Колыбельная для Пожирателей

Темнота здесь не была просто отсутствием света. Она обладала весом, плотностью и запахом — тошнотворным, густым амбре стоячей воды, вековой ржавчины и чего-то приторно-сладковатого, напоминающего гниющие в сыром подвале яблоки. Гарри Поттер чувствовал, как эта темнота физически давит на грудную клетку, мешая вздохнуть полной грудью, хотя, возможно, виной тому были сломанные рёбра. Каждое, даже самое малейшее движение отзывалось внутри вспышкой острой, горячей боли, будто под кожу загнали раскалённые иглы, но он упрямо заставлял себя двигаться. Инстинкт самосохранения отступил на второй план; сейчас существовала только одна цель, пульсирующая в затуманенном сознании. Ему нужно было найти её. — Гермиона? — его голос прозвучал чужим, надломленным, как хруст сухих веток в мёртвой тишине леса. Тишина. В этом проклятом подземелье Малфой-мэнора тишина была куда страшнее криков. Крики, вопли, стоны — всё это означало жизнь, пусть и страдающую, пусть и агонизирующую. Тишина же могла означать всё что угодно, вплоть до самого невозвратного конца. Она давила на уши, заполняя собой пространство, словно вата. Гарри пополз на четвереньках, ощупывая перед собой холодный, осклизлый камень пола. Его ладони скользили по чему-то липкому, и он старался не думать о том, что это может быть. Пальцы, онемевшие от холода, вдруг наткнулись на что-то мягкое и тёплое. Ткань. Грубая, протёртая шерсть школьной мантии, пропитанная влагой и… кровью. Он судорожно, с шумом втянул воздух носом. Запах крови был свежим, металлическим, он перебивал даже смрад подземелья. — Я… здесь, Гарри, — тихий, едва слышный шёпот, различимый лишь потому, что они были единственными живыми существами в этом каменном мешке. Она была свёрнута в тугой, беззащитный клубок в самом дальнем углу камеры, дрожа так сильно, что эта мелкая вибрация передавалась полу, и Гарри почувствовал её коленями. Он подтянул себя ближе, стиснув зубы и игнорируя яростный протест собственного изувеченного тела, затем тяжело привалился спиной к ледяной стене рядом с ней. Его рука нащупала её ладонь — ледяную, с тонкими, хрупкими пальцами, которые сейчас судорожно, до боли сжались на его запястье, словно утопающий хватается за соломинку. — Они ушли? — спросила она. В её голосе не было истерики или панического страха, только безмерная, опустошающая усталость, какая бывает у людей, смирившихся с неизбежным. — Пока да. Беллатриса… она устала играть с нами, — Гарри попытался придать голосу уверенность, но вышло жалко и неубедительно. Горло саднило, словно он наглотался битого стекла. Воспоминания о последних часах навалились тяжёлой волной. Засада в лесу Дин. Вспышки заклинаний, разрезающие ночную тьму. Крик Рона, оставшегося где-то позади, отрезанного стеной огня. А потом — холодный, торжествующий смех егерей и жёсткая хватка на предплечьях. Их лишили палочек. Их лишили достоинства. Беллатриса Лестрейндж, безумная в своей преданности Лорду, смотрела на них как на деликатес, который нужно подать к столу в правильной прожарке. И теперь они были здесь — в утробе древнего поместья, где сама магия казалась больной и извращённой. Стены этого места впитали столько боли и ужаса за столетия пыток, что, казалось, начали выделять её обратно, как невидимый, но смертельный радиоактивный фон. Гарри чувствовал это кожей. Воздух здесь был насыщен эманациями страдания. Гермиона судорожно вздохнула, и этот звук полоснул Гарри по сердцу. Он осторожно притянул её к себе, стараясь не задеть возможные раны. Она не сопротивлялась, безвольно уткнувшись лицом ему в плечо. Её дыхание было прерывистым, слишком горячим для такого холодного подвала. Жар? Инфекция? — Гарри, стены… — прошептала она вдруг, и её голос дрогнул, срываясь на испуганный писк. — Ты слышишь? — Что? Крыс? Здесь полно крыс, Гермиона. Я слышал их возню в углу, — он попытался успокоить её, поглаживая по голове. Грязь, копоть и запёкшаяся кровь склеили её густые волосы в жёсткие, неприятные колтуны, но Гарри продолжал гладить её, словно это могло защитить от реальности. — Нет. Не крысы. Эхо. Гарри замер, превратившись в