Castaway dreams

Получать заботу от кого-то было для Изуку в новинку. Всю его жизнь, начиная с самых ранних воспоминаний, он не скрывал своих чувств. Он давал слезам стекать по щекам реками; он протягивал свои руки к каждому, кто в этом нуждался. Возможно, такое его поведение было спровоцировано тем, как сильно он обожал Всемогущего; возможно, это было с ним всегда. Изуку старался не думать об этом слишком много. С его точки зрения, это была его вторая натура. Тем не менее, иметь рядом чью-то протянутую руку, принимать чужую помощь… это было для него редкостью. Он и сам прекрасно знал, что лицемер. И всё же его тело буквально физически отшатывалось от одной мысли о том, что он нуждается в ком-то, на кого можно положиться, нуждается в чьем-то плече, в которое можно выплакаться. Это ему не подходило; разум отказывался даже представлять такое. Именно он должен быть полезен, именно он должен помогать. Даже если его мозг не был настроен на это, его тело самостоятельно примет решение. Его тело само двинется, хочет он этого или нет. Этот инстинкт, сама суть его личности — вот что привело к тому, кем он является сейчас. Изуку прислонился лбом к холодному стеклу, наблюдая за мелькающими автомобилями, пока Кацуки аккуратно вел машину. Тишина комфортно заполнила пространство между ними, её нарушали только жужжание двигателя и редкие щелчки переключателя передач, издаваемые Каччаном. Изуку не мог не улыбнуться, наблюдая за ним боковым зрением. Во времена, когда у него еще был Один За Всех, он представлял все причуды как инструменты. Для включения «переключения передач» он воображал, как ведет машину, меняя передачи. Для Изуку это было в некотором роде ностальгически. Горько, но ностальгически. Он проглотил ком, подступивший к горлу, поерзал на пассажирском сидении и оторвал лоб от стекла. — Ты голоден? — алые глаза переключили внимание с дороги на него. Изуку смущенно улыбнулся, на щеках проступил румянец, а пальцы принялись теребить запонки. — Умираю с голоду, но дома есть еда, которую можно разогреть, — сказал он со смешком. Кацуки нахмурился, прежде чем включить сигнал. — Я спрашивал тебя не об этом, Дэку. Я спросил, голоден ты или нет, — блондин спокойно и непринужденно склонился над рулем, используя неподвижно лежащую руку, чтобы повернуть его. Изуку нахмурил брови в легком замешательстве. Спустя несколько секунд мозг мужчины с изумрудными волосами наконец сложил все кусочки пазла. Каждое движение на дороге, каждое изменение направления — Изуку точно знал, куда они едут. Маленький семейный ресторанчик в центре Японии, который они с Каччаном часто посещали из-за их кацудона. Всякий раз, когда у Изуку были свободные деньги, он отправлял Каччану свои координаты, и меньше чем через час они ужинали вместе. Смеялись, препирались, спорили друг с другом по всяким пустякам, и всё это время ели, наполняя желудки. Такие моменты — моменты покоя, моменты с Каччаном — были дороги Изуку. Это были дни, которые он прокручивал в голове, когда времена становились почти невыносимыми. Когда его мысли были слишком громкими, напоминая о том дне, его собственная память заставляла его думать, что Каччан так никогда и не поднялся на ноги. Что он остался там, неподвижный, холодный. Один, губы в крови, на лице странное выражение полного смирения. И это была вина Изуку. Теперь у него были подобные моменты, чтобы противостоять фальшивым воспоминаниям. Каччан вел машину, нахмурив брови и прищурив рубиновые глаза. Время от времени он ругался, когда кто-нибудь подрезал его на шоссе, но всё это успокаивало Изуку. Как только они подъехали к ресторану, Изуку отстегнул ремень безопасности и полез в карман за бумажником с надписью «Всемогущий». — Мы заходим внутрь, Каччан? Кацуки запер дверь Изуку, пресекая его попытки выйти из машины. — Каччан-… открой дверь. — Изуку аккуратно дернул за ручку, стараясь ничего не сломать в машине Каччана, которая была его гордостью и радостью. Открыв дверь, Кацуки перекинул ноги