Castaway dreams

Нежность окутала тело Кацуки, расплавленный сахар растекался по его венам, посылая холодок вниз по спине. Он не мог ни думать, ни говорить, только наслаждаться мгновением покоя. Весь шум мира под их ногами перестал существовать, единственным оставшимся звуком был стук его сердца. Свист ветра донёс запах Изуку до его ноздрей. Пот, одеколон, кацудон и Onecup — Кацуки жадно поглощал всё это своими лёгкими. Лишь мгновение перед тем как Изуку поспешно отстранился. Холодный воздух хлестнул Кацуки по коже своим грубым языком. Тепло в его жилах превратилось в лёд. Его желудок сжался в приступе отвращения к самому себе, брови невольно сошлись на переносице. Почему он такой? Почему он не может вести себя нормально рядом с Изуку, своим другом, человеком, ради которого он рисковал своей жизнью? Почему эти чувства обязаны прокрадываться в его грудь после каждого взгляда, каждого прикосновения? Кацуки этого не понимал. Он отвечал гневом, он так яростно давил и подавлял это, что начинал задыхаться. Он причинял боль тому, кто был сосредоточением его желаний, и теперь он жаждал ещё одного прикосновения. Хотел снова ощутить прикосновение. Запах Изуку опьянял его, и это было чертовски омерзительно. — П-прости, Каччан. Твоя футболка промокла из-за меня, — Изуку влажно шмыгнул носом, хриплый смех раздирал его горло, — Мне стоило спросить, — добавил он, икая. Нет, ты не должен. Повторялось эхом в голове Кацуки, но он так и оставался неподвижным и тихим. — Я могу одолжить тебе одну из моих сегодня? — изумрудные кудри, влажные от холодного пота, склонились набок, румянец красными пятнами расплылся по щекам Изуку, подчёркивая его веснушки. Кацуки только смотрел, не сводя рубиновых глаз с зелёных, впитывая всё его окружение. Внезапно он услышал шум оживлённой улицы, сигналящие машины и пешеходов. Жизнь за пределами этого балкона. Но чем сильнее билось его сердце, тем более размытой она устанавливалась. Чем сильнее жар разливался по его щекам, чем странно приятнее становилось терпеть головную боль, тем мельче она ощущалась по сравнению с тоном голоса Изуку, его прикосновениями, его запахом, его взглядами и состраданием, которые читались в каждом взгляде. Изуку выдернул Кацуки из его мыслей, осторожно заводя его обратно в квартиру и закрывая за ними дверь. Теперь всё, что чувствовал Кацуки — тошнотворно сладкий карамельный запах от освежителей воздуха, которые Изуку установил по всему дому. Это привело Каччана в чувства, освободив его от пленительного очарования, и он увидел спальню. Блондин мог только непонимающе моргать-… Он всё ещё грезил наяву? Изуку перед ним рылся в своих ящиках и вытащил из одного из них поношенную футболку Всемогущего, бросая её на кровать и поворачиваясь лицом к Кацуки. — Я достану футон. Или ты хочешь спать на кровати? Я не возражаю, — он нежно улыбнулся, и Кацуки почувствовал, насколько это было фальшиво. Улыбка не коснулась уголков глаз, не заставила морщинки появиться. Это было представление, глупый ритуал, который задрот совершал, чтобы избежать проблем, заботясь о других, а не о себе. Может быть, это то, что ему сейчас было нужно. Может быть, их объятий было недостаточно. Значит ли это, что слова Кацуки были бессмысленны? Они не имели никакого значения для совести Изуку? — Футон пойдёт, — пробормотал высокий мужчина, получив в ответ едва заметный кивок. Изуку, возможно, не знает, до каких глубин дошёл разум Кацуки, чтобы понять его мыслительный процесс, и, возможно, никогда не узнает. Всё, чего он хотел — это проникнуть в мозг задрота и препарировать его. Он хотел знать всё, какой огонь таился за этими изумрудными глубинами. Если у него всё ещё был тот драйв, что он мог думать о нём сейчас? Всё это бы отняло кусочки сердца Кацуки, заставив его мучительно умирать без ответов. Собрав свою одежду и перекинув её через руку, Изуку протиснулся мимо своего друга в дверном проёме, слегка коснувшись блондина, прежде чем остановиться. Он прикусил губу, острый клык тронул шелушащуюся кожу. Стоит ли ему сказать это? Скомкав ткань в кулаке, Изуку прерывисто выдохнул и развернулся на пятках к Кацуки. — Спасибо, что ты здесь, Каччан. Я правда нуждался в тебе сегодня. — Он собрал мужество из низа своего живота и встретился взглядами со своим другом. Алые глаза были направлены на него, но вместо расчётливого пронзительного взгляда он был нежным и полным привязанности. Это выбило почву у Изуку из-под ног. — Конечно, задрот. Где бы ты был без меня, а? — Кацуки рассмеялся, закатывая глаза, но с противоположного конца провода донеслось лишь молчание. — Да, — рассеянно ответил Изуку, уходя и глядя куда угодно, но не себе под ноги. Потому что Каччан был прав. Где бы был Изуку без него? Вероятно, в могиле. Мысль была болезненной, но это была правда. Постыдная правда, которую Изуку не любил признавать. Он полагался на Кацуки, они оба это знали. На стабильность, на компанию — слишком сильно, и это разрывало Изуку на части. Всякий раз, когда ему было что-то нужно, Кацуки был рядом, готовый протянуть