слух. Сначала он слышал только бешеный стук собственной крови в ушах и тяжёлое, со всхлипами, дыхание Гермионы. Но затем, сквозь плотную, ватную завесу тишины, пробился посторонний звук. Далёкий, едва уловимый, словно кто-то плакал глубоко под землёй, за толщей камня, земли и времени. Это был плач не одного человека, а многоголосый хор отчаяния. И другой звук — скрежет. Медленный, ритмичный, выворачивающий душу наизнанку. Скрежет металла о камень. Скрип… Скрип… Звук был странным, неправильным. Он не принадлежал этому миру. Казалось, он исходит не снаружи, а звучит прямо внутри головы, резонируя с костями черепа. — Это просто сквозняк в вентиляции, — солгал он, хотя сам почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к температуре воздуха. — Старый дом оседает, трубы шумят. Он знал, что это ложь. Магия Малфой-мэнора была грязной. Он чувствовал это своим шрамом. Не той привычной, острой болью, что приходила от Волдеморта при вспышках ярости. Нет, это было принципиально иное ощущение. Словно кто-то липкий, холодный и бесконечно злобный проводил влажным пальцем по внутренней стороне его черепа, ища трещину, в которую можно просочиться. Шрам зудел, пульсировал тупой, ноющей болью в такт этому далёкому, сводящему с ума скрежету. Гарри попытался сосредоточиться на чём-то реальном, материальном. На тепле тела Гермионы, прижавшейся к нему. Это было единственное, что удерживало его рассудок от окончательного распада в этой бездне. В сырой каменной камере, лишённой света и надежды, их тела стали единственным якорем, удерживающим их в мире живых. Он чувствовал, как мелко дрожит её плечо под его рукой, чувствовал резкий запах её пота, смешанный с запахом крови и страха. Это было отвратительно и в то же время священно. Они были живы. Они были вместе. Пока ещё. — Мне холодно, Гарри, — прошептала она, стуча зубами. — Так холодно… Будто дементоры рядом, но… хуже. Пусто внутри. Он обнял её крепче, пытаясь поделиться жалкими остатками собственного тепла. Его мантия была изодрана в лохмотья, рубашка под ней прилипла к незажившим ранам на спине, но он не чувствовал физической боли сейчас. Только острую, щемящую необходимость согреть её, защитить, даже если защищать было нечем. — Я не дам тебе замёрзнуть, — прошептал он ей в самую макушку, чувствуя вкус пыли на губах. — Мы выберемся. Рон приведёт помощь. Орден… они найдут нас. Я обещаю. — Не обещай того, чего не можешь выполнить, Гарри, — её голос был глухим, лишённым эмоций, словно она уже перешагнула черту. — Мы умрём здесь. Сегодня вечером придёт Он. Я видела, как Беллатриса смотрела на свою метку. Она ждёт. Волдеморт. Имя повисло в спёртом воздухе тяжёлым топором палача. Они оба знали правду. Их не убили сразу только потому, что берегли как «десерт» для Тёмного Лорда. Самый желанный подарок. Последний аккорд в его победе. — Нет, — твёрдо сказал Гарри, и в его голосе прорезалась та самая упрямая злость, что помогала ему выживать все эти годы. Хотя внутри у него всё сжалось от ледяного ужаса. — Мы что-нибудь придумаем. Мы всегда придумываем, Гермиона. Всегда. Гермиона вдруг резко подняла голову. В темноте он не мог видеть выражения её глаз, но кожей чувствовал её взгляд — пронзительный, расширенный, почти безумный. — Посмотри на стену, Гарри. Там. В дальнем углу. — Там ничего нет, Гермиона. Там темно. Стены глухие. — Смотри, — её голос стал настойчивым, жёстким, почти приказным. — Оно проступает. Ты должен видеть. Гарри прищурился, до рези в глазах вглядываясь в густую, непроглядную черноту угла камеры. Сначала он действительно ничего не видел, кроме пляшущих перед глазами цветных пятен. Но потом… Слабое, болезненно-зеленоватое свечение, похожее на свечение гнилушек на болоте, начало пульсировать на поверхности камня. Это не был свет в привычном физическом понимании. Это было искажение пространства, словно сам камень заболел, начал гноиться и распадаться. И линии. Тонкие, но глубокие борозды, которые прямо на его глазах медленно, с отвратительным хрустом прорезали вековой гранит, осыпая мелкую каменную крошку на пол. Царап. Царап. Царап. Четыре полосы. — Кто это делает? — Гарри