через неё, захлопнул её и нажал кнопку блокировки от детей. Все, что мог сделать бывший герой, — это в замешательстве уставиться на своего друга, но он тут же увидел, как рука блондина поднялась, чтобы помахать кошельком. — Я плачу, задрот. — голос Кацуки сумел просочиться через стекло. Изуку бросил на него раздражённый взгляд и потянулся к водительскому сиденью, пытаясь открыть замок. Смех сорвался с губ Кацуки, он развернулся на носках и зашёл в ресторанчик. Изуку надулся. Каччану стоит быть благодарным за то, что Изуку ценит чужое имущество, иначе он бы уже давно вылез из машины. Постукивая пальцами по краю своего сиденья, Изуку в ожидании прикусил губу. Наконец, спустя примерно пятнадцать минут, Каччан вернулся с едой, открыл дверь и положил пакеты на заднее сиденье. — Это ребячество, Каччан, — заметил он сурово, с некоторой язвительностью. Его зеленые глаза горели раздражением, но в ответ он услышал лишь фырканье от другого мужчины. — И? Что ты сделаешь, Дэку? — Кацуки злорадно ухмыльнулся и расхохотался, заводя машину. Изуку фыркнул. — Ты просто невыносим. — Он не мог перестать ухмыляться, как бы сильно не кусал щеки. В отместку и чтобы скрыть удовольствие, Изуку перегнулся через отделение для рук, чтобы достать контейнеры с едой. Его желудок больше не мог этого вынести, а тишина в машине помогала понять, что он умирает с голоду. Тем не менее… Кацуки был суров, он схватил Изуку за пиджак и оттащил его назад, как собаку. Разочарованный стон вырвался из груди учителя. — Ты не будешь есть в моей блядской машине, ты ужасно неряшливый, когда ешь, сранный ботан. — Каччан зарычал в ответ, хватка была мёртвой. Он швырнул Изуку обратно на сиденье; младший мужчина ударился об обивку сиденья с комичным «ух». — А ты постоянно болтаешь, пока ешь, и скрежещешь зубами, как какая-нибудь лама! — возразил Изуку, приоткрыв рот и смачно причмокива, — Вот так! Кацуки в ярости обернулся, его челюсть отвисла от наглости этого ботаника: — Ха!? Изуку расхохотался, его веснушчатые щеки растянулись в заразительной улыбке: — Что? Это правда. — говорил он между утробным смехом, слегка покачиваясь из стороны в сторону, пока Кацуки вел машину. — Хочешь пройтись!? — блондин закричал в ярости. Изуку продолжал смеяться, пока слёзы не выступили в уголках глаз. В его груди не осталось воздуха, и чем больше он смеялся, тем труднее было дышать. Он прокрутил в голове картинку: Каччан, жующий еду, затем лама; они стоят рядом, и он чуть не обмочился от смеха. Кацуки выругался себе под нос, крепко вцепившись в руль, но это не остановило Изуку от приступа смеха; напротив, он только провоцировал его. Уши Каччана покраснели, пучки светлых волос не могли скрыть смущение. — Каччан что, смущается? — Изуку тяжело дышал, пытаясь набрать воздух в легкие. — Я разобью эту блядскую машину, Дэку. Кацуки стиснул зубы, желваки на его челюсти напряглись. — Ладно, ладно. Я перестану. — вдохнув, Изуку обернулся к окну. Наступила тишина… но ему ещё было что добавить. — …Ллама, — усмехнулся он себе под нос. — Я ТЕБЯ УБЬЮ. ⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎✶︎✦︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎ К моменту, как они приехали в квартиру Изуку, звезды и созвездия уже украсили ночное небо. Младший мужчина вытащил ключи из кармана, его друг нетерпеливо цокнул, когда он повернул ключ в замочной скважине. Прежде чем Кацуки успел двинуться вперед, Изуку уперся ладонью в дверь квартиры и оглянулся. — Я не ждал гостей… так что там может быть немного грязно. Каччан лишь кивнул в ответ. Снимая обувь в генкане*, Изуку мысленно приготовился к нотациям блондина. — Может, мне переехать в соседнюю квартиру или ещё что? — голос Кацуки был грубым, но в нём не было намерения задеть по-настоящему. Слова застряли в горле Изуку, и с губ сорвался только хрип, когда он отступил в сторону, освобождая место в узком коридоре. — Нет-… Нет, я могу сам о себе позаботиться, Каччан. Ты гость-… — Ты дерьмово о себе