руку помощи. Неужели Каччан чувствовал себя так же, когда Изуку был рядом? Неужели это была попытка Кацуки загладить свою вину? Ничего из этого не имело смысла для Изуку, каждая возможность оставляла желать лучшего. После окончания академии UA у Изуку случился нервный срыв или «психический срыв». Именно этот срыв привел к появлению наручников на его и Каччана запястьях. Изуку не помнит, что случилось. Он помнит лишь Кацуки, нависшего над ним, обезумевшего и задыхающегося. Он помнил холодный порыв ветра. Кровь, пульсирующая в жилах, напоминала ему, что он жив. Адреналиновый подъём казался бесполезным — ничто не могло сравниться с «Один За Всех». Непослушные ноги, взгляд вниз, на пропасть. Запах гари подступал к горлу. На мгновение он усомнился во всём, потому что вдруг Каччан найдёт его? А что, если он на патрулировании, и его взрывы, как всегда, сверкают в небе, словно звёзды? Мама... Как громко она будет плакать, узнав, что сын, который так отчаянно отталкивал её, покончил с собой? Он бы лишь подтвердил статистику — большинство людей без причуд кончают жизнь самоубийством. Он помнил, как видел эту статистику ещё в средней школе — она навсегда врезалась в память. Попытки смочить пересохшее горло были бесполезны. Давление на затылок вызывало тошноту. Герой не стал бы этого делать. Герой не стал бы делать себя центром внимания, так что, если он чувствовал себя незначительным, неудовлетворённым, почему это имело значение? Люди были в безопасности, они процветали. Его одноклассники процветали, так почему эта идея была такой захватывающей? Почему ему было так горько? Почему ему было так больно проходить через ворота UA? Это были воспоминания? Это была ностальгия? Это была та самая могила? Вспоминая всё это, он чувствовал себя так, будто всё его тело горело в огне. Ничто не помогало, ничто не могло подавить это чувство, которое пронизывало его до костей. — Изуку? Изуку не помнил, как Кацуки нашёл его. Может, он был на патруле. Может, он увидел его готовым прыгнуть. Всё было слишком размыто. Неразборчивый набор голосов. Воспоминание было утрачено, но Кацуки запомнил его. Это преследовало его. — Что за черт? В его глазах был первобытный страх, в чертах лица застыло выражение отчаяния — и всё, что Изуку мог делать, это смотреть на него. С той ночи прошли годы. Сейчас ему немного лучше в психологическом плане, это определённо улучшение по сравнению с тем сломленным человеком, который стоял на краю пропасти. Так почему же Каччан остался? Единственный вывод, к которому Изуку мог прийти, пытаясь объяснить настойчивость Кацуки… жалость. Как ребёнка, его нельзя было оставить одного. Каччан вскользь предлагал Изуку переехать к нему, говорил, что у него достаточно денег, чтобы прокормить обоих, но сама мысль об этом вызывала у Изуку тошноту. Он не хотел, чтобы Кацуки волновался, на самом деле он не хотел, чтобы кто-либо беспокоился о нём, он мог справиться сам. Каждый раз, когда их взгляды встречались, он видел в глазах блондина только отчаяние. Изуку ненавидел это. Вспышка ярости вскипела в его венах, но тут же угасла. Он просто хотел помочь, Изуку. Позволь ему помочь. Внутренний голос умолял его. Умолял, цеплялся за него, чтобы он выслушал, и Изуку мог бы поднять белый флаг и позволить этому случиться, как бы сильно его это ни бесило. Он хотел быть тем, кто помогает, хотел быть тем, кто направляет, но нет. У судьбы были на него другие планы. Теперь он был беспомощным, беспричудным. Бесполезным Изуку. Честно говоря, иногда Изуку был не против выслушивать оскорбления от Кацуки, как будто они снова в средней школе, потому что жалость — намного хуже любой колкости. Это была постыдная мысль, и Изуку избил бы себя за подобные размышления. Каччан не жалел его, он хотел ему помочь, потому что у него был выбор. Кацуки следовал за Изуку по пятам не из-за его проблем с психикой, а потому, что заботился о нём и хотел быть с ним. Правда же? Изуку не знал ответа, но Кацуки знал. Он понял всё по тому, какой горячей стала его кожа из-за их объятий, по тому, как быстро забилось сердце в его груди, по тому опьяняющему головокружению, которое возникало всякий раз, когда Изуку таскал его за собой повсюду и заботился о нём. Каждый раз, когда этот задрот смеялся и улыбался ему, его мозг будто внезапно покидал орбиту. Кацуки знал, и это пугало его. Волна комфорта прокатилась по всему его телу, как только он натянул футболку на свою грудь, покрытую шрамами. Она плотно облегала его тело, будто сжимая в объятиях, и запах Изуку был таким густым, что он мог представить, что это задрот обнимает его. Это было унизительно, ещё более унизительным для Кацуки был тот факт, что он чувствует подобное. Это было не в его характере. Его стоическое выражение лица сменялось нежной сентиментальностью всякий раз, когда Изуку отводил взгляд. Страх — вот слово, которое он хотел использовать. Мысль о том, что любить кого-то так сильно, была пугающей. Любовь. Вот что это было за чувство, и Кацуки ненавидел это. Он был на крючке, это всё, что он знал. Каждый