Castaway dreams

Прошли часы, прежде чем Изуку пошел спать, закрыл глаза и почувствовал, как усталость берет над ним верх. Его глаза горели из-за света экрана, когда он листал ежедневные геройские новости. Лемиллион стремительно поднимался в рейтинге, и это ни капли не удивляло Изуку. На самом деле он прекрасно знал, что у Мирио есть все и даже больше, чтобы называться героем. Он пожертвовал всем: своим телом, своей причудой... всем, чтобы спасти ребенка. Изуку тяжело сглотнул, кладя телефон на тумбочку. Подушка казалась ему неприятно теплой. Головная боль отдавала пульсацией в висках. Изуку не мог ничего поделать с тошнотой, подступившей к горлу в момент, когда он увидел Мирио. Он ничего не мог поделать с желанием прикусить язык и делать глубокие вдохи. Мирио был тем, кого Ночноглаз выбрал преемником Всемогущего. Иногда, до того как Изуку успевал одернуть себя, он думал о том, что могло бы быть, если бы Мирио стал преемником. Был бы он покрыт шрамами, были бы его кости переломаны, или он был бы в полном порядке, потому что он идеальный сосуд? Идеальный преемник. Он остался нетронутым во время сражения с Шигараки, он знал, как использовать свою причуду, и умел быстро думать... но то же относилось и к Изуку. Он был силен, смел, умел, чарующ... так много всего, что Изуку мог бы перечислять в бессознательной похвале. К Изуку же все эти качества были неприменимы. Изуку боролся, Изуку не был чарующим, он не обладал тем чувством юмора. Он был неуклюжим, он совершал ошибки и нуждался в огромном количестве помощи. Мирио был золотым мальчиком, он был рожден, чтобы им быть. А Изуку все это разрушил. Чистая случайность, ниточка удачи, которая завязалась на его мизинце и провела его по пути. Сначала он был атакован грязевым злодеем, потом спасен Всемогущим. Мозг Изуку не остановился на этом. Потому что, что если бы он не выпустил своего внутреннего фаната наружу? Что если бы он оставил Всемогущего в покое? Были бы у него все эти шрамы от разрывающей по всему его телу кожи, знали бы люди его как героя Дэку и просили бы его провести семинары и прокомментировать военные фотографии, из-за которых его кожа теряла всякий цвет? Ему никогда не станет легче смотреть на это. Никогда не станет легче смотреть на вспышку света перед падением трупа Кацуки на землю. Если бы что-то из этого произошло, спал бы Каччан спокойно или все это было неизбежно? Изуку знал ответ на этот вопрос: его становление героем было аномалией. Где бы он был сейчас, если бы не был глупым маленьким фанатом? Занимался бы он чем-то настолько же болезненно близким к его мечте или был бы обычным белым воротничком? Может быть, даже присоединился бы к отцу в Америке, унаследовал бы бизнес. Был еще один возможный альтернативный вариант развития событий в его голове, тот, который заставлял его желудок выворачиваться наизнанку. Продолжилась бы травля? Он бы последовал совету Каччана? Или умер бы другим способом, может, на вступительном экзамене? Он бы не был в воздухе, Очако не дала бы ему пощечину и не спасла бы, его бы раздавили обломки или даже робот. Возможных вариантов было нескончаемое множество, но Изуку точно знал одно — он бы никак не изменил то, что следовало дальше. Он бы не изменил дыру в его животе, мешки под его глазами. Шрамы, опоясывающие его тело, как веревка, его скрюченные руки и выпуклые костяшки переломанных однажды пальцев. Ничего из этого нельзя было изменить. Это было вечно, его наследие, высеченное в камне. И, возможно, однажды он сможет полностью принять это. Он сможет остановить эти еженощные мысли о параллельных вселенных, эту садистскую привычку напоминать себе о мечте, к которой он больше не может стремиться. Может, когда он бросит это, он сможет спать спокойно.

⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎✶︎✦︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎

Свет проникал сквозь жалюзи в комнату Изуку, разбросанные оттенки золота украшали захламленный пол, пока он ворочался на простынях. Он проснулся довольно давно. И ему определенно стоило встать с кровати, быть продуктивным и сделать свою работу, о которой он соврал Каччану. Но он этого не делал. Изуку продолжал лежать, тонул в неге и отказывался двигаться, будто его приковали к кровати цепями. Цемент будто давил на его тело, голова раскалывалась так, что глаза вылетали из орбит. Он прокрутил в голове список дел и уже чувствовал, как тяжесть на его теле все сильнее затягивает его в эту уютную тюрьму. Изуку не хотел двигаться, он не хотел встречать очередной день. Все, чего он хотел — наверстать те часы сна, которые ускользали от его сознания. Только что он скроллил ленту новостей, а в следующую секунду услышал, как снаружи щебечут птицы, и городская жизнь пробудилась раньше, чем он сам успел это сделать. По всему черепу пробежала пульсация, когда позывы к рвоте дали о себе знать. Глаза горели, конечности были тяжелыми, но он не мог погрузиться в сон. Единственное, что могло вытащить Изуку из постели — это позывы к мочеиспусканию, но даже это иногда не помогало. В такие моменты, когда матрас крепко прижимал его к себе, он терпел боль, которая пронзала всю нижнюю половину его тела. Что угодно, чтобы чувствовать комфорт и не встречаться взглядами с миром. Чтобы сохранить его спокойствие и остаться в теплой кровати. Но он не мог сейчас позволить себе этого, Каччан был здесь. На мгновение он закрыл глаза, веки словно слиплись, и он почти погрузился в сон. Он почти позволил себе снова погрузиться в свое одиночество. Однако усилием воли заставил себя разомкнуть веки, откинув голову назад на подушки. Было ощущение, словно его сознание находилось в каком-то другом месте, в бреду и на нежных облаках, которые казались мягкими на ощупь. Под губами Изуку собралась слюна, и он проглотил ее, заставив себя подняться с матраса и разорвать несуществующие цепи, которые удерживали его. Наклоняясь вперед, он твердо поставил ноги на холодный деревянный пол. Он опустил голову и сделал несколько глубоких вдохов, его зрение затуманилось, словно он смотрел в пустоту. В его голове было совершенно пусто, единственное, что стоило отметить — это то, как усилилась головная боль. Она отдавала в затылок, весь его череп гудел от пульсации. Ему нужно было немного поспать. Подавив тошноту, Изуку наконец встал с кровати и почувствовал, как холодный воздух коснулся его кожи. По телу пробежал неприятный озноб, и он содрогнулся от того, насколько ледяной стала его квартира. Все тепло из его тела испарилось, когда он вышел из комнаты. Было ощущение, будто его ступни касаются ледяных глыб, а не деревянного пола. Изуку задумался: не возился ли Каччан с кондиционером, может, ночью было жарко? К большому удивлению Изуку, он увидел не блондина, свернувшегося калачиком, а сложенный футон и тщательно прибранный дом. Изуку захотелось вырвать. Кацуки ушел и убрал беспорядок, который по праву принадлежал Изуку. Он прибрался у Изуку. Каччан, его гость, убрался и накормил его. Ощущение было такое, будто кто-то взял молоток и размозжил им череп Изуку, его головная боль, начавшаяся от легкого раздражения, теперь ощущалась в зубах. Боль, жжение в глазах и жар, заставляющий его покрываться ледяным потом. Ему хотелось блевать; на самом деле ему казалось, что он больше не может сдерживать этот позыв. Почему он был таким дерьмовым другом? Почему он не мог самостоятельно позаботиться о себе? Каччан, должно быть, устал от него, устал убирать его беспорядок, устал разбираться с его ментальным дерьмом. Он все еще здесь только из жалости, Изуку. К горлу подступила желчь, Изуку прислонился к стене, чтобы успокоить дыхание. В конце концов он проглотил эту кислую массу, и его желудок скрутило так, словно он несколько часов катался на американских горках. Как бы то ни было, он не мог зацикливаться на этом. Ему нужно было работать. Ему нужно было быть продуктивным. Его психологическое состояние никак не помогало ему проводить время с пользой, только выкидывало его на свалку. Изуку не мог продолжать в том же духе, это приносило только проблемы. Это приносило только боль. Оттолкнувшись от стены и услышав, как шелушится