заботишься, Дэку. Эти слова задели его за живое. Эти слова причинили боль. Изуку знал, что у Каччана не было намерения его ранить — потому что он видел, как тот смотрит, видел взгляд, полный разочарования. Всё, что учитель мог сделать, — это опустить голову. Сигареты. Лаунж-зона была завалена мусором, одеждой — это было унизительно. Курение, привычка, которую он приобрёл, чтобы справляться со стрессом. Каччан читал ему нотации, по-настоящему раздражаясь, когда от одежды Изуку исходил запах табака. — Кажется, я говорил тебе бросить, — голос Кацуки был низким, он прожигал взглядом ту сломленную личность Изуку. У него перехватило дыхание. Каччан ничего не сказал про бардак. — Как ты собираешься быть героем с прокуренными лёгкими? Не говоря уже о запахе сигарет, — блондин продолжил, разбирая мусор в зоне отдыха. У Изуку сперло дыхание, горячий стыд разлился по венам. Каччан не понимал, почему он курит, и Изуку скорее умрет, чем скажет ему. Конечно, курение помогало бороться со стрессом, но не никотин, нет. Запах дыма, больно ударявший в ноздри, напоминал ему о Каччане. Каждый раз, когда его лёгкие наполнялись до предела, когда прохладный выдох и оставшееся после него жжение выходили из груди — всё это того стоило. Это приносило облегчение, это доставляло комфорт, его мысли останавливались, и блаженная пустота затуманивала разум. Это чувство было почти точной копией того, что он испытывал, когда Каччан был рядом. Мысли не роились у него в голове. Каччан втянул бы его в разговор ещё до того, как это могло произойти. Каччан был константой в его жизни с самого её начала. Преодолевая боль, проявляя храбрость, он был движущей силой-… а теперь ещё и тем, кто приносил утешение. Изуку был благодарен за своих друзей, честно, он верил, что не заслуживает того, чтобы Каччан тратил на него своё время. Изуку не знал, что Кацуки сделает всё, что потребуется, чтобы выкроить для него время. Что угодно. Даже умрёт. — Курение портит твои десны, Дэку. Не проёбывай свою улыбку, — проворчал Каччан, заходя в маленькую кухоньку и хватая пакет с мусором. Изуку в ответ прикусил язык. Возможно, он преуменьшил масштаб беспорядка: старые порванные пакеты из-под еды на вынос, разбросанная по всей квартире одежда — это было унизительно. Всё это чуть не довело его до слёз; желание плакать отзывалось болью в груди. Блять. Каччан был прав. У него дерьмово получается заботиться о себе. Возможно, он не обращал внимания на то, как далеко всё зашло. Возможно, причина, по которой Каччан поморщился, когда сел к нему в машину, заключалась в том, что в последнее время у него были проблемы с гигиеной. Единственная причина, почему он вставал с кровати, — его студенты. Он не мог бросить будущее поколение героев на произвол судьбы. Даже если его мотивация становилась всё меньше и меньше с каждым днём, даже если он не мог смотреть на своё отражение, видеть свою кожу, думать о том, что он обнажён, уязвим, и видеть повреждения, недостатки призрака в своих венах… …он не мог подвести кого-то другого. — Кач-… — Начинай раскладывать еду, Дэку. Это был приказ, в нём чувствовалась угроза. И снова губы Изуку сжались в тонкую полоску, ярость в глазах оставалась спрятанной глубоко внутри, как бы сильно ему ни хотелось кричать. У него не было шанса победить Каччана, не было возможности спасти свою гордость. Этот человек знал его вдоль и поперёк — любая попытка изолироваться была тщетной. Они были вместе целую вечность, они были неразлучны, даже если Изуку это не нравилось. Поэтому он прошёл на кухню с пакетами из ресторанчика в руках, достал упаковку кацудона и разделил её на равные порции. Кацуки зашёл на кухню и заглянул Изуку через плечо, а тот повернул голову к блондину. — Что? — его голос был низким, ненамеренно напряжённым, на грани срыва. — Положи себе побольше, твой живот урчал без остановки по пути сюда, — ещё один приказ, и Изуку беспрекословно подчиняется. Кацуки собрал весь оставшийся мусор, вынес его за пределы комплекса