раз, когда Изуку пытался отстраниться, Кацуки чувствовал, как весь его мир погружается во тьму. Дистанция в миллиметр уже казалась ему каньоном из ада и боли, трещины настолько глубоки, что он не мог рисковать, заглядывая в пропасть. Если он это сделает, это будет значить, что он признал это. Если же он продолжит тешить себя бредом о том, что Изуку не попытается вырваться, возможно, дышать станет намного легче. Он не хотел снова терять Изуку. Он так усердно работал, чтобы быть здесь, и не было даже малейшего шанса, что он решит сдаться. Возможно, он был Икаром, подлетевшим слишком близко к солнцу, но Кацуки верил, что сможет. Он мог разжечь этот огонёк внутри Изуку и взять его за руку, разрушить оболочку и заставить его показать искреннюю улыбку, которая была на его лице до того, как всё рухнуло. До войны, даже до появления в UA, когда они оба находились в блаженном неведении о том, что их ждёт в будущем. Просто два ребёнка, которые гонялись за кошками и играли в героев. Это то будущее, которое он хотел построить для Изуку, просто они вдвоём, играющие в героев. Конечно, он хотел и других вещей, но Кацуки возьмёт только то, что Изуку сам ему предложит. Он не будет давить на него, он просто похоронит эти чувства, если это значит, что эта мечта сможет жить с ним. Мечта, которую они построили вместе… ...мечта, кончину которой видел Изуку, когда последний уголёк затух. Мечта, о которой, как Кацуки знал, Изуку всё ещё грезил, но тот согласился на нечто меньшее, чем он сам. Изуку заслуживал большего, и Кацуки собирался сделать всё возможное и невозможное, чтобы объяснить это ему. Погружённый в свои мысли, блондин сидел на диване, пока Изуку приводил себя в порядок, уставившись на футон, приготовленный специально для него. Пронзительный красный взгляд был направлен на балкон, и все предыдущие события прокручивались в его голове, будто киноплёнка. Каждое произнесённое Изуку слово отзывалось тянущей болью в сердце Кацуки. Дрожащие губы, глаза, наполняющиеся слезами, боль в голове — на всё это было мучительно смотреть. Кацуки так ужасно сильно хотел ему помочь, хотел вырвать эту боль с корнем и избавить Изуку от неё раз и навсегда. Он не мог утешить или подержать его словами, но, возможно, он мог что-то сделать. Что угодно. Дверь в конце коридора со скрипом открылась, и из её проёма вырвался пар, когда Изуку вышел из ванной. Капли воды стекали по его шее вниз, под ворот футболки. Кацуки перевёл взгляд с балкона на Изуку и изогнул бровь. — Дэку, иди сюда. Лицо Изуку стало смертельно бледным, кровь застыла в жилах. Каччан собирался спросить его о том, что он сказал до этого? От одной мысли об этом разговоре его затошнило, но он на подгибающихся ногах направился к дивану, сел на другой конец и попытался сохранить самообладание. Тишина давила и оглушала, словно сирена. Мурашки побежали по усеянной шрамами коже от того, как внимательно их осматривал. — Как ощущался «Один За Всех»? Вопрос будто хлёсткий удар по лицу Изуку. Почему это вообще имеет значение? — Почему ты спрашиваешь, Каччан? Ты же помнишь, как я давал её тебе, да? — Изуку наклонился ближе, нахмурив брови, а Кацуки застонал, скрещивая руки на груди. — Это было ещё до всего этого многопричудного дерьма, — рявкнул он, пренебрежительно махнув рукой, когда всплыло ещё больше раздражающих воспоминаний, — Всё это дерьмо с передачей было идиотизмом с твоей стороны, Дэку. Понятия не имею, зачем ты это сделал, — поворчал Кацуки. Даже если это был единственный способ победить, почему из всех людей Изуку предпочёл именно его? Это никогда не имело смысла, в то время их отношения всё ещё были слишком натянутыми. — Потому что я доверяю тебе, Каччан. Изуку склонил голову, его тон был уверенным, как будто Кацуки был идиотом, раз вообще сомневался в этом. Груз исчез с груди блондина, взгляд смягчился, и в нём читалось неверие. — … Но я был ещё тем куском дерьма тогда… — губы Кацуки двигались сами по себе, его мысли обретали форму. — Но, в конце концов, это всегда был ты, Каччан. — Изуку улыбнулся, и Кацуки почувствовал, как весь его мир остановился. Ему нужно исправить это. Ему нужно помочь. Ему нужно быть героем для Изуку. Он не собирался довольствоваться минимумом, Кацуки нужно было превзойти его. Ему нужно было достичь новых высот. Что угодно ради Изуку. Что угодно, лишь бы увидеть эту улыбку. Что угодно для своего друга. Остаток ночи Изуку рассказывал Кацуки о каждой своей причуде. Он даже немного перегнул и достал свои записи со времени UA, демонстрируя всё наглядно. Изуку выглядел таким счастливым, сияющим, таким совершенным в своей заброшенной стихии. Кацуки хотел получить больше ответов, сохранить информацию для последующего использования и позволить задроту продолжать свою бессвязную болтовню. Но ближе к концу своего рассказа его голос затих. После того, как он отдал их Шигараки, он вспомнил, что на каждом уроке использовал «Один За Всех» не в полную силу. Вплоть до самого конца, когда погас последний уголёк, никто из них не упоминал о том, что произошло