кожа на его покрытой потом ладони, Изуку съежился и, спотыкаясь, побрел на кухню. Он направился к своим шкафчикам, хватая кружку с забавной надписью «УЧИТЕЛЬ №1», которую ему подарил Всемогущий. Это было приятное воспоминание о том, как они вдвоем смеялись после того, как Изуку закончил свой первый год преподавания в UA. Он помнит, каким состоявшимся он себя чувствовал, его сердце учащенно билось, когда он видел, как его ученики переходят к более важным вещам. Желчь снова подступает к горлу. Головная боль усилилась и достигла своего предела, заставив его застонать. Теперь мысль о кофе не казалась такой уж привлекательной, усилия казались слишком большими. К черту, будет чай. В любом случае, так даже лучше, наверное. Изуку потянулся к коробке с чайными пакетиками, его брови нахмурились, а пальцы заплясали в воздухе. Пусто. Он прикусил язык. Ладно. Может, вода. Развернувшись на носках, Изуку подошел к крану и открыл его, наблюдая, как вода наполняет его кружку. Он быстрым, словно выстрел, движением опрокинул в себя содержимое, и жидкость немедленно попала ему в желудок, только ухудшив его самочувствие. Прекрасно. Вот так сегодня пройдет день, да? Мозг пульсирует, тело не может решить, холодно ему или ужасно жарко, горло как наждачная бумага, а желудок болит. Он вышел из своей пещеры только для того, чтобы поговорить с Каччаном, и, к его досаде и ужасу, его здесь не было. Теперь Изуку проснулся и должен был встретить новый день лицом к лицу, даже если это были просто выходные. Нужно было проверить кучу бумаг, ему нужно было поесть, ему нужно было-… Его мозг полностью отключился. Зеленые глаза сузились, глядя на тарелку, накрытую бумажным полотенцем. Нет. Маленькая записка лежала в стороне, ох блять. Каччан приготовил что-то для него. Все улики были уничтожены, за исключением этой тарелки. В нерешительности Изуку подцепил пальцем уголок бумажного полотенца, оторвал его, как пластырь, и уставился на блюдо так, словно оно лично его оскорбило. Омурайсу. Оно выглядело чертовски аппетитно. При одном взгляде на него в животе начинало яростно урчать, аромат проникал в легкие и вызывал повышенное слюноотделение. Изуку не был уверен, который час, но, судя по температуре блюда, прошло достаточно времени. Это значило, что Кацуки встал рано утром только для того, чтобы приготовить еду и прибраться. Он не был его горничной, зачем Каччану вообще это делать? Он также не дал Изуку возможность поблагодарить его, хотя он все равно бы это проигнорировал. Когда мужчина хотел ответить взаимностью на заботу Кацуки, блондин останавливал его и отчитывал за то, что он такого низкого о нем мнения. Это расстраивало, Изуку скрипел зубами, но в конце концов подавлял свое раздражение — он не мог расстроить Каччана, к тому же с каждым днем тот становился все более раздражительным. Изуку соврал бы, если бы сказал, что это не вызвало улыбку на его лице. Ненависть Кацуки к тому, что о нем могут заботиться в ответ, не удержала бы Изуку, он сделал мысленную пометку поблагодарить блондина в сообщении. Несмотря на то, что блюдо было комнатной температуры, это никак не помешало Изуку расправиться с тарелкой, пережевывая каждую большую ложку меньше чем за пять минут, что затем добавило свой вклад в желание избавиться от всего, что есть в его организме. Больше никакого Onecup, повторял он про себя. Прожевав, он вытер пальцы о штаны и взял записку, его взгляд смягчился. «Позаботься о себе, задрот» Это было так мило, что у Изуку защемило в груди. Слащавый, жалкий Каччан устроил бы настоящий скандал, если бы увидел его глупую ухмылку прямо сейчас. Он действительно не заслуживал блондина. Его доброта, его преданность; даже в самые неприятные моменты они не могут удержаться и возвращаются друг к другу меньше чем через сутки. Изуку сглотнул, облизывая уголки губ, чтобы ощутить вкус сладковато-пикантного соуса. У Изуку что-то сжалось внутри. Они и дня не могли прожить без того, чтобы снова ворваться в жизни друг друга. Какими бы жестокими ни были их оскорбления, сколько бы ни было криков и соседей, которые ругали Изуку, все это не имело значения, потому что он бы мчался к двери Каччана, умоляя впустить его обратно в свое личное пространство. Это было обоюдно, но Кацуки не умолял, а требовал. И Изуку с радостью принимал его с распростертыми объятиями, даже если слова, сказанные во время ссоры, ощущались как пулевые отверстия, пронзающие его тело. Он бы заклеил их пластырями. Глубоко внутри Изуку знал, к чему это все ведет, он знал, какими паразитами они станут друг для друга. Но остановится ли он? Нет, ни за что. Он физически не мог это сделать. Он не мог оторвать себя от Кацуки. Кацуки был домом, Кацуки твердо стоял и был безопасным, он был знакомым. Любой другой оттолкнул бы его, но Каччан? Он взял Изуку за руку и сказал ему встать. Сказал ему остаться рядом, остаться с ним. «Я — все, что тебе нужно, придурок». И, по мнению Изуку, Каччан был прав: он — все, что ему было нужно. Никто не заполнял эти трещины, эти сломанные края, которые превращались в паутину из боли, так, как это делал Каччан. Никто не понимал его, как Каччан. Может, именно поэтому их связь так укрепилась: ведь опустошение, разрушавшее их юность, перешло во взрослую жизнь. Они пережили это вместе. Пережили все вместе. Справляться с этим самостоятельно казалось неправильным; на самом деле это было отвратительно. Омерзительно, не соответствовало их природе. Они активно подкармливали друг друга, словно болезнь, но ни один из них не хотел отдаляться. Один физически не мог, потому что у них больше никого не было, другой — потому что чувствовал, что физически умирает. Ощущение разлуки, отчуждения, словно что-то вырезано из них. Это было пронзительное, мучительное чувство. Пульсирующие головные боли и нескончаемый ужас, покрасневшие, словно синяки, склеры глаз, мучительно пустые мысли, которые звучали как белый шум. Если один исчезал, у другого начиналась истерия. Это было нездорово, но никого из них это не волновало. Глубоко внутри они были эгоистами, даже если один из них отказывался это показывать, а другой позволял этому проявляться, и первый прятал это глубоко внутри, пока оно не вылезло наружу в обличии чернильного, больного чудовища. Не нужно было быть гением, чтобы понять это; Изуку знал это, они с Кацуки оба знали. Изуку даже не подозревал, как глубоко это засело в Кацуки. У Кацуки не было ни одной блядской догадки на тему Изуку. Он не замечал первобытной ярости, которая рождалась, когда кто-то осмеливался оскорблять его во времена, когда у Изуку еще был Один За Всех, или подсознательную потребность Изуку обладать им. Какого хера, Изуку? Какой герой думает подобным образом? Он часто задавался этим вопросом. Мужчине всегда становилось плохо от мысли об этих моментах, и он всегда корил себя, когда замечал, что его слова были сказаны не так. Но Кацуки, как ни странно, не возражал, он улыбался и почти поощрял такое поведение. Когда Каччан решил игнорировать Изуку, а тот в итоге оказался у его двери, колотя по ней, пока Кацуки не сдался и не открыл ее — его не назвали сумасшедшим, на него не накричали. Кацуки был доволен, почти опьянен. Лениво улыбнулся, приподнял брови и впустил Изуку внутрь. Воспоминания были нечеткими, но, тем не менее, они запечатлелись в его памяти. Понравилось ли Каччану наблюдать за его действиями? Видеть, как он разваливается без его внимания, катится по наклонной без его заботы? Изуку сглотнул. Если дело было в этом, то как Кацуки отреагировал бы на то, что Изуку использует сигаретный дым для имитации запаха его ладоней? Принял бы он грязные привычки Изуку или так и продолжил бы требовать, чтобы он бросил? Изуку не был уверен; на самом деле, чем больше он думал о дыме, о том, как цилиндрик лежит на его языке, зажатый меж губ, и о его зубах, слегка вдавливающих соцветие. Он чувствовал этот зуд, эту потребность получить свою дозу, свой кайф. Как человек, знающий о своей свободе воли, Изуку поискал свою пачку сигарет, но ничего не нашел. Его коренные зубы надавили друг на друга с сокрушительной силой. Каждая капля признательности, которую он