и вернулся, чтобы вымыть руки. После слишком долгого молчания в квартире воцарилась тишина. Эта тишина была неуютной, удушающей. Изуку чувствовал, как его грудь сдавливает груз, ком становилсья всё больше и больше. Ему нужно было сказать хоть что-то. Чувство вины за то, что он вынудил своего гостя убираться в его квартире, даже если его мнения не спрашивали, разъедало его изнутри. Съедало его заживо. Стыд, сожаление, смущение, которые, несомненно, не дадут Изуку спать по ночам. — Спасибо, Каччан. За всё. — его голос был тихим, кротким. — Не будь таким мягким со мной, Дэку, — на этот раз в словах Кацуки не было остроты, и это заставило Изуку улыбнуться. Кивнув, двое мужчин направились в лаунж-зону Изуку и сели по разным сторонам друг от друга. Атмосфера была пропитана тревогой. Единственным звуком было то, как они поглощали свой ужин — Каччан, однако, был тише. Возможно, комментарии Изуку заставили его смутиться. Возможно, Изуку слишком много думал, он не мог сказать наверняка. Они синхронно потянулись к пульту. Кацуки с хмурым видом отдернул руку от Изуку. — Включи что-нибудь, здесь чертовски тихо. — Точно, извини, — Изуку запнулся, включая телевизор и просматривая каталог. Потирая подбородок большим пальцем, он зачитывал вслух названия каналов. Его взгляд остановился на повторе старой серии какого-то сериала. Волна ностальгии захлестнула Изуку, сердце забилось быстрее, и он улыбнулся от уха до уха. — Каччан, ты помнишь это шоу? — его тон стал легче, прежняя резкость сменилась детским весельем. Хмурый взгляд блондина сменился усмешкой. — Конечно, помню, задрот. Я тот, кто посвятил в это твою маленькую задницу, — Кацуки издал грубый смешок, и Изуку ненадолго присоединился к нему. Когда они были детьми, Кацуки был настоящим говнюком — это было очевидно. Изуку, невинный ребёнок, не понимал «зрелых» шуток, но это шоу… для них оно было самым любимым. — Чёрт, я помню, как сильно Ма на меня злилась, постоянно говорила, что я развращаю тебя, — Кацуки с лёгкой нежностью вздохнул, слегка шлёпнув Изуку по руке тыльной стороной ладони и фыркнув. — Она бы с ума сошла, если бы узнала, что всё было наоборот. — Каччан… я не был настолько ужасен, — зелёноволосый мужчина отчаянно защищался, глядя в красные глаза. — Да, конечно. Расскажи это своей истории браузера. — КАЧЧАН! Челюсть Изуку отвисла, глаза чуть не вылезли из орбит, краска разлилась по щекам и подчеркнула верхушки, делая их более заметными. Глаза Кацуки сузились, когда он вглядывался в мужчину перед собой, как будто мог видеть его насквозь. Он цокнул языком, его ухмылка стала острой. — Ты не отрицаешь, — промурлыкал блондин, наклоняясь на пару сантиметров ближе, чем раньше. Изуку с трудом сглотнул. Внезапно у него разыгрался зверский аппетит, и он отправил в рот всю тарелку, только чтобы избежать разговора. После мучительного сухого глотка он дрожащими руками поставил тарелку на стол. Щёки пылали, брови сошлись на переносице, когда он бросил на Кацуки свирепый взгляд. — Ты был ничуть не лучше, Каччан, — голос Изуку понизился, в горле что-то клокотало. Внезапно они поменялись местами: теперь лицо Кацуки пылало красным, а его челюсть отвисла. Он дернул головой в сторону, скрестил руки на груди и изобразил притворную ярость. Изуку торжественно улыбнулся. — Заткнись, чертов задрот, — это всё, что Кацуки смог выдавить из себя. Раздражение охватило его целиком, он оскалился. — Хватит так на меня пялиться, жуть берёт, — процедил он, показывая острые клыки. В ответ Изуку лишь мягко улыбнулся. Почему-то это было даже хуже. Было тяжело дышать, тяжело говорить. Сердце Кацуки стучало у него в ушах, а Изуку не замечал этого, не замечал, как сильно он влияет на Каччана. Изуку поднялся, волосы на коже Кацуки встали дыбом, его дыхание участилось, когда зелёноволосый мужчина протянул к нему руку. — Ты уже закончил есть, Каччан? — его голос снова стал мягким, каждое слово было переполнено заботой и вниманием. Этот тон, этот голос-… раньше