тогда. Момент, который они разделили, остался в прошлом. Момент, когда Изуку разбился вдребезги в своей комнате после того, как последняя искра покинула его тело. Когда Кацуки подошёл и прижал его к себе, сдерживая собственные слёзы, в то время как Изуку дал волю своим. Может быть, именно поэтому это объятие так много значило для Кацуки. Оно стало отражением их самого интимного, но в то же время и самого сокрушительного момента. Этот момент разрушил все его мечты — их. Даже не успели закончить школу, как пламя погасло, как только это произошло, Изуку изменился. Это не было чем-то постепенным. Он помнит, как удивились их одноклассники. Помнит, как они радовались тому, что Изуку так быстро пережил это, но Кацуки знал, что это не так. Кацуки знал, что Изуку сдался, и это было больно видеть. Это только укрепило планы Кацуки, и первый шаг к их осуществлению должен был быть сделан, как только Изуку отправится спать. — Ты скучаешь? — спросил блондин. Изуку почувствовал, как его охватывает чувство дежавю, покачал головой и рассмеялся. — Да, я скучаю. Иногда бывает одиноко, но это в некотором роде то, что просто случается, понимаешь? Кацуки нахмурил брови. — Что это значит? — Я имею в виду… что касается наших одноклассников, я никогда не ожидал, что они останутся в моей жизни. Именно это и происходит после окончания школы. Он смирился с этим. Изуку смирился с тем, что так оно и есть, и Кацуки показалось, что нож, вонзённый в его грудь, только что прокрутили. — Но я не буду винить их за это, жизнь продолжается, — Изуку отвел взгляд, а Кацуки сжал челюсть, — больше всего я скучаю о том, какими были мы. О нашем соперничестве, — Изуку вновь взглянул на блондина, его улыбка стала мрачной. Кацуки почувствовал, как внутри у него всё перевернулось. Он тоже скучал по этому, он чертовски сильно скучал по этому. — Да, — прошло несколько секунд, — Я тоже скучаю по этому, задрот. Изуку вздыхает, и его плечи опускаются, он сутулится. — Как ты думаешь, где бы ты был, если бы у тебя всё ещё был «Один За Всех»? — Кацуки поворачивается к Изуку и видит задумчивое выражение лица. Как будто задрот никогда не думал о такой возможности, как будто он даже не допускал этой мысли. — Вероятно, с Каччаном и остальными в поле, соревнуясь друг с другом. Улыбка Изуку дрогнула, мускулы его челюсти напряглись. Прежде чем Кацуки успел хоть как-то прокомментировать: — …Но возможность воспитывать следующее поколение героев приносит удовольствие. Я помогаю им развивать свои навыки и вижу, как они становятся удивительными героями. — Это прозвучало так, будто он репетировал. Это не звучало искренне, а больше походило на автоматический ответ. Блондин молчал, смотря на Изуку и наблюдая пустоту. Так много всего можно было сказать, но ничего не приходило в голову. Только ободряющая улыбка, которая возымела противоположный эффект. — На самом деле, некоторые из них ведут себя, как наши одноклассники. Возможно, у меня даже есть маленький Каччан, — мужчина рассмеялся, и Кацуки нахмурил брови. — Значит, придурок? Изуку громко рассмеялся и покачал головой. — Да, но при этом он очень старается. У него даже есть свой маленький отряд, такой же, как у тебя. — У него есть собственный Дэку в заднице? — Кацуки пошутил, а Изуку чуть не упал от смеха. — Определённо, ты бы видел, как они общаются, Каччан! Это как смотреть в зеркало. Они так часто ссорятся. У мини-Каччана вода бьёт гейзерами из его ладоней, а у мини-Дэку ладони горячие, он всегда испаряет воду, и это так бесит мини-Каччана! Ближе к концу своего словесного поноса Изуку, казалось, пришёл в себя и плотно сжал губы: — П-прости, я не хотел так много говорить, — тихо произнёс он между неловкими смешками. Кацуки юмора не оценил. — Ох, заткнись, хватит извиняться, Изуку, — он усмехнулся и легонько хлопнул мужчину по руке, ободряюще сжав её, — Я бы прервал тебя, если бы не хотел об этом слушать, — добавил он, не подумав, кончики его ушей порозовели. Изуку думал о нём на работе, он даже видел их в своих студентах. От этой мысли у Кацуки руки и ноги будто стали похожи на желе, размягчились до неузнаваемости, а голова закружилась. Это было убого, ужасно убого. Щёки зеленоволосого парня залились румянцем, глаза Кацуки расширились от этих слов. Паника пронзила всё его тело, он почувствовал, как его ладони вспотели. Чёрт, он сказал это вслух? Однако всё его беспокойство улетучилось, когда Изуку хихикнул, и улыбка коснулась уголков его прищуренных глаз: — Конечно, Каччан. Блять. От того, как Изуку произнёс его имя, у него закружилась голова. Может, он и правда сошёл с ума, раз услышал в этом что-то большее, чем обычно. Для слуха Кацуки оно было окрашено чем-то особенным — восхищением? Обожанием? Бабочки запорхали в животе, и всё, что он смог, — это ответить дрожащей улыбкой. Жалко, пиздец как жалко. Кацуки не хотел видеть выражение его лица, не хотел осознавать, как расширились его глаза при виде Изуку, он хотел остаться в блаженном неведении — и Изуку позволил ему это, делая вид, что ничего и не было, и