испытывал к Кацуки, была выброшена в мусорное ведро. Он что, выбросил их? Горло Изуку запершило, будто по нему прошлись наждачной бумагой. Разумеется, блять, да, он сделал это. Кацуки делал все, что захочет. Если Изуку делал что-то, что Кацуки не одобрял, тот сразу давал об этом знать. Было забавно, как чистое обожание превратилось в уродливое презрение из-за одного простого движения, из-за того, что он переступил черту буквально на один палец. Это было не худшее, что Кацуки делал, Изуку знал это. Он мог разгромить квартиру Изуку или избить его до полусмерти. Лихорадочное напряжение в его мышцах сменилось неохотной беззаботностью. Все было в порядке, Каччан просто заботился. Он смочил горло жалким глотком слюны. Он не обращал внимания на отвратительный вкус, но на то, как неправильно это ощущалось в его желудке. Он прижал кулак ко рту, чувствуя, как вкус рвоты медленно, словно хищник, подкрадывается к его языку. Честно говоря, он чувствовал себя дерьмово. Все, чего он хотел, либо исчезло, либо опустело, и теперь он был вынужден продолжать жить без этого. Сделав еще один глоток воды, Изуку вздохнул и собрал свои вещи в гостиной. Папка с курсами, которые ему нужно спланировать, еще одна папка с оставшимися эссе, которые ему нужно было проверить и сдать к понедельнику. Он включил на фон телевизор и проверил время на своем телефоне. Ровно девять утра. Ладно, он не был настолько уж непродуктивным, день только начался. Улыбаясь себе под нос, Изуку разблокировал свой телефон и написал сообщение Кацуки, поблагодарив его за завтрак. Чтобы его никто не отвлекал, зеленоволосый мужчина поставил телефон на зарядку и приступил к работе. Это был ритуал, и, если быть предельно честным, довольно убогий. Система наград, которую Изуку создал, чтобы мотивировать самого себя. Он выключал уведомления на телефоне, погружался в работы на несколько часов, а как только с ними было покончено, он открывал телефон и видел сообщения. Это было постыдно, ужасно постыдно… но он бы солгал, если бы сразу не сосредоточился на мысли о том, что Каччан отправит ему сообщение. Блондину всегда удается проникнуть в мысли Изуку. Все, что мужчина делал, он как-либо связывал с Каччаном. Даже занимаясь обычными делами, Изуку задавался вопросом: не делает ли Кацуки то же самое, ведет ли он себя подобным образом, намеренно ли игнорирует сообщения Изуку. Иногда мысли складывались в параноидальный сценарий, и когда это случалось, Изуку бросался за своим телефоном, а Кацуки уже был там и ждал, словно у него было шестое чувство. Будто он знал, что Изуку не может функционировать без него. Это вызывало у него тошноту. Раньше он был способен выдержать вес своего тела, прорваться сквозь любую боль с улыбкой победителя, повторяющей ухмылку Каччана, но теперь он был всего лишь оболочкой. Оболочка, пустая и потерянная. Жалкий, и его бесило, что он такой беспомощный. Временами его тело отказывалось повиноваться: если оно хотело отдохнуть, то приковывало его к постели. Если оно хотело избавиться от его обеда и недосыпа, оно делало это. Если оно хотело разорвать его череп на две части и заставить его заново пережить любые раны, ставшие шрамами, оно именно это и делало. Тело Изуку плевать хотело на то, чего хочет его разум, оно двигалось по собственной воле. И прямо сейчас его пальцы чесались от желания проверить телефон. Ему не терпелось узнать, ответит ли Каччан, хотелось закурить, охладить пот, стекающий по лбу. Жар растекался по его телу, как лава, желудок будто взбивался, как масло. Ему нужно было проверить. Что, если Каччан написал ему что-то важное? Может, даже позвонил ему; он не мог позволить себе пропустить это. Он не мог позволить себе опоздать. Он не мог заставить Каччана ждать. Взгляд Изуку начал расплываться, недостаток сна бил его по голове и разрушал его моторные навыки. Неожиданно подушечки его пальцев стали ощущаться как кирпичи, которые было невозможно поднять. Даже легкий кивок сломал бы его шею, настолько тяжелой стала его голова. Его конечности бесполезно свисали по бокам, а глаза вылезали из орбит. Но он отказывался делать перерыв. Работа, ему нужно работать. Было ощущение, словно его тело ушло в защиту, ограждая себя от бумаг, которые ждали его в папке. Геройские эссе. Те, которые он не проверил и не отметил в системе, и Айзава его отчитал. Те эссе, из-за которых у него закружилась голова и из-за которых Каччан захотел остаться на ночь. Те эссе, из-за которых его эмоции всплыли на поверхность и оттолкнули Каччана. Одна только мысль о них почти довела Изуку до предела его сил. Он и раньше переутомлялся до изнеможения, так почему же он не может справиться с этим? Почему это задание, которое он сам себе назначил, вызывало у него такую тошноту? Больной, злой, усталый. Четвертая эмоция спряталась: побежденный. Изуку не мог ничего поделать с тем, что сравнивал себя с героями, о которых читал. Он ничего не мог с собой поделать и продолжал проверять их места в рейтинге, читал о том, какой вклад они внесли в развитие общества, и геройские новости практически стали частью его повседневной жизни. Когда Изуку просыпался, он залезал в телефон и, словно часы, его большой палец листал, стучал, листал, стучал. Он делал это будучи подростком, когда знал, что его место недостижимо. Сейчас, уже будучи взрослым, у него появился вкус. И Изуку был избирательным, хоть никогда в этом не признается. Он хотел большего. Он чистил зубы и видел кровь на щетинках своей зубной щетки — от того, как сильно он прикусывал щеку. Багровый, смешанный со слюной и зубной пастой. Это было разрушительно, все это, но Изуку не мог остановиться. Как ни странно, это было чертовски хорошо. Было приятно чувствовать боль, было приятно предаваться отчаянию. Это было удушающее и в то же время блаженное чувство, странное утешение. Бездействующий мозг, который едва осознает, что происходит, и каждый разговор превращается в помеху. Было ли так, либо мучительные мигрени и постоянный страх, постоянное напряжение. Все это было приятно. Не спать всю ночь, пить, пока у него не начинала болеть печень, ковырять свои шрамы, которые никто не мог увидеть — все это доставляло удовольствие. Должно быть, он был каким-то мазохистом; он не знал точно, почему он чувствовал умиротворение, делая все эти вещи с собой. Изнурительное, полное изнеможение приносило ему удовлетворение. Это вызывало мурашки, которые бежали по спине и до самых кончиков пальцев, его голова становилась легче. Казалось, что это Урарака использовала свою причуду и переместила его сознание в другое место. Изуку сжался от боли. Блять, Урарака. Прошло уже много времени с момента, когда они последний раз разговаривали. Иногда их пути пересекались, и какое-то время было приятно. Но иногда казалось, что что-то не так, что это бесполезно. Это помогало скоротать время, но не удовлетворяло более глубокой потребности. Изуку хотел большего. Ему до боли хотелось курить. Ему до боли хотелось, чтобы у него закружилась голова. Спокойствие не приветствовалось. Изуку жаждал хаоса. Он жаждал Кацуки. По крайней мере, это чувство было взаимным. Если мужчина пытался рассказать о своем дне что-то, не связанное с Каччаном, в ответ получал молчание, будто он непослушный щенок. Но это было хорошо. Изуку хотел чувствовать, как его грудь чешется, чтобы его глаза горели от желания расплакаться. Он хотел чувствовать, как его мозг разрывает себя на части в качестве самонаказания, он хотел этого. Нет, он нуждался в этом. Хаос приносил боль, но это все равно было приятнее его собственных привычек. Это было словно наркотик, и Изуку не мог насытиться этим. Каччан был поставщиком. Грызущий, колющий, постоянный зуд, постоянный дискомфорт, пока он не сдался. И он сдался. Он разберется с эссе позже, ему нужна была его доза. Ему нужно было снять стресс. Бросившись к телефону, Изуку включил его и увидел… …ничего. Пустую папку с входящими, никаких уведомлений. Даже когда он подключился к Wi-Fi, все равно ничего не было. Прошло двадцать минут или около того, Изуку почти не продвинулся в проверке эссе, но Каччан так и не ответил? Комок застрял глубоко в его горле, и