раздражали Кацуки, заставляли его выпускать когти, чтобы защитить себя-… а теперь? Этот голос заставлял его плавиться. Этот тон, эта забота — всё вместе вызывало у него озноб, но в лучшем смысле. Тем не менее, он отказывался показывать это. — Да, в горле пересохло, у тебя есть что-нибудь выпить? — он хмыкнул. Изуку взял миску с кацудоном и пошёл на кухню. — У меня есть немного саке… тебя устроит? — Надеюсь, это не то убогое дерьмо, Дэку, — кричит он из другой комнаты. В ответ раздаётся нервный смешок, когда Изуку достаёт бутылку из холодильника. — Холодный или тёплый? — спросил он, роясь в шкафчиках в поиске стаканов. — Холодный неплохой, — хрипло ответил блондин. Получив ответ, Изуку схватил два кирико** и направился обратно к своему взрывоопасному другу. Изуку откупорил бутылку, Кацуки закатил глаза и выхватил её из его рук. Тот вскрикнул от удивления: — Каччан… подожди! До того как он успел сказать хоть слово, Каччан глотнул залпом, сразу же оторвался от бутылки и закашлялся, скривившись от отвращения. Уставившись на этикетку, он только и смог, что зарычать. Onecup. Слюна наполнила рот, горло обжигало, а в желудке нарастало жжение. — Конечно, чёрт возьми, у тебя именно этот вид, ты должно быть мазохист, раз наслаждаешься этим дерьмом, — Катсуки вытер рот тыльной стороной мозолистой ладони, морщась от горечи саке. Изуку нахмурился и сжал губы, выхватывая бутылку из рук собеседника. — Если я хочу напиться, то я напьюсь, — твёрдо ответил он, хихикнув. Кацуки застонал: — Да, но, блять… пусть это хотя бы будет приятно. Изуку закатил глаза и без усилий перехватил бутылку. Он не поморщился, даже не вздрогнул — просто оторвал губы от горлышка и поставил её на стол. — Это не настолько плохо, Каччан. И снова у Кацуки отвисла челюсть. У него было ощущение, словно по всему телу разливается огонь, а этот задрот выпил это, как воду. Более того, он даже не вытер оставшуюся на горлышке слюну. Его мозг будто поджарили, он чувствовал себя глупым. Глупым, потому что он, будучи взрослым человеком, так возбудился. Взрослый мужик, а вот он, с головой, несущейся со скоростью тысячи миль в час из-за косвенного поцелуя, которого этот задрот даже не заметил. Возможно, он всё-таки заметил; возможно, ему доставляло удовольствие играть с Кацуки — а возможно, это была лишь его нарастающая паранойя. Все, что он знал, — это то, что не может думать, не может даже двинуться, чтобы температура его тела не поднималась, он стер пот со своих ладоней о свои чёрные штаны. Это было слишком горячо, его нервная система горит. — Дэку, — он хрипло выдыхает, и зелёноволосый мужчина поворачивается к нему, открывая своё веснушчатое лицо. — Да, Каччан? Блондин лишился дара речи. Лишь жалкое мычание в знак согласия — и тело уже сорвалось с места, без единого слова направляясь к балкону. Изуку быстро последовал за ним, инстинктивно, даже не замечая войну, которая разразилась в голове Кацуки. — Что-то не так, Каччан? — он склонил голову. Блондин избегал взгляда, открывая дверь; холодный ночной воздух успокаивал его нервы. — Ничего, Дэку. Просто в твоей квартире пиздец, как жарко. Кацуки вышел на балкон. Волна мурашек прокатилась вверх по его спине из-за смены температуры. Изуку устроился рядом, забирая бутылку из рук Кацуки, решив, что тот больше не захочет её пить. И снова бок о бок. Кацуки шёл впереди, а Изуку следовал за ним, как и всю жизнь, следовал по пятам. Их отношения изменились настолько кардинально, что голова Изуку становилась ватной. Раньше это обращение было оскорблением, способом унизить его. А теперь Каччан произнёс его с таким обожанием, что у него ломался мозг. Он не мог понять своего друга, а если бы понимал — их отношения наладились бы гораздо раньше. Этот вопрос снова и снова всплывал в его голове, в месяцы после войны, после того как он позволил называть себя по имени — Изуку. Однако, когда последний уголёк покинул его тело, что-то изменилось. Вместо «Изуку» теперь он говорил «Дэку», но это не