чувствовал, как волосы на затылке встают дыбом, а по рукам побежали мурашки. — Там кто-то есть? Невидимый? Кто-то под мантией? Он попытался закрыть Гермиону своим телом, вжимая её в стену позади себя. Если это Пожиратели решили поиграть с ними перед финалом… Если это очередная пытка… — Нет, — прошептала Гермиона. Она дрожала, но теперь не от холода. Она была в странном трансе, её тело напряглось, как струна. Её пальцы впились в его предплечья с нечеловеческой силой, оставляя синяки. — Это не они, Гарри. Они бы не смогли. Это… зов. Древний. Грязный. Скрежет усилился, заполнив собой всё пространство черепной коробки. Теперь он звучал не как металл о камень, а как ржавые гвозди по стеклу или ногти по школьной доске — звук, от которого сводило зубы и который проникал прямо в мозг, вызывая тошноту. Борозды на стене начали складываться в слова. Кривые, угловатые, пляшущие буквы, словно написанные дрожащей рукой ребёнка в припадке ярости. Или безумца. Гермиона начала мерно раскачиваться из стороны в сторону, её дыхание выровнялось, став пугающе ритмичным. — Раз, два… — прошептала она, глядя в пустоту невидящим взглядом. — Гермиона, прекрати! — Гарри встряхнул её за плечи, пытаясь вырвать из этого наваждения. — Что ты говоришь? Очнись! — …Фредди заберёт тебя, — продолжила она немного громче, совершенно игнорируя его. Её голос изменился до неузнаваемости. Он стал тонким, высоким, детским, по-настоящему пугающим в своей невинности посреди этого ада боли и пыток. — Гермиона! — Гарри хлестнул её по щеке — не сильно, лишь чтобы привести в чувство, сбить эту жуткую программу. Но она даже не моргнула. Её расширенные зрачки, привыкшие к темноте, смотрели сквозь него, сквозь стены подземелья, сквозь саму ткань реальности. Она больше не видела каменную камеру Мэнора. Перед её внутренним взором разворачивалась иная картина. Громадная, бесконечная котельная. Лабиринты ржавых труб, сочащихся паром, от которого слезилась кожа. Красные сполохи адского пламени где-то внизу, под решётчатым полом. Запах серы, жжёной резины и горелой человеческой плоти набивался в ноздри. — Три, четыре, запирайте дверь в квартире, — подхватил шёпот из самого угла, из той точки, где появлялись царапины. Гарри отшатнулся, едва не упав. Там никого не было. Он был уверен в этом. Но голос был. Скрипучий, насмешливый, словно звук рвущейся промасленной бумаги или треск сухих костей. — Кто здесь?! — крикнул Гарри в темноту, сжимая кулаки. В нём проснулась ярость загнанного зверя. — Покажись, трус! Хватит прятаться! — Пять, шесть… — пропела Гермиона, и на её пересохших, разбитых губах появилась странная, блуждающая улыбка, от которой у Гарри кровь застыла в жилах. — …Фредди хочет всех вас съесть. Магия Поттера взбунтовалась. Он был безоружен, лишён концентратора, но его внутренняя сила, дикая и стихийная, реагировала на непосредственную угрозу жизни и разуму. Воздух в камере начал стремительно нагреваться, словно они оказались внутри печи. Факел в коридоре за железной решёткой, который давно погас и остыл, вдруг вспыхнул тусклым, болезненно-зелёным, колдовским огнём. В этом мертвенном свете Гарри увидел надпись отчётливо. Она не была просто вырезана на камне. Она кровоточила. Камень, вековой гранит фундаментов Малфой-мэнора, источал густую, тёмную кровь. Раз, два, Фредди заберёт тебя… Буквы пульсировали, словно живые вены. — Что это за чертовщина? — выдохнул Гарри, пятясь назад, пока не упёрся спиной в противоположную стену. Гермиона внезапно обмякла, её тело потеряло тонус, и она бы рухнула на пол, если бы Гарри не подхватил её. Транс прервался так же резко, как и начался. Она судорожно, жадно вздохнула, словно вынырнула из глубокой, ледяной воды, и вцепилась в остатки рубашки Гарри, чуть не разрывая ткань ногтями. — Гарри… — её глаза были полны первобытного ужаса, зрачки расширены до предела. — Я видела его. Я видела его так близко… — Кого? Волдеморта? Ты видела видение? — Нет! Не его! — она замотала головой. — Человека в шляпе. С полосатым свитером… И с ножами… ножами на пальцах, Гарри! Длинными, острыми, как бритвы! Он был здесь. Он был в моей голове. Она сглотнула, и