все, что Изуку мог сделать, это попытаться его проглотить. Он был густым и продолжал возвращаться в исходное положение, Изуку сглатывал снова, снова и снова, и снова. Двадцать минут. У Каччана сегодня не было патрулей, он бы предупредил Изуку, если бы предстояла внезапная миссия, даже если бы она была засекречена. Кроме того, Кацуки начал отказываться от выполнения заданий, которые были слишком далеко от Изуку. Это стоило ему места в рейтинге, но Кацуки держался, несмотря на протесты друга. Двадцать пять минут. Изуку продолжил пялиться в свой телефон, смотреть на фото, которое он установил на аватар Кацуки. Обрезанное фото с их первой встречи выпускников, на которой Каччан впервые напивается, и вместо того, чтобы быть яростным сорвиголовой, как обычно, он растаял и стал прилипчивой собачкой для Изуку. Положив голову ему на плечо, вцепившись в его руку, он делал такие резкие повороты на 180 градусов, что их одноклассники были ошеломлены на несколько недель. Изуку не мог пошевелиться; в необрезанной версии он смущенно покраснел до самых кончиков ушей. Глаза выпучены, улыбка кривая, и ему не удается скрыть, как у него кружится голова от этого. Это смутное воспоминание заставило Изуку жаждать Кацуки больше. Тридцать минут. Все еще никакого ответа, он все еще пялится в телефон. В ожидании. Во рту пересохло, до тошноты хотелось хоть чего-нибудь. Кожа горела от зуда, животной потребности, ломающей его, пока не останется ничего. Бессмысленное жевание щеки, ковыряние заусенцев до крови. Тридцать пять минут. Это было чертовски жалко. Жалко, невероятно жалко. Почему он снова положился на Каччана? Почему Изуку так сильно это волнует, почему тишина ранит так сильно? Грудную клетку сдавило, груз ломал ребра, лишая дыхания. Ему казалось, что кто-то копается в его мозгу, дергая за рычаг и выпуская весь этот ад на свободу. Несмотря на это, он остался тверд. Изуку был в сознании, но все еще был словно разделен. Одна сторона хотела быть деструктивной, принять боль, выслеживать Кацуки и требовать ответов. Другая задавалась вопросом: почему? Он спас Японию, он держался молодцом, он был героем. Изуку был независимым. Ключевое слово: был. Теперь он был хнычущим ребенком, паникующим из-за доставленного сообщения. Соберись, черт возьми. Разум Изуку был предателем. Он работал сверхурочно, чтобы успокоиться, но это только усугубляло ситуацию. У Каччана есть своя жизнь, он не вращается вокруг тебя. Вероятно, он хочет отдохнуть после этого дерьма, которое ты наговорил прошлой ночью. Тебе следовало держать это при себе. Почему ты так себя ведешь по отношению к своему другу? Это не нормально. По рукам мужчины пробежала дрожь, за глазами пульсировала боль. Он заставил себя оторваться от телефона, хотя собственное тело отказывалось отпускать. Потрескавшиеся, покрытые шрамами пальцы сжали телефон еще крепче, изумрудные омуты кислоты впились в фото профиля Кацуки. Это было наказанием? А что, если тот завтрак был не заботой, а прощанием? «Береги себя, задрот». Мозг Изуку дал сбой. Кацуки наконец оставил его? Сорок минут. Каччан ни разу не оставлял его сообщение непрочитанным дольше пятнадцати минут. И тут все встало на свои места. Это объяснение дополняло пазл Изуку. Каччан ушел. Не в силах вынести мысль, что его лучший друг — эгоистичный ублюдок, человек, который отчаянно цеплялся и тянулся к чему-то большему. Человек, который к двадцати пяти годам уже накопил столько сожалений, что стал жалким подобием личности. Человек, что так часто оглядывался в прошлое, что едва мог существовать в настоящем. Неудачник. Пример жалости. В этом было столько смысла, что Изуку счел себя гением. Он ушел. Сосуды в глазах Изуку взорвались алым. Изуку стало трудно дышать. Тяжесть исчезла, осталась только тревога. Глаза щипало, он физически ощущал, как напрягается его тело. Сердце перекачивало кровь по телу, легкие наполнялись кислородом, но этого все равно не хватало. Кости соприкасались с мышцами, нервы заставляли его ощущать прикосновения одежды. Он чувствовал жар, потом его морозило. Чувства притупились, потом обострились… …равновесие потерялось, и координация нарушилась. Все было слишком громким, слишком тихим. Одно оставалось неизменным — его руки сжимали телефон. Его тело двигалось само по себе. В голове было пусто, и он позвонил. И позвонил. Отправил сообщение. Позвонил. Отправил сообщение. Позвонил. Позвонил. Позвонил. Позвонил. Позвонил. Нет ответа. Нет сообщения, ничего. Сорок минут остались позади и превратились в час. Однако Изуку был упрям. Этот переключатель был нажат. Его ноги дрожали от желания броситься в погоню. Открыв карту на своем телефоне, щелкнул по иконке профиля и поискал Кацуки. Они договорились сохранять свое местоположение в тайне после того, как на третьем курсе на их миссии все пошло наперекосяк. Изуку чувствовал, что это нечто большее. Это продолжалось и во взрослой жизни. Кацуки не нужно было знать, где находится Изуку, он не был на заданиях. Изуку никогда не осмеливался поднять этот вопрос, пока Каччан был счастлив… это все, что его волновало. Он был рабом своего друга и позволял переходить границу за границей. Жалкий подхалим. Закрывает рот, чтобы избежать всего этого. Если бы он проигнорировал это, если бы оставил Кацуки счастливым, тогда это стоило бы того. Локация? Конечно. Не хотеть знать ничего, что выходит за пределы его дружбы с Кацуки? Хорошо. С кем он говорил? Теперь это был только Каччан, интерес Изуку угас бы, если бы это был кто-то другой. Для Изуку Каччан был всем, в чем он теперь нуждался. И блондин согласился бы с этим без капли стыда. Сначала Изуку думал, что это была шутка. Теперь это была не шутка. Возможно, это никогда не было шуткой. Тусоваться вместе тем или иным образом каждый день, даже если тело Изуку грозило отключиться? Он проходил через вещи похуже, это было легко. Между ними всегда все обострялось. Требования и условия к обычной дружбы. Изуку часто задавался вопросом, нормально ли это. Испытывать настолько глубокую ревность, что хочется сорвать с себя кожу и кричать. Желать обладать другим человеком и держать его рядом с собой. Быть эгоистом. Когда Изуку хотел воплотить в жизнь свои желания, узнать так много и пересечь черту, ему никогда не отвечали взаимностью. Кацуки менял тему разговора в свою пользу или насмехался над Изуку, спрашивая, почему он хочет это знать. И сейчас мужчине напомнили об этой черте характера Каччана, потому что его местонахождение не было указано. Даже если бы Изуку захотел быть безумным, деструктивным и преследовать своего лучшего друга, он не смог бы. Это была пытка. Ему нужно было причинять боль, ему нужно было стимулировать себя. Все механизмы выживания были отключены блондином, на которого он пускал слюни, как прилипчивая собака. Он хотел его. Он, блять, нуждался в нем. Он был зависим с самого начала. Отрицать это сейчас было бесполезно, по крайней мере, перед самим собой. Густой запах карамели витал в воздухе, тело Изуку гудело от этого запаха. Он провел языком по каемке зубов, сейчас всем, что ему нужно, был вкус. Обычно это был дым, пепел, въедающийся в ноздри, в его одежду. Единственной разумной идеей, которая пришла Изуку в голову, была только одна вещь. Алкоголь. Изуку было плевать на то, что он прямо сейчас справляется с похмельем; он пошел на кухню, движимый мышечной памятью, распахнул шкафчик. Схватив бутылку виски за горлышко, он с силой сорвал крышку. Рот наполнился слюной. Жадно припав губами к бутылке, он запрокинул голову без тени сомнений. Обжигающее. То самое насыщенное, гладкое попадание, пронзившее глотку. Пряное, сладкое. Дымное. Прямо как Каччан. Он глотал все больше и больше, словно человек, умирающий от жажды. Янтарная жидкость стекала по губам, и язык мгновенно слизывал ее. Изуку смаковал ее, массируя вкусовые рецепторы на нёбе. Виски был сложным, насыщенным и крепким, но если ты сосредоточен и погружен в его вкус, ты заметишь намёк на сладость и его послевкусие, как твой язык пощипывает от остроты. В его рту разлилось тепло, и наконец дымчатая, насыщенная благодать запечатлелась в его вкусовых рецепторах. Зуд наконец прекратился.

⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎✶︎✦︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎

Встреча со Всемогущим заняла намного больше времени, чем Кацуки предполагал. И как будто судьба бросила ему вызов, его телефон разрядился из-за того, что слишком долго оставался включенным. Но сейчас это не имело значения, главное, что план был приведен в действие. Почти в течение суток Кацуки должным образом занимался финансированием копий причуд Изуку. Это казалось нереальным, чем-то из его самых сумасшедших снов, и Кацуки ни за что не хотел просыпаться. Он мог протянуть руку и прикоснуться к нему, наблюдая за будущим, о котором он фантазировал с Изуку. Дуэт, их собственное агентство, которое надрало бы всем зад. Высочайшее качество, Кацуки никогда не делал ничего наполовину. Приятные цвета в их приемной, великолепные мраморные полы, гладкие и чистые. Технология, которая затмевала даже методы Старателя; ее финансирование убьет Кацуки, но ему было плевать. Все это окупилось бы. Все это того стоило. Он посвятил этому всего себя, он вложил все свое сердце в этот предстоящий проект, чтобы осуществить свою мечту. И теперь он шел на встречу с человеком, который держал его сердце в своих руках. Кацуки чувствовал себя таким глупым, он был не в силах перестать улыбаться, словно выиграл в лотерею… потому что все было в точности наоборот. На самом деле полмиллиарда долларов были потеряны. Его грудь болела оттого, насколько он был счастлив, или от количества патрулей, которое он должен был взять, чтобы компенсировать эти траты? Кацуки не думал об этом; все, что он сделал — воспользовался запасным ключом, который дал ему Изуку, и распахнул дверь. Ожидая увидеть Изуку, отдыхающего на диване, который, возможно, оживится, как какой-нибудь щенок, и подбежит к нему с улыбкой, принимаясь расспрашивать его. Но воображение блондина было как никогда далеко от истины. Его приподнятое настроение тут же улетучилось. Воздух был спертым и холодным, от резкого запаха алкоголя Кацуки стало дурно. В квартире задрота царила темнота, и только свет уличных фонарей позволял хоть как-то ориентироваться в пространстве. Кацуки затаил дыхание, нахмурил брови и прочистил горло. Нет ответа. Мертвая тишина. Это было удушающе. Только бездна уставилась на него в ответ; его глаза пытались привыкнуть, видели, как воздух колеблется искаженной рябью. Кацуки никогда не считал себя трусом, он далеко не трус. Темнота никогда его не пугала, гроза заставляла мурашки бежать по коже, но ничего более. Он каждый день сражался со злодеями… Так почему же волосы на его теле встали дыбом? Его сердце бешено стучало, считывая энергетику в комнате, чувствуя переданное напряжение. Пряди волос сливались с силуэтом дивана. Изуку был там. — Эй, задрот, так ты встречаешь гостей? — Кацуки попытался внести в квартиру хоть немного света с помощью своей дурацкой грубоватой шутки, но она повисла в воздухе. Он мог услышать, как дыхание Изуку сбилось, но задрот не встал. — Ты опять нажрался как скотина, Дэку? — усмехнулся он и отвернулся, чтобы закрыть за собой дверь, и только тогда он услышал скрип половиц. Тяжелое, низкое дыхание. Густой запах виски. Кацуки обернулся, и его тело застыло. Там, в узком коридоре, вырисовывалась фигура. Она была ниже Кацуки, но ее тень нависала над ним, как хищник. Наконец глаза блондина адаптировались, и он смог разглядеть детали. Растрепанные изумрудные волосы, подсвеченные светом уличных фонарей, проникающим в квартиру. Они ниспадали каскадом и очерчивали лицо мужчины — рваный шрам и веснушчатые, залитые лихорадочным румянцем щеки. Опухшие, красные глаза, выражающие эмоции, которые Кацуки не мог точно определить. Это был Изуку. Но выражение его лица не было добрым, оно не было наполнено любовью, оно было первобытным. Его глаза были налиты кровью, переливающаяся зелень была переполнена яростью. Челюсть была сжата от напряжения, рот приоткрыт, и дыхание низкое и частое, как у зверя. Ничто не могло подготовить Кацуки к этому. Тело Изуку дрожало; он дернулся и схватился за стену, впиваясь ногтями в краску и царапая ее. Он выглядел так, будто хотел наброситься на него. —…Изу- — Где ты был, Каччан? — спросил Изуку, в каждом слоге слышалось утробное рычание, которое отдавалось в груди Кацуки. Блондин открыл рот, чтобы огрызнуться, но тут же закрыл. Изуку шагнул ближе, глаза Кацуки расширились, когда расстояние между ними сократилось. — Где ты был? — еще один обжигающий вопрос, от которого Кацуки бросило в пот. Он почувствовал, что не в силах говорить; впервые в жизни он не мог огрызнуться. Что он вообще мог на это ответить? Если бы Изуку узнал, что он планирует, он устроил бы еще больший ад. — Ты выключил свою локацию, ты не отвечал на мои звонки или сообщения, ты ушел, ничего мне не сказав. — Изуку надвигался медленными, выверенными шагами. Весь его вес перешел в пятки, половицы скрипнули еще громче. Сейчас, когда Изуку был ближе, Кацуки мог лучше разглядеть выражение его лица. Изуку был в ярости. Он мог видеть это бешенство, сведенные брови и искривленные губы, влажные от янтарной жидкости. Виски тяжелым перегаром вырывалось изо рта, но слова задрота не были невнятными, будто он пьян. Слова были предельно четкими, ясными и громкими. — Ответь мне. Изуку стиснул зубы, сжимая ладони в кулаки по бокам. Его голос хриплый и глубокий. Это был приказ. Кацуки не доставил удовольствия покорностью. — Какого хрена с тобой творится…? — Не надо этого дерьма, Каччан. Можешь для начала ответить на один из моих вопросов? — стены жилого комплекса сотрясались от голоса Изуку, мозг Кацуки задрожал, когда очередной топот еще сильнее сократил расстояние. Ему некуда было бежать — спиной он вжался в дверь, ручка впилась в его копчик, и из горла вырвался всхлип. Глаза Изуку вспыхнули ярче. Топливо в его огонь; он выпятил грудь и сделал еще один шаг. Кацуки мог чувствовать горячее дыхание Изуку на своих щеках. Близость между ними доводила мозг блондина до отчаяния. Он мог чувствовать утренний аромат Изуку, как его одежда пропиталась потом, но это только усиливало желание Кацуки. Он не чувствовал запах карамели, только виски и Изуку. Он вел себя так, потому что Кацуки его игнорировал? В этот раз он делал это не специально… но это. Явная досада в каждой черточке лица Изуку, дикие глаза размером с блюдца, учащенное дыхание. Это скручивало его желудок в узел, а дразнящая рука медленно развязывала его. Это было отвратительно, так чертовски неправильно. Но это живое доказательство того, что Изуку был привязан к Кацуки. Это было больше, чем жвачка на ботинке, больше чем сросшиеся бедра. Изуку был пиявкой, и Кацуки ужасно нравилось это. Наблюдать за этим зрелищем было сродни проклятию и благословению одновременно. К своему стыду, Кацуки хотел спровоцировать Изуку на большее. Посмотреть, сколько слов нужно, чтобы его