было проявлением ненависти, всё было наоборот — тон кардинально отличался. — Эй, Каччан? Изуку нарушил тишину, воцарившуюся между ними. Дыхание Кацуки участилось, когда он повернулся к нему лицом. В его рубиновых глазах вспыхнул нехарактерно нежный огонек. Ком появился в горле Изуку. Он сглотнул горькую от саке слюну, пытаясь затолкать его обратно в грудь — так он хотя бы мог говорить. Сделав отрывистый вдох, он посмотрел ему в глаза. — Почему ты снова стал называть меня Дэку? Тишина. Гнетущая, давящая тишина. Взгляд Каччана не напрягся в попытке защититься. Он не выставил щиты, не отгородился от Изуку — но ответил молчанием. Пытаясь сохранить лицо, Изуку запнулся: — Я-я знаю, что это не злонамеренно. Мне просто любопытно, вот и всё. Ты не обязан отвечать… — Это твоё геройское имя, — Кацуки мягко усмехнулся. Его голос был спокойным, умиротворяющим. Никакой остроты, никакого скрежета — мягко. Воздух будто выбили из лёгких Изуку. Он потерял дар речи, его мозг отказывался функционировать. Герой. От этого слова к горлу подкатила желчь. — Качч-… — Не надо, — острота снова появилася в голосе Кацуки. — Давай без этого дерьма. Ты спас всю Японию, вообще весь мир. Ты остановил Шигараки. Ты герой — с причудой или без. Изуку чувствовал себя так, будто его снова и снова пронзали ножом. Он не мог ответить, не мог подобрать слов. Открыв рот, чтобы что-то сказать, он лишь услышал, как перехватило его дыхание. — И, между прочим, я дал тебе это имя, — Кацуки пожал плечами, переводя взгляд на безмятежный вид города, на ночную жизнь, бурлящую замысловатыми красками, живую. Изуку тоже посмотрел вперёд — мимо города, мимо ночного неба, куда-то совсем в другое место. Он сжал бутылку сильнее. Грудь ощущалась как клетка, сердце билось о рёбра. Он не мог дышать. Желчь застряла в горле, холодный пот стекал по лбу, когда он встряхивал бутылку в руках. Каччан не знал, что происходило в его голове. Не знал всех его деталей эмоционального потрясения. Изуку поёжился, услышав слова Кацуки — какими бы искренними они ни были. В глубине души термин «герой» ощущался как оскорбление для тех, кто был до него. Это они были героями. Каччан был героем. Но Изуку? Нет, он не был. Герой ни о чём не жалеет. Герой не проигрывает. Герой не эгоистичен. А Изуку был всем этим. Полумесяцы ногтей впились в ладонь. Во рту пересохло, хотелось смочить горло. Отпивая саке, он поморщился — будто пробовал его впервые. Жжение только усилило позыв вырвать. Но он должен был это сказать. Должен был доказать Каччану, что он не герой. — Могу я признаться кое в чём, Каччан? Воздух застыл. Кацуки не реагировал. После слишком долгой паузы: — Дерзай, — в его голосе слышалась дрожь. Часть Изуку отчаянно хотела, чтобы Кацуки промолчал. Чтобы дал ему время собраться с мыслями, которые метались в голове. — Иногда… я жалею об этом, — взяв себя в руки, Изуку свесил голову через перила, глядя на город внизу. Стыд. Всепоглощающий стыд. Блондин нахмурился и склонил голову набок, чтобы лучше слышать. — Сожалеешь о чём? Изуку прикусил губу. Каждый шрам на его теле отозвался жгучей болью. — О п-передаче «Один за всех». Он не мог дышать, но губы двигались сами. — Я… это было мгновенное решение. Я сделал это по собственной воле. — Да, я помню. Ты говорил мне об этом, — ответил Кацуки приглушённым шёпотом. — Но…— слёзы потекли сами собой. Влажный всхлип насторожил Кацуки. — Блять…— его голос прорывался сквозь всхлипы: — Я-я жалею об этом. Я ужасно жалею. Изуку поперхнулся и наугад вытер слёзы рукавом. Кацуки повернул голову, чтобы посмотреть на него, протянул руку к Изуку, но увидел только, как тот отпрянул.  — Э-эти мысли появляются только в самые тёмные моменты, — в дрожащем голосе звучала паника. — Я не спас его. Я ничего не сделал. Он рухнул прямо на глазах у Кацуки, издав такой первобытный вопль, что страх сковал тело блондина. — В какой-то степени… я хотел убить его, Каччан. За то, что он ранил тебя. Стыд. Алый, горячий стыд вновь пронзил Изуку словно нож со всех сторон. Свернувшись калачиком, он сокрушался и рыдал, размазывая сопли и слюни по рукам. Кацуки просто продолжал смотреть на него. — П-потом я у-увидел внутри него, через что он прошёл…— еще один вздох, еще один всхлип, Изуку не мог дышать. — Я-я убийца. Хотел бы я п-понять это раньше. Хотел б-бы я не з-запихивать его под купол. Хотел бы… я-я просто хотел бы увидеть в нём человека, п-прежде чем нанести последний удар. Он рухнул на перила. Костяшки пальцев побелели. Бутылка выпала из рук и с лязгом ударилась об асфальт под ногами. Безутешные рыдания, сдавленные стоны, вырывающиеся из его груди. Рот судорожно сжимается, будто в наморднике. Приглушённые хныканья со скрипом рвутся из горла — и твёрдая рука на плече заставляет его вздрогнуть. — Ты не можешь спасти всех, Дэку. Это должно было утешить. Но по взгляду Изуку было ясно — слова лишь провернули нож. — Всемогущий делал это сорок лет. Ты думаешь, он спас каждого? — Кацуки сильнее сжал руку на плече Изуку, каждый палец разминал напряженную мышцу, которая дрожала под его прикосновениями, — Правильный ответ — нет. Я уверен, что он чувствовал себя так же. Изуку отказывался смотреть. — Конечно, ты скучаешь по «Один за всех». Эта сила была охренительной. — Кацуки улыбнулся — но Изуку остался каменно холодным. Его слова не тронули Изуку, лишь заставили кожу Каччана покрыться инеем. — Помнишь, как ты сломал гору пополам? Или как надрал мне зад в нашу первую битву? — Ему нужно было достучаться до Изуку, даже если это вскроет воспоминания, которые ему не сильно нравились — особенно второе. Но это было бесполезно. На лице Изуку было написано поражение. — Я думаю, что-то покинуло меня, когда потух последний уголёк, — его голос был хриплым, болезненно напряжённым, будто он сдерживал очередной крик. Кацуки почувствовал мурашки, бегущие по его коже, его брови нахмурились. Разум Изуку заблокировал все попытки блондина успокоить его, прикосновение осталось незамеченным, каждое слово пошло мимо его ушей. Он был непреклонен, так убежден, что любое другое мнение, даже если оно исходило от человека, которым он восхищается, ничего не значило. Единственное, чего, как знал Изуку, ему не хватало — это упрямства, но он редко использовал его в своих интересах. Это только ломало его, причиняло долгую ноющую боль. — Я чувствую себя потерянным. Это был едва слышимый шёпот, но для Кацуки он прозвучал как крик. Слезы обжигали глаза Изуку, его плечи тряслись: — Будто что-то утрачено… Его голос дрожал, словно у зверя, пытающегося выбраться из ловушки. Что-то вырывалось из его горла, что-то отвратительное. Если бы черный хлыст все еще был здесь, это наверняка выдало бы его. По рукам Изуку пробежала дрожь, каждый его шрам запульсировал, словно черный хлыст натягивал каждое сухожилие, заставляя его двигаться. Это непоколебимое упорство, этот напор, первобытный, но расчетливый. Его решимость была непоколебима, несмотря на все трудности, несмотря на то, что он потерял руки и плавал в собственной крови. Это, эта сущность его существа исчезла... потому что он сдался. Он не мог сказать куда точно она делась, все, что он знал, это то, что она угасла вместе с «Один За Всех». Дикий вой вырвался из горла Изуку, тело Кацуки заледенело, когда он услышал лишь сдавленные рыдания. — И-Изуку… Сломленный, разрушенный. Он вырос, чтобы уважать и поддерживать человека, обломки которого сейчас были перед ним. — Я так по этому скучаю, — Изуку напряг шею, чтобы вдохнуть, его потрескавшиеся губы горели от влаги. Хрипы, болезненные хрипы, которые не справлялись со своей задачей, не приносили воздуха в сжимающиеся легкие Изуку. В его ушах звенело, в его голове прокручивалось все произошедшее. Каждое сожаление, каждое поспешное решение, все, что привело его к тому, что есть сейчас. И, блять, он скучал по всему. Он скучал по свободе, по адреналину, по волнению. Он скучал по его соперничеству с Качанном, по тому, как они спар-… по тому сражению, которое