — Столько усилий. Платья, Канаме, храм, караоке, утро. Всё это — ради чего? Ради мужика, который целует, а потом говорит «подожди, я ещё не разобрался в своих чувствах»? Я дошла до первого этажа и остановилась у двери в гостиную. Оттуда слышались голоса — Ватару что-то рассказывал про школу, Уке гремел посудой. Я не хотела никого видеть. Особенно сейчас. Особенно в таком состоянии. — Тряпка, — добавила я вполголоса, сама не зная, к кому это относится — к Масаоми, к ситуации или ко мне самой. Я развернулась и пошла не в гостиную, а в свою комнату. Внутри всё клокотало. Не только злость, под ней, глубже, сидела едкая обида, как кислота. Меня опять не выбрали, просто отодвинули, сказали «ты классная, но давай потом». И ладно бы причина была во мне — нет, причина в Эмме. В моей собственной сестре, которую я люблю и которой никогда не желала зла. Но сейчас — вот прямо сейчас — я её почти ненавидела. И это было самое паршивое.

***

Я не могла больше сидеть в четырёх стенах. Тишина давила, злость всё ещё бурлила где-то под рёбрами, и мне нужно было выйти. Подальше от этого дома, от этих людей, от его слов, которые всё ещё крутились в голове: «Ты удивительная», «Я не знаю, что чувствую к Эмме», «Мне нужно время». Время. Какое красивое, удобное слово. Им можно прикрыть всё что угодно — трусость, нерешительность, нежелание брать на себя ответственность. «Мне нужно время» — и ты уже не мудак, который поцеловал одну сестру, думая о другой. Ты просто сложный человек с глубоким внутренним миром. Я накинула куртку, сунула ноги в кроссовки, схватила с тумбочки пачку сигарет — старую, ещё с тех времён, когда я курила на нервной почве перед сессией, — и вышла из комнаты. В коридоре было тихо. Из гостиной доносился приглушённый джаз — Луи опять включил свою пластинку, что-то медленное, с саксофоном. Я прошла мимо, не заглядывая. Возле кухни мелькнул силуэт Уке — он мыл посуду, в идеально выглаженной рубашке, как будто собрался в офис даже в десять вечера. Я проскочила мимо, пока он не заметил. На улице было прохладно. Ветер пах осенью — мокрой листвой, землёй и чем-то сладким, как перезрелые яблоки. Я застегнула куртку до подбородка и пошла в сторону парка, который находился в пяти минутах от особняка. Старый парк с огромными деревьями, прудом и скамейками, на которых никого не было в такое время. Идеальное место, чтобы злиться в одиночестве. Парк встретил меня тишиной. Фонари горели не все, и дорожка уходила в темноту, подсвеченная только луной. Я нашла свою любимую скамейку — у пруда, под старой ивой, чьи ветви свисали почти до земли, как занавес. Села, достала сигарету. Зажигалка щёлкнула. Огонёк вспыхнул и осветил мои пальцы. Я затянулась, и дым обжёг горло — я отвыкла, — но тут же принёс странное, горьковатое успокоение. — Ну и что теперь? — спросила я вслух. Пруд молчал. Луна отражалась в воде — бледная, равнодушная. Где-то каркнула ворона. Ветка ивы качнулась от ветра, и по воде пошла лёгкая рябь. Я курила и думала. Думала о том, сколько сил я вложила в этот дурацкий план. Платье с разрезом до пупа. Свидание с Канаме. Храм. Вдова Такахаси. Караоке. Та чёртова песня, которую я орала пьяная, глядя ему в глаза. Утро в комнате Канаме — то самое утро, когда я впервые за много лет смогла расслабиться. Всё это — ради чего? Ради того, чтобы Масаоми поцеловал меня и сказал: «Подожди, я ещё не разобрался в своих чувствах»? — Тряпка, — сказала я в темноту. Сигарета догорела. Я закурила вторую. Небо было