схватили за горло и прижали к полу. Его мысли блуждали все дальше и дальше, прежде чем он был выдернут из своих фантазий и возвращен в реальность. Большие, покрытые шрамами руки схватили Кацуки за ворот рубашки и дернули его вперед. Изуку набросился на него, брызги слюны упали на фарфоровую кожу. — Почему ты мне не отвечаешь?! Я сделал что-то не так?! Раздраженный вопль вырвался из него, вены проступили на его шее от того, как сильно он сжал челюсть. Кацуки споткнулся от неожиданности и быстро схватил Изуку за запястья, чтобы заставить его разжать хватку. Изуку не дрогнул, вывернул руки так, чтобы крепче сжать ворот. — Ответь мне, Каччан! В этот момент соседи могли бы начать жаловаться на шум, вызванный криками Изуку. Терпение Изуку было на пределе, когда он сжимал его покрытые шрамами запястья, он чувствовал ладонями, как хрустят кости. Пульс мужчины участился, когда его схватили, но Кацуки говорил тихо и уверенно. — Перестань, блять, орать на меня, Дэку. Я могу уйти, когда захочу… Парировал блондин, наконец-то вырываясь из железной хватки Изуку. —…Я не обязан нихера тебе рассказывать. Оправдывать это тем, что Кацуки хотел сбить Изуку со следа, было бы правдой лишь наполовину. Он хотел увидеть, как мужчина приходит в бешенство. Он хотел нажимать на кнопки. Он хотел увидеть, насколько сильно он влиял на Изуку. Он хотел увидеть, как Изуку огрызается. Как будто вселенная могла слышать мольбы Кацуки, она дала ему именно это… — О, но я должен рассказывать тебе всё? Ты такой-… — глаза Изуку бешено забегали по лицу блондина. В поиске подходящего слова, которым его можно описать. В поисках слова, подходящего для выражения его злости. —… Лицемерный! Несправедливый! Этого было недостаточно. — Ты тиран, помешанный на контроле, Каччан! Ты всем командуешь, но стоит мне сделать то же самое, меня начинают допрашивать об этом! — Изуку кричал до тех пор, пока у него не пересохло горло; сильнее сжимая воротник Кацуки, он притянул его ближе. Его голос стал ниже, тон спокойнее. — Но я знаю: если бы я сыграл эту роль, ты бы вел себя так же. Брови Кацуки нахмурились в ответ на это обвинение. Его взгляд скользнул по каждому уголку лица Изуку. Читая его, он видел опухшие глаза, красный нос и покусанные губы, изнеможение на его лице. Привычку раздирать кожу на шраме, рассекающем его правую щеку. Все удовольствие от этой ситуации улетучилось. Изуку волновался. — Я был кое с кем. Хрипит в ответ Кацуки. Это не было ложью, но и правдой тоже не было. Что-то в лице Изуку изменилось. Приподнятая бровь, усмешка на губах, клокочущий гнев и что-то еще отражалось в его глазах. Изуку отдернул руку, отпуская рубашку блондина, его челюсть дрожала. Кацуки мог слышать, как стучат его зубы. Вместо ярости Изуку Кацуки услышал лишь тишину. Воздух бурлил от эмоций. Мужчина с зелеными волосами не нашел, что ответить; его губы сами собой сжались в тонкую линию. Казалось, что это был неправильный выбор. По реакции Изуку на его ответ Кацуки понял, что он был в ярости. Стиснув зубы, Кацуки наблюдал, как заостряется и напрягается челюсть Изуку. Он мог поклясться, что слышал, как трескается эмаль его зубов. — Понял, но это не значит, что ты можешь вот так просто игнорировать меня. Изуку судорожно выдохнул, его взгляд устремился в пол. — Я волновался. Я… Я… — он пытался подобрать слово, чтобы описать, как сильны стали эти чувства. Как больно было видеть, как Кацуки уходит, когда Изуку будто был цепным псом на поводке. Виски теперь отдавал на языке желчью, ничего из этого не было правильным. Запах карамели вызывал у него тошноту. — Я думаю… — налитые кровью глаза Изуку встретились с рубиновыми. — Нам нужно взять перерыв. Кацуки вынес за свою жизнь много боли. Да он, блять, умер однажды. Раздробленная рука, рассеченная рука, тело, горящее в огне. Несмотря на это, ничто не причиняло больше боли, чем эти слова. Осколок шрапнели застрял в его сердце, терзая, выворачивая рану, растягивая ее, пока она не становилась больше и больше. Ему хотелось блевать. Кричать, плакать, упасть на колени и вымаливать прощение. Дать Изуку знать о своих планах и том, как сильно он дорожит им, как сильно его пугает такая плотская любовь. Ничто из этого не покинуло его губ. Все осталось под замком в его голове. — Нет. — Кач-… — Ты думаешь, что сможешь так просто выпутаться из этого дерьма? Из-за того, что я не отвечал на твои звонки? Ты себя сейчас слышишь? Кацуки бросился к Изуку с растущим разочарованием. Он терял его. Он терял Изуку и не собирался позволять этому произойти. — Каччан, это больше, чем звонки. Изуку продолжал держать дистанцию, отступая назад от блондина. — Просвети меня, давай, продолжай. Скажи, блять, почему. Кацуки знал, что не стоит давить. Он знал, что его слова были опрометчивыми, но его порывы были неумолимы. Рот двигался сам, прежде чем он успевал это обдумать. Он словно был одержим. — Я… Это. — Изуку прикусил свою щеку в задумчивости, его руки дрожали. Подняв руку, он указал между ними. — То, что… у нас сейчас… это неправильно. — Каждое слово было неуверенным, ему приходилось подбирать их с осторожностью. Он знал, что Кацуки едва держится. — Хах? Хватит ходить вокруг да около, давай, нахуй, поближе к делу. Вот и оно. Этот разговор снился Кацуки в кошмарах. Он знал, что то, что он делает, было неправильно. Это было не нормально, но если бы он это признал, это значило бы, что он нуждается в помощи. Это значило бы, что что-то не так. Это бы значило, что их связь была не особенной, она была дисфункциональной. Так же это значило бы, что Изуку хочет это изменить. Эгоистично, Кацуки хотел совершенно противоположного. В некотором смысле он хотел, чтобы все стало еще хуже. Он хотел, чтобы были только они двое и никого больше. Быть настолько безумным и игнорировать каждую пронзающую боль в своем мозгу. Мысль о том, что Изуку принадлежал ему, а он — Изуку, без остатка преданы друг другу. У Кацуки это было, но этого было мало. Он хотел любви Изуку, а не одной лишь одержимости. Он хотел всего Изуку. Хотел быть первопричиной всего. Боли, удовольствия, каждой человеческой эмоции — Кацуки хотел быть их причиной. Единственной мыслью в голове Изуку, причиной его жизни. Его воздухом, его водой, его кровом; всем, что нужно человеку, Кацуки хотел быть выше этого. И сейчас эти грёзы разрушались, Изуку сбегал. — Я не должен… так себя вести. Мы не должны так себя вести. Сомневаюсь, что друзья запрещают друг другу говорить на определенные темы, или просят проверить телефон, или даже—…. я не знаю. Так ревнуют из-за мелочей. Изуку старался держать себя в руках. Чтобы прочитать между строк, не нужно было прикладывать колоссальных усилий. Блеск в глазах раскрывал смысл его слов. Худшая часть всего этого? Изуку был прав. Кацуки молчал. — Я просто.. Я не думаю, что это хорошо для любого из нас, Каччан. Нам нужны границы. Касаясь своей