её голос дрогнул от детской обиды и страха: — Это из фильма… старого маггловского фильма, который я увидела в детстве тайком от родителей. Он пугал меня до истерики. Магия Мэнора… она вытащила это из меня. Самый глубокий, самый детский кошмар. Гарри быстро оглядел камеру, ища хоть малейший признак вторжения. Пусто. Только они, чёрная плесень по углам и эта чёртова надпись, которая теперь начала медленно тускнеть, впитываясь обратно в камень, будто голодная пасть доедала добычу. — Это галлюцинации, Гермиона, — твёрдо сказал он, пытаясь убедить скорее себя, чем её. Его голос дрожал. — Они чем-то напоили нас наверху. Или это ядовитые пары в подземелье. Здесь нет вентиляции, воздух застоялся. Мы просто сходим с ума от истощения и боли. — Это не галлюцинация! — Гермиона в истерике ударила кулаком по его груди, её слёзы брызнули из глаз. — Я знаю разницу! Я читала об этом! Это была ментальная атака, легилименция, но… другая. Абсолютно чуждая. Грязная, липкая, как нефть. Он искал дверь, Гарри. Он стучался в стены нашего разума. И он нашёл её. — Какую дверь? О чём ты говоришь? — Наш страх, — она подняла на него взгляд. В зелёном отсвете догорающего факела её лицо казалось бледной маской смерти. — Мы боимся не просто умереть. Мы боимся того, что будет после. Мы открыли ему дверь своим ужасом. В этот самый момент где-то наверху, этажами выше, прямо над их головами, раздался глухой грохот. Словно что-то тяжёлое, массивное упало на пол. Стены подземелья дрогнули. Затем последовал крик. Не человеческий крик боли или ярости, а высокий, пронзительный визг животного ужаса, от которого стынет кровь. И сразу за ним — мёртвая, звенящая тишина. Гермиона вжалась в Гарри, её трясло крупной дрожью. — Началось, — прошептала она. — Он пришёл.

***

Гостиная Малфой-мэнора утопала в кричащей роскоши, которая в нынешних обстоятельствах казалась гротескной театральной декорацией. Огромные хрустальные люстры тонко звенели от переизбытка магического напряжения, висевшего в воздухе. Тяжёлые бархатные портьеры изумрудного цвета были наглухо задёрнуты, отрезая дом от внешнего мира, создавая иллюзию бункера. В камине ревело зеленоватое пламя, не дающее тепла. Беллатриса Лестрейндж, по-хозяйски развалившись в любимом кресле Люциуса (сам хозяин дома предпочёл стоять у камина, нервно крутя в руках навершие своей трости), медленно вращала в руках хрустальный бокал с вином. Вино было густым и тёмным, как венозная кровь. — Он задерживается, — проскрежетал Антонин Долохов, нервно расхаживая по персидскому ковру, как тигр в клетке. Его грубое, испещрённое шрамами лицо было искажено нетерпением. — Лорд обещал быть к полуночи. Метка уже почти погасла. — У Повелителя свои дела, Антонин, — лениво, растягивая гласные, протянула Беллатриса. Её глаза с тяжёлыми веками блестели фанатичным, нездоровым огнём. — А «десерт» никуда не денется. Поттер наш. Грязнокровка наша. Они заперты надёжнее, чем в Гринготтсе. Мы можем наслаждаться предвкушением. Разве ожидание праздника не слаще самого праздника? В дальнем углу, сжавшись в жалкий комок на низком пуфике, сидел Питер Петтигрю. Хвост выглядел отвратительно. Его лицо осунулось, глаза бегали, а серебряная рука, дар Лорда, постоянно подрагивала. Пальцы из волшебного металла непроизвольно скребли по дорогой обивке мебели, оставляя глубокие, рваные борозды. Он был пьян. Огневиски — единственное доступное лекарство, помогавшее ему хоть ненадолго заглушить постоянный, липкий, всепоглощающий страх. Страх перед Лордом, страх перед бывшими друзьями, страх перед самим собой. — Питер, во имя Мерлина, прекрати этот мерзкий звук! — рявкнул Люциус, не выдержав. Малфой выглядел постаревшим на десяток лет. Его безупречная причёска растрепалась, под глазами залегли тени. Его родовой дом превратился в штаб-квартиру монстров, и он, несмотря на всю свою гордость и статус, чувствовал себя заложником в собственных стенах. — Прос-стите, Люциус… простите, хозяин… — забормотал Хвост, прижимая непослушную серебряную руку к груди, как больное животное. — Нервы… это всё нервы… Глаза Питера слипались. Сон был его единственным убежищем от