Castaway dreams

Оранжевый свет заполнил офис Изуку, тихий гул вентилятора над головой сопровождался шелестом бумаги. Мало-помалу учителю удавалось разобраться со своей работой. Задание, которое он дал своим сверкающим глазами ученикам, было простым: кто ваш любимый герой и почему? Изуку не был удивлён, когда обнаружил упоминания своих одноклассников — всё-таки они были потрясающими. Их достижения были перечислены печатными буквами, абзацы украшены восхищением и похвалами — он издавал смешок всякий раз, когда видел упоминания Динамита. Он суперсильный, но злой! С губ учителя сорвался удовлетворённый смех, улыбка расцвела на его лице. В груди разлилось тепло, приятное ощущение распространилось по всему телу, наполняя его красками, любовью, жизнью. «Они так его любят», — подумал Изуку, откладывая папку и погружаясь в свой телефон. Никаких звонков, никаких сообщений — радиотишина. Шум вентилятора неожиданно уступил место звону в ушах, и от наступившей тишины ему стало холодно. У него не было права чувствовать себя таким образом, так беззаботно улыбаться этим словам — он этого не заслуживает. В голове зарождалась отвратительная эмоция, от которой он не мог избавиться, как бы сильно ни убеждал себя. Зависть. Неправильно так себя чувствовать, чувствовать злобу из-за чужого успеха, но совести Изуку было всё равно. Его челюсть сжималась, чёрная масса давила на грудь по мере того, как он переваривал слова. Каждое достижение, каждая похвала, каждый чёртов абзац заставляли его чувствовать себя ещё хуже, чем раньше. Он был рад за них. Он и сейчас рад за них. Они живут свои жизни, живут своими мечтами, своим будущим. А Изуку чувствовал себя привязанным к этому столу, к этому стулу-… к этой жизни. Его конечности дрогнули в ожидании шанса снова начать действовать, почувствовать, как адреналин опустошает его тело, когда он разрывает себя на куски самым волнующим способом, который только мог себе представить. Тем не менее эти времена давно ушли. Внутри него оставалось мёртвое пламя, потушенное в момент, когда оно только собиралось превратиться в адский огонь. И он ничего не мог с этим поделать. Изуку знал, что это было неизбежно. Он знал, что этой мечте не суждено жить долго, что это цена, которую платит владелец «Один за всех». В юности он хватался за любую возможность отдать что-нибудь, старался быть бескорыстным и помогать тем, кому это было нужно. По скальпу Изуку пробежала пульсация, жгучее ощущение вонзило свои когти в его плоть. Спасти нуждающихся. Правда ли он спас кого-то? Если бы это было так, тогда, возможно, его бы тоже упомянули в этих работах, возможно, хотя бы в одном из абзацев говорилось бы о его существовании, и он бы не стёрся полностью с лица Земли. Может быть, он имел бы значение. Его щёки начали пульсировать. Он не мог думать таким образом, не мог позволить себе быть утянутым в бездонную яму отчаяния. Эти мысли не были полезными, эти слёзы не были исцеляющими. Стирая влагу со своих глаз, Изуку поспешно убрал задания со стола, быстро осознавая, что его глаза не собираются высыхать в ближайшее время. Боль была невыносимой — боль в груди, голове, щеке-… его руки будто были охвачены пламенем. Он чувствовал запах крови, запах горящей плоти и тошнотворный привкус металла. Его грудная клетка сжалась, он был неспособен двигаться, неспособен дышать. Отчаянный, царапающий, ненасытный гнев пожирал его существо, когда он кричал. Его ненависть, его ярость, то, как мир застыл, увидев его. Неподвижный. Холодный. Безжизненный. Из открытой раны хлынула багровая кровь, от которой Изуку затошнило. Пытаясь вырваться из своих мыслей, он вцепился в свои непослушные кудри и принялся оттягивать и дёргать их, пока боль не стала ощутимой. Пока боль не парализовала его, пока он не перестал чувствовать запах меди. Наконец он снова оказался в своём офисе, напротив стопки бумаг, которые нужно было проверить. Сердцебиение Изуку выровнялось, прохладный ветерок