покрытой шрамами кожи, Изуку держал руки в смиренной позе и смотрел в пол. На его лице было отсутствующее выражение пустоты. Перенося вес с одной ноги на другую, Кацуки расправил плечи и фыркнул. — Хорошо, что ты придумал? Зеленые глаза с надеждой блеснули, когда он посмотрел на Каччана, а на губах Изуку появилась усталая улыбка. Он все еще колебался, но в его фигуре появилось немного уверенности, когда он выпрямился. — Пространство и уединение. Мне не нужно каждый раз говорить тебе, с кем я разговариваю; я… честно… — Изуку выпятил губу. —…Все, что мы делали… это… как будто мы друг для друга токсичные парни в отношениях или что-то вроде того. Задрот нервно рассмеялся. Кацуки хранил глубокое молчание. Ни смеха, ни даже жалостливой улыбки. — Только не блевани. И вообще, ты правда так отчаянно пытаешься что-то от меня скрыть? Очередное необдуманное заявление. Мужчина понятия не имел, насколько сильно ранят эти слова. — Каччан, все не так. — Голос Изуку так и сочился раздражением. — Я просто хочу побыть один. Мне не нравится зависеть от кого-то. Все было кончено. С ними покончено. — Я не оставлю тебя одного. Прорычал Кацуки. Он должен это исправить. Он должен это остановить. — Почему нет? Я-… блять. Я взрослый мужик, могу и сам о себе позаботиться. — Изуку чувствовал, что сейчас расплачется. Ком в горле, этот жалкий дрожащий голос. Блондин закатил глаза. — Пиздеж. — Он сделал шаг ближе, нависая над другом хмурым видом. — Если бы ты мог сам о себе позаботиться, меня бы тут не было. И единственным способом остановить это — ранить Изуку. Держать его уязвленным и заботиться, сбивать с ног, чтобы потом помочь встать. Причинять боль и предотвращать ее. — Почему ты хочешь быть один, а? Что хорошего из этого может получиться? Потому что, судя по отстою, что я вижу, ты не можешь быть один. — малиновые глаза сузились, обращая свой взгляд на мужчину впереди. — Нажираться до тошноты, валяться в кровати и киснуть целыми днями. Твоя квартира была завалена мусором, когда я пришел; грязное белье разбросано повсюду, как на свалке. — Кацуки шагнул ближе. — Так что, прости, блять, что я хочу тебе помочь. Ты мой лучший друг, Изуку. Я желаю тебе лучшего, черт возьми. — Это была правда. Все действия Кацуки преследовали одну цель — сохранить Изуку в безопасности. Пусть это был совсем не тот способ, которым стоило этого добиваться. Он хотел, чтобы Изуку слушался как пёс, подчинялся его словам и просто соглашался. Но Изуку не был псом. Изуку был человеком. — Я никогда не просил тебя помогать мне, Каччан. — Его голос дрожал, лунный свет отражался в мокрых глазах. Ком в горле душил и мешал говорить. Всё болело, боль спускалась в грудь и разрывала сердце. — Так что ты.. можешь уйти. Можешь оставить меня в покое. Вдавив ладони в глаза, Изуку поспешно вытер слёзы. Глаза жгло, словно в них плеснули кипящим маслом. Всё его существо ныло от боли. Потому что это подтверждало его паранойю. Кацуки оставался не потому, что хотел, а из жалости. Он оставался, потому что знал: если уйдёт, Изуку окажется на глубине двух метров под землей. — Прекрати это говорить. Этого не случится. Кацуки раздражённо фыркнул, сведя брови домиком и борясь с желанием заорать, чтобы Изуку наконец понял. Упрямый до усрачки — он ненавидел это в задроте больше всего. — Почему ты не уйдёшь, Каччан? Назови мне причину. — Костяшки Изуку побелели. Челюсть сжалась, рот плотно сомкнут, мышцы напряжены. Его язык прижат к зубам, сдерживая любые новые слова. Изуку будто хотел, чтобы он это сказал. Хотел, чтобы он сорвал пластырь и признался. Ответ был таким очевидным, таким кристально ясным для них обоих — но ни один не хотел его произносить. И тогда, как уже делал раньше, Кацуки нанёс первый удар в сердце Изуку. Последний гвоздь в крышку гроба. — Потому что последний раз, когда я оставил тебя одного ты пытался убить себя, Дэку! Тишина. Мертвая тишина. Пронзительный звон в ушах, ревущий шум крови, разгоняющейся по телу. Кацуки встретила тишина. Место в первом ряду, откуда видно, как боль ударяет по лицу Изуку. Как его челюсть приоткрывается сама собой, позволяя выражению предательства разлиться по всему его лицу. Каждая мышца, все сорок три мышцы на лице Изуку исказились в отчаянии. Дэку больше не звучало, как его геройское имя. Новое значение было стерто, и всё откатилось к оригиналу. К оскорблению. У зеленоволосого мужчины перехватило дыхание, он не мог говорить. Как он вообще мог ответить? Что он мог ответить? Комок сдавил его грудь и перекрыл дыхательные пути. — Почему ты сказал это? Голос Изуку дрогнул. — Какого хера, Кацуки? Его грудь вздымалась, и его тело знало, что делать. Слезы, похожие на капли дождя, струились по его щекам, стекая по подбородку, когда он яростно вытирал их. Кацуки стоял на месте, без единого движения. Мужчина, которого он любил до безумия, рыдал из-за его слов. От боли, которую он причинил. Теперь Изуку хотел сделать то же самое. Он хотел причинить боль. Кацуки. Не Каччан, а Кацуки. Детское прозвище, которое так и осталось с ними во взрослой жизни, прозвище, которое несло в себе так много невинной любви и привязанности… стерто и заменено на Кацуки. Блондин ненавидел то, как его настоящее имя звучало из уст Изуку. Это было отвратительно, чертовски гнилостно. Изуку использовал его только, чтобы причинить ему боль. Он знал, как сильно Кацуки ненавидел всё, кроме Каччан. Он знал, как больно слышать это. Он хотел сделать Кацуки еще больнее. Жмуря свои глаза, дрожащее тело Изуку застыло от вспышки гнева. — Разве это не то, чего ты хотел? Его голос звучал разбито. Он стукнул зубами и почувствовал, как их корни впиваются в десны. — Сделай ласточку, так ты сказал. Сделай ласточку с крыши, если так сильно хочешь стать героем. Изуку шмыгает носом. — Что ж, я попытался и я, блять, облажался. Это были не те слова, что Кацуки сказал Изуку в тот день. Блондин знал их наизусть — они активно преследовали его ночами. Он помнил, как отделился от своей компании, чтобы побежать на лестницу на крышу. Ветер, скользящий меж прядей волос, как его кеды скрипели по плитке, когда он нёсся к краю. Тогда он использовал те же методы. Причинить боль, он забыл самую важную часть — успокоить её. А там, внизу, у пруда с карпами, стоял Изуку. Тянулся к воде, чтобы достать свою тетрадь, и вытирал слезы. Кацуки помнит, как сильно колотилось его сердце в тот момент. Чувство сожаления охватило его, и его затошнило. Тогда он не мог смириться с мыслью о сочувствии, поэтому вместо этого оскалил зубы, как пёс. Он проявил гнев, чтобы не выглядеть слабым. А сейчас Кацуки хотел умолять и плакать вместе с Изуку. Он почувствовал, как воздух дрогнул, когда эти слова слетели с его губ. Произношение каждого из них было неправильным, ни одно из них не подходило друг к другу в предложении. Он хотел быть слабым. Он хотел показать, как ему жаль. — Изуку-… сука. Я