никогда не признавая этого. Нарушив тишину, Изуку встал с дивана и мягко вздохнул: — Уже поздно, Каччан. Я, пожалуй, пойду спать, ладно? — Ты что, старик? — ухмыльнулся Кацуки и встал рядом с ним. Он знал, что должен дать задроту поспать, он определённо нуждался в этом, учитывая огромные мешки под его глазами, которые будто весили тонну… но Кацуки — жадный человек. Он хотел больше разговаривать с Изуку, хотел рассмешить его. Он хотел услышать больше о тех учениках и увидеть искреннюю улыбку на лице Изуку. — Ты ложишься в полдевятого. Изуку быстро ответил озорной улыбкой, в сопровождении с искренним смехом. Улыбка блондина сменилась недовольством, и он раздражённо фыркнул: — Сон важен, задрот. — он скрестил руки на груди в защитном жесте. — Тогда почему ты против того, чтобы я немного поспал? — нефритовые глаза встретились с рубиновыми, а бровь мужчины приподнялась, выражая его любопытство. Это был шутливый ответ… но побитый придурок почувствовал, как весь его желудок превратился в кашу. Изогнутая бровь, улыбка на веснушчатом, чуть порозовевшем лице Изуку, то, как он слегка наклонился к Кацуки — всё это заставляло его жаждать большего. Совсем чуть-чуть. Принимая правила этой игры, Кацуки подошёл ближе и ухмыльнулся. — По-моему, ты не выглядишь таким уж усталым. Между ними оставалось всего пару сантиметров пустого пространства, и Кацуки страстно желал сократить его. Он хотел снова ощутить эти объятия. Он хотел удовлетворить все свои желания. Он чувствовал, как его решимость понемногу слабеет, и на этот раз ему было плевать. Изуку отвел взгляд и посмотрел в конец коридора, затем снова на Кацуки. — Я не могу позволить себе задерживать проверку оценок, Каччан. Скоро промежуточные экзамены, знаешь ли, — его голос был дразняще строгим, и это пропустили мимо ушей. — То есть, ты наврал? — спросил Кацуки, наклонив голову и приблизившись ещё на сантиметр, Изуку не сдвинулся с места. — …Отчасти, да, — стыдливо признался он, и Кацуки увидел, как покраснели кончики его ушей. — В какой части? — Ещё сантиметр. Ещё чуть-чуть. — Насчёт усталости… — голос Изуку стал походить на приглушённый шёпот. — Может быть, я могу это исправить.— Кацуки усмехнулся, а мужчина с изумрудными волосами ответил ему озадаченным взглядом. Он проглотил этот кусок и вцепился в кусок побольше. Что за жизнь без ещё парочки рисков? Его взгляд был устремлён куда угодно, но не на блондина, и Кацуки почувствовал, как всё его тело охватило пламя. Стук его сердца стал громче, грудная клетка напрягалась, и учащённое сердцебиение становилось заметным. — Ты сильно потеешь, Каччан… ты в порядке? — спросил Изуку, и Кацуки почувствовал, как весь его желудок упал и сжался. — Может, тебе отдых нужен намного больше, чем мне. Ты болезненно выглядишь, — ещё один сантиметр, но это было не то, чего так хотел Кацуки. Изуку прижал ладонь ко лбу блондина и почувствовал жар, исходящий от его тела, — Каччан! Ты болен? Ты горишь, как не знаю кто! Ещё больше жара разлилось по его венам. В эту секунду Кацуки хотел умереть Снова. Он даже не хотел думать о том, как глупо он выглядел, он даже не хотел, блять, представлять, каким идиотским был его пониженный голос в глазах Изуку, и как банально звучали его слова. Всё, чего он хотел — получить пулю в лоб и чтобы Земля поглотила его целиком. Вот что он получил за свою жадность. Просто не надо было торопиться. Идиот. Он даже не заметил, как Изуку отошёл, чтобы намочить тряпку, Кацуки даже не заметил, что Изуку уложил его на футон и принялся ухаживать за ним, как за каким-то пациентом. Он разрывался между желанием пристрелиться из-за собственной глупости и желанием дать Изуку по лицу за то, что тот чертовски слеп. А может, этот задрот вовсе и не был слепым и просто хотел оставить Кацуки барахтаться в собственном смущении, как настоящий садист. На данный момент оба варианта казались одинаково правдоподобными. — Ты в порядке, Каччан? Тебе нужно, чтобы я остался? — Изуку присел на корточки рядом с футоном, а Кацуки лишь фыркнул в ответ. Он заботился о нём, и из-за этого Кацуки было сложно злиться на него по-настоящему. — Нет, задрот. Иди и займись своей учительской хернёй, — он вцепился в одеяло и натянул его на голову, поворачиваясь к Изуку спиной. Послышался скрип половиц — Изуку поднялся на ноги и направился к коридору. Кацуки прикусил губу и резко сел. — Эй, надеюсь, твоя задница понимает, что мы возобновим тренировки. Учить сильных парней может быть опасно. Изуку остановился на полпути, опираясь рукой о стенку и оглядываясь. — Ладно, Каччан… спокойной ночи. — он хмыкнул, улыбнувшись. Кацуки фыркнул. — Спокойной ночи, задрот, если тебе что-то понадобится — я не сплю. Изуку кивнул и направился по коридору в свою комнату. Свет погас, и Кацуки, увидев янтарное свечение из-под двери, закатил глаза и плюхнулся на футон. Порывшись в карманах, он достал свой телефон и включил его, поморщившись от яркого свечения, разблокировал его. Он пролистал список своих контактов и кликнул на кнопку, отправляя сообщение. Первая часть его плана была приведена в действие, теперь всё зависело от них — удастся ли осуществить задуманное.

⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎✶︎✦︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎⋯︎

Тревога поглотила Кацуки целиком. Ладони потяжелели, вспотели, к горлу подступила желчь, взгляд был прикован к зелёному чаю, который он приготовил безупречно. Эта встреча должна пройти идеально. Взглянув в зеркало, Кацуки разгладил рубашку ладонями, поправил чёлку и заметил, насколько измученным было его лицо. Блять, ему действительно нужно было собраться. Он каждый день сражался со злодеями, так почему же эта встреча заставляла его так сильно нервничать? Тук-тук. Он незамедлительно вышел из спальни, Кацуки постарался замедлить шаг, чтобы не выглядеть таким нетерпеливым, и почувствовал, как пульсирует рука от того, насколько напряжёнными стали его нервы. Он схватился за дверную ручку и выпрямился, распахнул дверь и застыл… Всемогущий. Такая ситуация казалась просто нереальной. Мужчина жив, несмотря на то, что его чуть не разорвало в клочья. Взгляд Кацуки скользнул по хрупкому телу, запавшим глазам и широкой улыбке. Скелет, почти оболочка идола, которого он так высоко ценил. Он подавил рвотный позыв. Подави его. Успокойся, Кацуки. — Юный Бакуго! — Всемогущий улыбнулся от уха до уха, тонкая кожа натянулась на его щеках. — Всемогущий. Его сердце, кажется, вот-вот взорвётся… снова. — Я приготовил чай, присаживайся, — костяшки его пальцев побелели от того, как сильно он вцепился в дверную ручку. Он репетировал это тысячу раз, но всё равно это звучало как-то механически. Тоши хихикает и хлопает Кацуки по плечу: — Не нужно формальностей, ребёнок! Я ведь не настолько старый, правда? Кацуки не ответил, захлопывая дверь и уходя на кухню. Герой в отставке заметно поморщился: — Мог бы сказать, что я выгляжу не старше 20 лет… Снова наступило неловкое молчание, Всемогущий задумчиво прикусил щеку. — Ты в порядке, ребёнок? Кацуки ссутулил плечи, ставя чашки с чаем на поднос и направляясь к дивану. Он не мог найти слов, чтобы объяснить, что он сейчас чувствует. Кацуки не любил говорить о своих чувствах, и когда он столкнулся лицом к лицу с человеком, который пытался утешить его во времена, когда он был каким-то панком-... на него нахлынули воспоминания. Почувствовав атмосферу, Всемогущий поморщился, садясь напротив блондина и беря в руки горячий чай. — Извини, Всемогущий. Я в своих мыслях, — произносит Кацуки и, взяв свою чашку с чаем, осторожно дует на неё, чтобы остудить. — Не торопись, я никуда не спешу. Голос Тоши смягчился, когда он медленно отхлебнул чай, откинувшись на спинку и расслабив своё худое тело на подушках с довольным урчанием. — Кстати, спасибо за чай, юный Бакуго, — он улыбается, но встречает отстранённый взгляд. — Не говори об этом. Кацуки, наконец, делает глоток уже остывшего чая. Ему больно, из-за ожога болит язык, и он пытается скрыть рвущуюся на губах гримасу. — Это немного серьёзно. Ему наконец удаётся выдавить из себя хоть слово, но рядом со Всемогущим он не чувствовал себя на свои двадцать пять, он чувствовал себя напуганным пятнадцатилетним мальчишкой, который полностью погружён в свои мысли. Оставайся спокойным. — Это связано с юным Мидорией? — с любопытством спросил Всемогущий, сохраняя беззаботный тон. В горле Кацуки застрял ком. Именно Изуку всегда сводил их вместе. Спасение от Грязевого Злодея, отставка Всемогущего и даже тот разговор, во время которого Кацуки признался, что хочет удержать Изуку рядом с собой. Он не мог заставить себя говорить. С трудом сглотнув, он сделал ещё один обжигающий глоток чая, чтобы прийти в себя. Тошнота не отступала. Он не мог оторвать взгляд от чашки, не вспомнив при этом, как  впервые увидел истинный облик Всемогущего. Толпу кричащих горожан, надрывистые рыдания Изуку в тот миг, когда этот указательный палец возник на экране. Тошнота накатила с новой силой, и он сжал кружку, чувствуя, как её горячие края впиваются во влажные ладони. Камино. Сначала Грязевой злодей, потом нападение на ЗНК, затем Камино. Он снова и снова попадал в неприятности. У него была вся эта сила, но он всё равно оставался беспомощной жертвой. Он должен был перестать чувствовать из-за этого боль, но это было не так. Было больно принимать чужую помощь, потому что это означало, что его представление о себе как о безудержной силе оказалось ложным. Все дифирамбы, что пели ему одноклассники, учителя и даже собственные родители, теперь звучали фальшиво. Ему казалось, что все они лгали — просто потому, что он был целеустремлённым ребёнком, и им не хотелось рушить его уверенность. Ему казалось, что Всемогущий сказал ему «это не твоя вина» лишь затем, чтобы не ранить его чувства. Камино оставило Кацуки в тяжёлом состоянии на долгое время, пока всё не вырвалось наружу по возвращении домой. Допросы у полиции, обследования в больнице, чтобы убедиться, что ему не навредили, — обычная процедура. Ему предложили терапию, но Кацуки быстро отказался: он проходил через худшее, вся эта ерунда