обдал его вспотевшую шею, и по спине пробежали мурашки. Ему нужно было собраться, разложить свои мысли по полочкам и снять напряжение в мышцах. Но он не мог. Как бы он ни тосковал по тем дням, полным адреналина, по бесконечному процветанию мечты, за которой он гнался, он также ненавидел это. Потому что, оглядываясь назад, он понимал: тогда он ещё не знал, каким запутанным может быть мир, он даже не подозревал, как ужасно быть героем. Как сильно ранит невозможность спасти кого-то, как сильно эта мысль может парализовать, разрушить. Его представление о героизме исказилось, стало реалистичным, перестало соответствовать той фанатичной идеологии, которую он держал поближе к сердцу. Он не был героем. Герой смог бы спасти каждого. Герой смог бы спасти людей с улыбкой. Герой не позволил бы никому умереть. Герой бы не облажался. Изуку не улыбался: в бою его зубы оскаливались, точно у дикого зверя. Глаза прищуривались, как у хищника, из груди доносилось рычание, брови хмурились, выражая ярость и ненависть во взгляде. Когда он вложил всю душу в обещание спасти Шигараки, внезапно перед ним предстала бездна, чистое небо и обломки. Из-за его небрежности, из-за его глупости, из-за того, что он не был начеку, — может быть, только может быть, — Каччан не лежал бы мёртвым на земле. Земля, пропитанная кровью, взгляд, потерявший всякий цвет, — это заставило мир Изуку остановиться. Если бы он только был быстрее, сильнее, был героем, этой ошибки никогда бы не случилось. У него не было никакого права чувствовать горечь, чувствовать такую ярость по отношению к своим одноклассникам за то, что они проживают жизни своей мечты. Они никогда прежде не убивали. Они не были убийцами. Они были героями — не то что он. Неважно, насколько сильно его успокаивали, неважно, сколько раз Каччан закатывал глаза и ругал Изуку, когда тот начинал извиняться во время своих приступов. Ничто из этого не имело значения, когда голос в голове полностью заглушал его самого. Даже если Кацуки был жив, мысль о том, что он был в ужасе, зная, что его ждёт смерть, и в то же время ожидая Изуку-.. преследуя его. Смерть была ужасающей, но Кацуки преодолел это и вернулся назад. Он был жив. Изуку был ужасно благодарен, но что-то осталось глубоко внутри. Эта тошнота, которую он чувствовал всякий раз, когда видел растянутую, светлую кожу посреди груди Кацуки — шрам, напоминавший Изуку о его ошибке. Она ютилось где-то в уголке его сознания, раскрываясь за долю секунды, как только он оставался наедине с собой. Конечно, он мог пойти на терапию. Он даже посетил пару сессий, принимал антидепрессанты — рутина и регулярность помогали ему. Последовательность, шаблон — что-то, за что Изуку мог бы зацепиться. Но он этого не сделал: после нескольких месяцев терапии он бросил её. По его мнению, прогресса не было. Перекапывать свои детские воспоминания, делиться своей травмой с каким-то незнакомцем и взваливать на него это бремя? Это ощущалось ещё хуже. Это было безнадёжно, потому что они не понимали сути проблемы. Они не были на поле боя. Они не бегали по улицам, опьянённые жаждой мести. Они не росли, будучи отверженными обществом. Изуку знал, что несправедливо обвинять в этом профессионалов, но в глубине души ему было всё равно. Они никогда не смогли бы понять. Только он мог понять это в полной мере — и этого было достаточно. Подобные моменты случались нередко: Изуку на миллисекунду отпускал себя, а затем реальность обрушивалась на него с гротескной скоростью. Его самоистязания, напоминания о неудачах, шрамы, покрывающие тело, — всё это было доказательством. Напоминания, говорил он себе, когда кончики его пальцев касались выступающих участков твёрдой ткани. Всё это было напоминанием. Напоминанием не быть беззаботным, относиться ко всему со всей серьёзностью. Изуку никогда не позволял мышцам своего тела расслабиться. Оно всегда было готово, невыносимо зудело от желания двинуться. И он не станет чесаться.

⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎✶︎✦︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎

Дни проходили бесцельно: Изуку всё ещё застрял в понедельнике, хотя была уже пятница. Усталость прилипла к его векам, когда на улице сгустились сумерки. Пошатываясь, учитель встал, схватил свой портфель и, волоча ноги, направился к выходу. Его охватила нерешительность, но не потому, что он хотел работать — нет, дело было в другом. — Чего ты, блять, ждёшь, Дэку? — Каччан закричал на всю улицу, скрестив руки на груди и нахмурившись. Изуку упёр взгляд в пол и заставил себя идти дальше, по направлению к его машине. — Извини, последнее время я совсем не думаю, — пробормотал Изуку себе под нос. Блондин издал смешок. — Когда ты вообще думал? Ответ был грубым, но он отвлёк Изуку от мыслей, и тот бросил на него злобный взгляд. Ленивая улыбка не сходила с лица Кацуки, когда он открыл пассажирскую дверь для Изуку. Тот запрыгнул внутрь и пристегнулся; тем временем Кацуки направился к водительскому месту. — Насколько бесячими эти сопляки были сегодня? Двигатель заурчал, и Изуку растаял на сиденье, пока грелки массировали его ноющую спину. — Немного раздражающими, но, думаю, за меня говорит недосып. — Могу поверить. На секунду подумал, что это Айзава. Кацуки сдерживал смех — его плечи подёргивались, словно он вот-вот взорвётся, если не выразит вслух своё удовольствие от поддразнивания Изуку. — Ха-ха, — зеленоволосый прикусил щёку, сдерживая улыбку, поёрзал на сиденье и уставился в окно. Уличные фонари освещали обзор; пейзаж размытыми цветами проплывал перед его глазами из-за скорости, на которой ехал Каччан. — Что-то случилось на патруле? — он перевёл взгляд с окна на Кацуки, внимательно изучая его лицо. Этот шрам. Тот, что тянулся по щеке — небольшой, но говорящий о многом. Это заставило Изуку осознать, что Каччан был другим — зрелым, взрослым. Он не был тем же парнем, который забирал его тетради и сжигал их дотла. Тем же парнем, который сказал ему спрыгнуть с крыши. Сейчас он был человеком, который катал его на машине, выпивал с ним, ужинал, оставался на ночь, когда воспоминания Изуку становились особенно невыносимыми. Эти изменения были резкими — даже в какой-то мере комичными для Изуку. Никогда в жизни он бы не поверил, что они с Каччаном будут так близки. Конечно, они ссорились друг с другом, но это не было чем-то серьёзным. Это было по-дружески, играючи, без злого умысла. После войны Изуку осознал кое-что: они были неотделимы друг от друга. Связаны навечно, неразлучны, прилипли, как жвачка, к подошвам ботинок друг друга. Куда бы Каччан ни пошёл, Изуку был рядом с ним — и наоборот. Изуку предполагал, что это будет длиться вечно, но вот они здесь. Им за двадцать, они бок о бок, и всё ещё привязаны друг к другу. Чёрт, может быть, эта привязанность даже сильнее, чем раньше. К своему стыду, Изуку полагался на компанию Кацуки — его присутствие успокаивало. Казалось неправильным обременять друга такими трудностями, даже если эти мысли оставались лишь в его голове. Он не стал бы об этом говорить, он позволил бы этому повиснуть в воздухе, потому что они оба знали, о чём именно идёт речь. Они пережили это вместе. Изуку не нужно было объясняться, потому что Кацуки и так всё понимал. И это, как ни странно, приносило облегчение. — Знаешь, лучше не спрашивай про мой день, если собираешься уйти в себя, Дэку, — из горла Кацуки вырвалось рычание, и желудок Изуку ухнул вниз. — И-извини, — зеленоволосый задохнулся от возмущения, его щёки залились краской. — Что у тебя на уме? Блять. Каччан всегда был слишком наблюдательным. Изуку прикусил губу, избегая его взгляда и полностью отворачиваясь к окну. Тишины, заполнившей собой всё пространство машины, было достаточно, чтобы Кацуки напрягся. Многое оставалось несказанным, но, чтобы понять, не нужны были слова. — Моё барахло всё ещё у тебя, да, ботаник? Изуку соскользнул в кресле. — Это настолько очевидно? Кацуки издал смешок. — Да. Пиздец как очевидно. Он ухмыльнулся, его алый взгляд остановился на зелёном. Зеленоволосый почувствовал, как его живот скрутило, и, избегая взгляда Кацуки, спрятал голову в воротнике блейзера. — Извини, что заставляю тебя делать это. Я-… — прежде чем Изуку успел жалобно промямлить что-то ещё, Кацуки оборвал его на полуслове рычанием. — Прекрати это дерьмо. Я делаю это потому, что хочу, а не потому, что чувствую себя обязанным. Изуку неохотно сжал губы в тонкую полоску. В голосе Кацуки не было злобы — только строгая уверенность. И всё же это осталось без внимания. — Конечно.