не это имел в виду. — Кацуки шагнул в пространство мужчины и потянулся, чтобы вытереть его нескончаемые слезы. Кожу обожгло. Изуку не хотел его жалости. Он шлепнул по руке, которая хотела его приласкать, содрогнулся в отвращении и дернулся прочь, как раненый зверь. — Я хочу побыть один, Кацуки. Уйди. — чем больше он вытирал следы своего разбитого сердца, тем больше соплей покрывало его ладони. — Просто уходи. — В голосе Изуку не осталось ни капли силы. Он был тихим и рваным, с подвыванием в каждой гласной, когда голос срывался, принося новые слезы. Они будто ходили кругами. — Я, блять, никуда не уйду. Ты видишь, в каком ты сейчас состоянии? — Кацуки потянулся снова, несмотря на упорство Изуку в попытках оттолкнуть его. Наконец ему удалось схватить покрытое шрамами, искривленное запястье. — Ты хочешь оттолкнуть меня, хотя еще часа не прошло с момента, когда ты валялся пьяный на диване и без конца звонил мне? Ты не хочешь, чтобы я уходил. — Кацуки приблизился вплотную к лицу Изуку. — Так что кончай упрямиться. — Рубиновый отражался в глазах Изуку, дрожащие губы растянулись в болезненной гримасе, зубы стиснуты. — Ты думаешь, что мне есть дело до того, какими мы стали? — Это был риторический вопрос. Изуку и так знал ответ. — Нет, блять, мне похуй. Я хочу быть тем, на кого ты можешь положиться, Изуку. Я хочу помогать. Я хочу быть рядом. Я бы не делал этого, если бы не справлялся. Хватит себя накручивать. Успокаивал боль, которую сам же нанес пулей. Нежно целовал каждую рану, массировал кожу, нанося мазь. Ничего из этого не помогало. Это только раздражало пулевое ранение; любой массаж только снова открывал рану. — Но что насчет того, чего я хочу? — всхлипнул Изуку, сдерживая рыдания и шмыгая носом. — Пожалуйста, только на эту ночь. Мне нужно быть одному. Он умолял. Молил дать ему сбежать от Кацуки, да? Он сам забил последний гвоздь в крышку своего гроба — так чему он удивляется? Почему это приносит боль? Почему он словно умирает снова и снова? Не Изуку был пиявкой, а Кацуки. У него больше не было крови, которую можно было бы взять. Он медленно разжал хватку, выдохнув в тишине квартиры. Изуку был упрям. — Ладно. И кто будет вытаскивать тебя, когда начнется новый срыв? Кацуки скрестил руки на груди. Он знал ответ. — Я сам. Если не справлюсь… тогда позвоню кому-нибудь другому. Я не… мне просто… хочу немного пространства между нами сейчас. Он не мог дышать. Кто-то другой? Кто-то другой. Злость закипала в его голове. Он оскалился. Кто? Кем был этот «кто-то другой»? Казалось, что его тело было объято пламенем. Он сделал все возможное, чтобы это предотвратить, чтобы его не заменили. Блять, теперь, когда он думал об этом, Изуку уже покинул его. В «Каччане» уже не было любви, было только поражение. Только мольба, чтобы блондин ушел. Изуку теперь ненавидел его? У него уже был кто-то на подхвате? Нет. Нет. Кацуки знал лучше; он не поведется на отчаянную ложь. Изуку знал, что это ранит — поэтому и сказал это вслух. Сколько пространства тут требуется? Вот почему он признался в этом. Кацуки должен был выяснить, потому что, что если Изуку не врал? Этот человек не мог быть лучше. Он был Каччаном. Изуку вычеркнул всех из своей жизни и держался поближе к Кацуки. Годами он ставил Кацуки выше остальных. Блядскими годами. Кацуки был номером один в сердце Изуку. В его мыслях, сердце, поступках, мотивации — всё было привязано к Кацуки. Так кто же, блять, может занять его место? Даже если это было нездорово, даже если это разрывало их обоих на части — Кацуки молча гордился этим. Его выбрали. Не кого-то другого, никто и в сравнение с ним не шел. Так кто этот «кто-то другой»? Кто еще был у Изуку? Он хотел увидеть. Кацуки подавил усмешку и выдавил ублюдочную ухмылку. Он говорил ровным голосом, чтобы не дать Изуку понять, что его слова причиняют боль. Как сильно разрушала Кацуки сама мысль о том, что на его месте может быть кто-то другой. — Ладно, хочешь, чтобы я ушёл? Звони этому «другому». Проследи, чтобы он не был воображаемым. — Он приблизился к дрожащему парню. Он знал, что Изуку врёт. Он дает ему час, прежде чем тот выломает его дверь и начнёт орать, как сильно сожалеет. Так они работали. Изуку трясся, как жалкий лист. Дрожал, как побитый щенок. — Давай, Дэку. Команда от его хозяина. — Звони ему. Изуку поднял руки и скрестил их на груди. Он сжал себя так сильно, будто пытался обнять, жалкая попытка удержаться в реальности. — Просто уйди. В нём не осталось грусти, которую можно было бы выразить; теперь на картине была лишь злость. — Нет, блять, звони ему. Я не хочу, чтобы ты творил херню, как только я выйду за эту дверь. Кацуки огрызался с огнём, голос набирал громкость. Он хотел доказать свою правоту. Изуку был сыт по горло. Сыт по горло тем, что его пинают, тем, что он заложник в собственном доме. Он сделал звонок, у него был контроль над ситуацией. Кацуки не управлял всем. — Я могу сам о себе позаботиться, чёрт возьми! Уходи уже! Разве у тебя нет патруля утром? Поднимай свой грёбаный рейтинг, прежде чем волноваться обо мне. Плечи Кацуки поникли, глаза расширились на долю секунды, и жестокая луна показала, как они затягиваются пеленой слёз. Он не мог быть слабым. Как пёс, он оскалился и ответил злостью — эмоцией, которую хорошо знал. Блондин фыркнул и выдавил короткий, хриплый смешок. Наглость, чертово мужество этого задрота никогда не переставали его удивлять. Одного шага было достаточно, чтобы сказать в лицо Изуку: — Это был удар ниже пояса, Дэку. Он усмехнулся, и в горле у него встал комок от того, насколько грубым он стал. Изуку вздрогнул, когда дыхание Кацуки коснулось его лица; он увидел ярость в его глазах. Внезапно ему уже было не двадцать четыре, а четырнадцать; он был загнан в угол и дрожал. — Ну и ладно. Хочешь вести себя так? — Кацуки сдержал себя и выскользнул из пузыря Изуку. — Тогда удачи. Его плечо задело плечо Изуку, когда он бросился к двери; дойдя до генкана, он схватился за дверную ручку. Мягкий звук удара эхом разнесся по квартире Изуку. Нерешительность. Он чувствовал на себе взгляд Изуку; он слышал, как скрипят половицы: Изуку наблюдал за ним. Повернув ручку, услышав, как со щелчком открылась дверь, Кацуки уловил прерывистое дыхание Изуку. Этот парень что, испытывал его? Действительно ли он хотел, чтобы Кацуки ушел? Или он хотел убедиться, что блондин ушел? Кацуки захотелось блевать; от вида коридора ему захотелось заплакать. Волна сожаления захлестнула его, острая потребность развернуться и извиниться, объясниться с предельной честностью… но он этого не сделал. Ему нужно было доказать свою правоту. Он фальшиво вдохнул и услышал, как Изуку повернулся и направился в свою комнату, затем хлопнула дверь. Все было кончено. Кацуки судорожно вздохнул, чтобы не расплакаться, вышел из квартиры и с таким же грохотом хлопнул дверью в ответ. Последний удар был нанесен.