ему была не нужна. Он хотел ответов на то, что произошло в Камино. Это съедало его изнутри днями, до такой степени, что он физически не мог заставить себя встать с постели. Это он убил Всемогущего. Он положил конец его карьере, он убил Символ Мира. Беспомощная жертва — вот к чему привела его потребность в помощи. Казалось, каждый плакат в его комнате, на котором был изображён герой, теперь преследовал Кацуки. Высеченные улыбки на фигурках, выстроившихся на столе, идеально сохранившееся плюшевая игрушка Всемогущего, подаренная ему на пятый день рождения, которой он так рьяно хвастался перед Изуку. От этого у него сводило желудок, а пот струился по коже. Его ум лихорадочно работал, даже когда его уверяли, что он не сделал ничего плохого, что он был всего лишь ребёнком. Это были просто мерч и игрушки, но для Кацуки в тот момент они стали напоминанием о том, что он совершил, о том, кого он убил. Сапфировые глаза смотрят на него, улыбки, застывшие в пластике, хотя он знал, что они хотели кричать и обвинять его — но Всемогущий был добрым. Всемогущий был героем. А Кацуки отнял это у него. Он чувствовал себя позором для мира героев. Когда он вырастет, будут ли люди видеть в нём Героя Номер Один или того, кто заставил Всемогущего уйти на покой? Всё это накапливалось и давило на грудь Кацуки, а его собственный разум стал его тюрьмой. Всё вокруг напоминало ему о Камино. Новости, перешёптывания за спиной в школе, Изуку, его комната. Всё это достигло пика визита Всемогущего и Айдзавы для обсуждения переезда в общежитие. Увидеть эту опустошённую оболочку воочию, сломанную руку и бинты — следы того боя, где Всемогущий отдал все свои силы, — его тошнило. Это засело в нём, как киста, не отпускало и причиняло боль. Он сорвался, опозорился и чувствовал на себе осуждающие взгляды своего кумира. Тот ненавидел его? Думал ли Всемогущий то же самое, что и Кацуки? Его разум был неумолим, и ему нужно было от него сбежать. Впалые глаза, истощённые конечности — ему нужно было выбраться. Он не мог изменить медиа и не мог изменить то, о чём говорят люди в школе. Но Кацуки мог изменить одну вещь. Свою комнату. Его пространство, заваленное мерчем с Всемогущим, стало местом растерзанных мечтаний и разбитых воспоминаний. Когда Кацуки вспоминал об этом, его горло пересыхало, как будто его скребли наждачной бумагой. Как громко он кричал, слёзы, с которыми он боролся, лились рекой. Он срывал всё это с рыданием, первобытным и пронзительным, больше похожим на визг. Всхлипывая, он смотрел на причинённый им урон. Эти улыбки, застывшие в пластике, теперь лежали разбитыми на полу. Вот что Кацуки сделал с Всемогущим. Восхищение и основа всего, на чём тот стоял, — и именно он положил этому конец. Это сделал не злодей. Это сделал какой-то глупый ребёнок. Была только одна вещь, которую он так и не смог заставить себя уничтожить. Заботливо убранная в карман — карточка, которую они с Изуку выиграли вместе. Ещё до всего этого кошмара, в те времена, когда их любовь к Всемогущему затмевала любой страх, таившийся в сердце Кацуки. Он пытался её разорвать, но дрожь в руках мгновенно лишила его сил. После пятой попытки уничтожить заламинированную карточку он лишь бессильно опустил голову. Всё, что он мог, — это согнуться пополам и рыдать, пока грудь сжималась, мешая дышать. Он беззвучно выл, впиваясь ногтями в собственные предплечья и пряча лицо в коленях. Он разрушил Всемогущего. Родители Кацуки вернулись домой и застали последствия срыва своего сына. Его мать застыла в шоке, затем бросилась на помощь своему ребёнку, обняла его и прижала к себе. Его «когти» разжались, и он растаял в её объятиях. Рыдания Кацуки стали лишь громче, когда пальцы матери спутались в его взъерошенных острых прядях светлых волос. — Тш-ш-ш, всё хорошо, малыш. Кацуки вздрагивает у неё в руках и вцепляется в неё ещё крепче, уткнувшись лицом в её шею и всхлипывая. Другая рука гладит его по спине, и он чувствует, как дыхание становится легче. Его сознание начинает отключаться, веки тяжелеют, и он вдыхает запах материнских духов. — Я разрушил Всемо-… Мицуки прерывает его. — Тш-ш, Кацуки. Вся энергия испарилась из конечностей блондина — потребность быть обнятым и утешенным пересилила желание казаться сильным. Единственный раз, когда он открыто признал свою вину, был перед Изуку и, по сути, перед Всемогущим. Изуку не перебивал и снова протянул руку, чтобы помочь. Неужели все считали его беспомощной жертвой? Он ненавидел эту черту в Изуку до такой степени, что это даже пугало. Готовность протянуть руку помощи, рисковать жизнью — Кацуки не понимал этого тогда, и ещё больше бесился из-за того, что он не мог этого осмыслить. Теперь он понимает. И именно поэтому он здесь сейчас. На этот раз он собирался протянуть руку, и Изуку её примет. Кацуки почти забыл, где находится, пока крепкая рука не легла ему на плечо, а ловкие пальцы не сжали его плечо, возвращая к реальности. Мальчик даже не осознавал, что начал плакать, вспоминая всё это. — Тебе не обязательно говорить, что у тебя на