изменило траекторию их отношений навсегда. До того как Изуку смог профильтровать свою речь, его рот открылся: — Я скучаю по ощущению жизни, я скучаю по-…сука, я так устал. Так устал, каждый день повторяется, — он говорил так быстро, что Кацуки не поспевал за ним, каждое слово сопровождалось прерывистым дыханием-… у него гипервентиляция. Его вот-вот вырвет, в горле пересохло, когда он задыхается, кашляет, давится-… бьется в конвульсиях, и все, что может заставить себя сделать Кацуки, это сжать его плечо. Потому что. На самом деле, что он мог сделать? Заверения были отвергнуты, Изуку не слушал его. Его действия часто получали признание, но это не меняло мировоззрения Изуку. Задрот был упрям, полностью уверен, что сможет справиться с этим самостоятельно. Но в тот момент Изуку доказал, что Кацуки ошибался, обхватив его руками и крепко прижав к себе. Объятия. Весь его мир замер. Они не делали этого, у них не было таких интимных отношений. Но это ощущалось так правильно, у него возникло чувство, будто их тела были созданы, чтобы соприкасаться, созданы, чтобы соединяться. Чтобы стать одним целым. — Каччан, — приглушенный голос хрипит у него за плечом, и Кацуки чувствует, как его рубашка пропитывается влагой от слез Изуку. — Прости, что позволил тебе умереть. Кацуки давиться воздухом, это едва уловимо, Изуку не замечает этого из-за собственных рыданий. Он обнимает крепче, прижимаясь грудь к груди, чувствуя тепло тела Каччана через слои одежды. Обводя контуры его фигуры, касаясь мягкой плоти, скрюченными, покрытыми шрамами пальцами. Всхлипы Изуку медленно превращаются в беззвучные слезы. Сердце Кацуки пылало, дыхание сбивалось от прикосновений. Эти объятия, запах Изуку, который ощущался из-за их близости. Единственный раз, когда они были так близко-…только во время спаррингов, когда они прижимали друг друга к полу, но это было не так, по-другому. Это было грубо, эмоционально и не отфильтровано. И, к собственному стыду, Кацуки это любил. Зуд усиливался в кончиках пальцев, сердце блондина учащенно билось, когда его легкое, как перышко, прикосновение коснулось спины Изуку. Касаясь его так нежно, что он даже не замечает, как слезы останавливаются. Изуку утыкается носом в рубашку Кацуки, его руки уверенно гладят его мускулистую спину. Он молча изучал его, поглаживая пальцами его лопатки, затем спускаясь к его когда-то невредимой руке. Кацуки с трудом сглатывает, не зная, что ему следует делать. Осторожные руки нерешительно поднимаются к его рукаву, сжимают бицепс и обхватывают локоть, затем предплечье. Ногти ощущают грубую ткань, запоминая, как она выделяется на фоне нетронутой фарфоровой кожи. Плачь прекратился. Изуку пошевелился, а Кацуки втянул воздух, уронив голову на грудь. Изуку слышал, как сильно забилось его сердце, а запах нитроглицерина, пропитавший тело Каччана, лишил его тревоги. Кацуки мог умереть прямо сейчас и прямо здесь, плавясь в руках Изуку и раскрывая, как ужасно, как сильно он жаждал этого. Его прикосновений, его заботы, его внимания. Его мозг остановил сам себя. — Я не могу поверить, что ты жив, — пробубнил Изуку в футболку блондина, и тошнота накатила на него с такой силой, что он едва удерживается на подкашивающихся ногах. Это обнадеживало, реакция тела Кацуки на каждое прикосновение. Румянец на его коже, бешено колотящееся сердце, то, как он вспотел и испускал свой запах — все это успокаивало Изуку. Плоть, которая вздрагивала от его прикосновений, наполнялась кровью. Оно дышало, оно реагировало, оно не было мертвым. Оно не было холодным. — Каччан жив, — он касается подбородком впадинки на шее Кацуки, где скапливается больше всего пота, нитроглицерин наполняет легкие запахом карамели. Изуку наблюдает, как мышцы напрягаются из-за его дыхания, ощущая пульсацию под кожей-… сердцебиение Кацуки. Кацуки с трудом сглатывает, обхватывая Изуку дрожащими руками, и крепко прижимает их тела ближе друг к другу. — Да, — хрипит он. Изуку обнимает его крепче в ответ. — Я живой.