ясным, звёздным, и я смотрела на него, пытаясь найти хоть какой-то ответ. Но звёзды, как и пруд, хранили молчание. Я не знала, сколько прошло времени. Может быть, полчаса. Может быть, час. Я выкурила три сигареты подряд — горло саднило, во рту был мерзкий привкус, — и уже собиралась идти домой, когда услышала шаги. Кто-то шёл по дорожке — не спеша, размеренно. Я подняла голову. Из темноты, со стороны храма, появился Канаме. Он был в своём обычном монашеском халате, с чётками на запястье, но выглядел уставшим — волосы растрёпаны, плечи чуть опущены. Видимо, возвращался с вечерней службы. Увидев меня, он остановился. — Софи? — Привет. Он подошёл ближе. В свете одинокого фонаря его лицо казалось бледным, а глаза — тёмными и серьёзными. — Ты куришь, — сказал он. Это был не вопрос. — Как видишь. — Ты же не куришь. — Сегодня праздник. Он помолчал. Потом сел рядом со мной на скамейку — не спрашивая разрешения, как будто имел на это право. — Дай одну, — сказал он. Я протянула ему пачку. Он взял сигарету, прикурил от моей зажигалки и затянулся. Выдохнул дым в звёздное небо. — Ты была у Масаоми, — сказал он. Тоже не вопрос. — Запомнил? — Конечно, только не вижу радости на твоем лице. Ты сидишь в парке в десять вечера, куришь и смотришь на воду с таким лицом, будто хочешь кого-то утопить. Это либо Масаоми, либо кто-то ещё, но я готов поставить на своего брата. — Ты выиграл. Он кивнул и снова затянулся. Мы сидели молча. Дым от двух сигарет смешивался в воздухе, поднимался к ветвям ивы и таял. Вода в пруду была чёрной и гладкой, как зеркало. — Расскажешь? — спросил он. Я помолчала. Потом всё-таки рассказала. Не в деталях — без «он поцеловал меня» и «он сказал, что я красивая», — но достаточно, чтобы он понял. Что Масаоми признался в чувствах, но тут же отступил, он сказал про Эмму и попросил время. Канаме слушал молча. Когда я закончила, не сказал «я же говорил». Не сказал «ну вот видишь». Просто сидел и смотрел на воду. — Я не знаю, злюсь ли я на него, — сказала я. — Или на себя. Или на Эмму, хотя она вообще ни при чём. Я просто... я устала. Я столько сделала, чтобы он меня заметил. А он заметил — и тут же сказал «подожди». — Масаоми такой, — тихо сказал Канаме. — Он хороший, добрый заботливый. Но когда дело касается собственных чувств — теряется. Так привык заботиться обо всех, что не умеет заботиться о себе. И уж тем более — выбирать что-то для себя. — Ты его защищаешь? — Нет, — он покачал головой. — Я просто объясняю. Ты имеешь право злиться. Я бы на твоём месте тоже злился. — Ты на моём месте? — я невесело усмехнулась. — Ты на моём месте просто нашёл бы другую женщину. У тебя их очередь. — Да, — согласился он. — Но ты не я. Ты не умеешь заменять людей. Я поглядела на него. В последнее время он стал другим со мной. — Зачем пошёл через парк? — спросила я. — Ты обычно ходишь другой дорогой. — Не знаю, — он пожал плечами. — Захотелось. Может, судьба. — Ты веришь в судьбу? — Я монах, — он улыбнулся краешком губ. — Мне положено. Я хмыкнула. Мы докурили. Он поднялся первым и протянул мне руку. — Пойдём домой. Холодно уже. Я взяла его руку. Пальцы были тёплыми, и он не отпустил мои, когда я встала. Так и держал — не навязчиво, не требуя. Мы пошли обратно через парк. Луна освещала дорожку. Где-то вдалеке лаяла собака. Ветви ивы качались от ветра. — Спасибо, — сказала я. — За что? — За то, что не сказал «я же говорил». — Я же говорил, — сказал он. — Просто не вслух. Я толкнула его плечом, он усмехнулся.