уме, юный Бакуго, — тонкие губы растянулись в улыбке, и Кацуки поспешно вытер слёзы. — Блять-… то есть, блин, простите, — его голос дрогнул, и он услышал тихий фыркающий смешок от Тоши. — Тебе не нужно себя цензурировать, парень. Можешь молчать сколько угодно времени, но в конце концов мне нужно будет узнать, что тебя тревожит. Кацуки кивнул и усмехнулся, его собственные дрожащие губы превратились в смущённую улыбку. Минуты прошли в умиротворяющей тишине. Оба мужчины пили чай, а Кацуки постепенно приходил в себя. — Это… насчёт Изуку. Вся его… — он покрутил запястьем, жестом пытаясь расшевелить мысли, — …преподавательская фигня… Всемогущий наклонился вперёд, всё его внимание теперь было сосредоточено на Кацуки. Он кивнул, давая понять блондину, что слушает. В животе у Кацуки сгустилась тревога; он в задумчивости сжал челюсть, прикусив внутреннюю сторону щеки. Как сказать Всемогущему, что Изуку ненавидит это? Насколько это на самом деле делает его несчастным, даже если он никогда не говорит об этом прямо? — …Он создан, чтобы быть героем, — пробормотал он, проводя большим пальцем по краю чашки, — Я не… хочу, чтобы он довольствовался чем-то другим вместо того, чтобы гнаться за своей мечтой, — кончики ушей Кацуки порозовели, и он неосознанно съёжился, произнося эти слова. Всемогущий тихо рассмеялся напротив, поставил стакан с чаем и устремил на Кацуки понимающий взгляд. — Ты хочешь, чтобы он был рядом с тобой, не так ли, молодой Бакуго? Дрожь пробежала по телу Кацуки. Он сглотнул, отвел взгляд и угрюмо уставился в никуда. — … Не начинайте, — в его голосе не было ничего, кроме дрожи от смущения, которая вызывала у Всемогущего лишь улыбку. Лицо Кацуки снова застыло в стоическом выражении, и он встретился взглядом со своим бывшим учителем. — Когда вы ушли на покой, вам же сшили костюм, верно? — спросил он, приподняв бровь. — Да, это так. В нём было несколько примочек, основанных на умениях моих учеников. Молодой человек задумчиво нахмурился. С тех пор, как закончилась война, прошло восемь лет. Наверняка технологии ушли вперёд, чтобы создать нечто лучшее, чем какой-то киберкостюм, правда? — …Ты думаешь о финансировании костюма для юно-… — Не, Изуку заслуживает большего. Кацуки ответил быстрее, чем успел подумать. Брови Всемогущего взметнулись от удивления, но его улыбка оставалась непоколебимой и мягкой. — Разумеется. — Восемь лет прошло. У нас есть что-то… получше? Более естественное? Что-то мелькнуло в глазах Всемогущего, его тело будто автоматически напряглось. Его тощая шея дёрнулась, когда он сглотнул комок слюны, а складка между бровями Кацуки стала глубже. — Выкладывай, Всемогущий, — он поставил чай и наклонился вперёд. Из рта его кумира вырвался тяжёлый вздох; Тоши бессильно опустил голову: — Мне не положено никому об этом рассказывать, поскольку это…неохотно… стало достоянием общественности. — Да говори уже! — Кацуки нахмурился. — Есть способ. Но процесс… сомнительный и дорогостоящий, — Всемогущий почесал скулу. — Сколько? — Достаточно, чтобы ты умер от перенапряжения, если попробуешь сделать это в одиночку, юный Бакуго. — Это не сумма, — парировал Кацуки, — Сколько? — настаивал он. — Миллиарды. — наконец сдался Всемогущий. Мир будто застыл во времени, желудок Кацуки ухнул, и его чуть не стошнило. Миллиарды? Мысли Кацуки понеслись вскачь, и опасения Всемогущего насчёт раскрытия этой информации тоже не прибавляли спокойствия. Если он профинансирует это, если будет работать до смерти ради Изуку… будет ли оно того стоить? А что почувствует сам Изуку? Кацуки знал: если рассказать ему всё прямо сейчас, тот из вежливости откажется. Значит, это нужно держать в секрете. Сделать сюрпризом. Прикусив язык в раздумьях, Кацуки фыркнул. — Юный Бакуго, ты не обязан-… — Можно подробнее? — Кацуки перебил его без тени сомнения, в его рубиновых глазах загорелся решительный огонь. Всемогущий вздохнул. — Дай мне договорить, юный Бакуго. Я хотел сказать, что ты не обязан делать всё это в одиночку. Откинувшись на спинку дивана, блондин скрестил руки и цыкнул. — Несколько учеников уже обращались ко мне с той же идеей. Очень трогательно видеть, что ваши одноклассники даже после выпуска всё ещё так заботятся друг о друге, — Тоши улыбнулся, но в ответ Кацуки бросил скучающий взгляд. Ну да, мы же вместе прошли войну, — горько подумал он про себя. — После того, как я расскажу тебе детали, мы можем вынести это на совет и оформить официальное финансирование. Я уверен, что Мидория более чем достоин этого, но это займёт время. Сердце Кацуки забилось чаще — он и вправду делает это. Наконец-то помогает Изуку по-настоящему, так, чтобы это имело значение и вес. Кацуки знал, что Изуку способен быть героем, и теперь он может снова сделать эту мечту реальностью. Навсегда. — Выкладывайте, у меня не весь день. — Кацуки попытался сохранить крутой вид, но предательская улыбка выдала его. Из кармана раздалась вибрация, Кацуки достал телефон и полностью выключил его. Ничто не могло отвлечь его внимание в этот момент. Тоши усмехнулся. — Хорошо.