реальности и одновременно его проклятием. Каждую ночь ему снились коты. Огромные, с горящими жёлтыми глазами. Ему снился Сириус Блэк, превращающийся в гигантского пса и разрывающий ему горло. Снился Джеймс… Но сегодня сон был другим. Он чувствовал приближение чего-то нового. Питер закрыл глаза всего на секунду, проваливаясь в пьяную дремоту. Или ему так показалось. Он стоял в коридоре Хогвартса. Но это был странный, неправильный Хогвартс. Стены были сделаны не из холодного камня, а из какой-то пульсирующей, живой плоти, покрытой слизью. Портреты были пусты — просто чёрные, зияющие провалы рам, затянутые густой паутиной. И трубы. Везде вдоль стен тянулись ржавые, горячие трубы, шипящие вырывающимся паром. — Хво-о-ост… — протяжный, скрипучий голос раскатился по коридору, многократно отражаясь от стен, словно эхо в колодце. Питер взвизгнул и резко обернулся, чуть не упав. Никого. Только длинная, неестественно вытянутая тень, падающая из-за угла коридора. Тень человека в шляпе. Тень медленно подняла руку, и Питер с ужасом увидел, как на ней вырастают длинные, изогнутые лезвия. — Кто здесь? Покажись! У меня… у меня есть серебряная рука! Лорд дал мне её! Я сильный! — крикнул Питер, но голос его сорвался на жалкий, крысиный писк. — Серебро? — тень рассмеялась. Смех был похож на скрежет металла по стеклу, от которого заныли зубы. — Я люблю серебро. Оно так красиво блестит… и так хорошо режет плоть. Питер побежал. Он попытался превратиться в крысу — спасительная анимагия, столько раз выручавшая его. Но тело не слушалось. Его кости словно сплавились в единый монолит. Он бежал по бесконечному, сужающемуся коридору, спотыкаясь о кучи гнилых осенних листьев и… детских игрушек? Почему здесь были сломанные куклы с выколотыми глазами? Впереди показалась спасительная дверь. Гриффиндорская гостиная. Убежище. Питер рванул ручку на себя. Дверь распахнулась, и он влетел внутрь… чтобы оказаться не в уютной комнате с камином, а внутри огромной промышленной печи. Нестерпимый жар ударил в лицо, опаляя брови. Огонь ревел со всех сторон. А в центре огня, совершенно невредимый, стоял Он. Изуродованное ожогами лицо, грязный красно-зелёный свитер, старая фетровая шляпа. Он улыбался, обнажая гнилые, острые зубы. — Добро пожаловать в мой мир, крысёныш, — ласково сказал Фредди Крюгер, поднимая правую руку в перчатке. Лезвия хищно сверкнули в свете пламени. — Здесь Волдеморт тебе не поможет. Здесь я — Бог. В реальности, в роскошной гостиной Малфой-мэнора, спящий Питер Петтигрю начал скулить. Тихо, жалобно, подвывая на одной ноте, как побитая собака, ожидающая удара. — Мерзость, — брезгливо скривилась Беллатриса, отпивая вино. — Разбудите его кто-нибудь. Или убейте. Он портит мне аппетит своим нытьём. Долохов хмыкнул, допил свой стакан и лениво шагнул к Питеру, доставая палочку, чтобы отвесить тому унизительные «Бодрящие чары». Но он не успел сделать пасс. Скулёж Питера внезапно, без перехода, перерос в дикий, нечеловеческий вопль, от которого зазвенел хрусталь в сервантах. — НЕТ! НЕ НАДО! ОТОЙДИ ОТ МЕНЯ! — заорал Хвост, не открывая глаз. Он вжался в кресло, отчаянно суча ногами, словно отталкивая кого-то невидимого. — Силенцио! — лениво бросил Люциус, поморщившись. Но заклинание… не сработало. Вопль продолжался, становясь всё выше и пронзительнее, переходя в ультразвук. А потом начался кошмар наяву. На груди Питера, прямо поверх мантии, медленно, словно под нажимом невидимого резца, появились четыре параллельные линии. Ткань лопнула с треском, словно разрезанная острейшей бритвой. Мгновение спустя кожа под ней разошлась. Брызнула кровь — горячая, алая, она фонтаном ударила вверх, заливая дорогую парчу обивки пуфика и персидский ковёр. — Что за… — Долохов отшатнулся, инстинктивно закрываясь рукой от брызг. Питера подбросило. Невидимая, чудовищная сила оторвала его от кресла и швырнула в воздух, как тряпичную куклу. Он завис в метре над ковром, его конечности выгнулись под неестественными, ломаными углами. Сухой, отвратительный хруст ломаемых костей был слышен отчётливо в наступившей тишине, заглушая даже его захлебывающиеся крики. — Он под Империусом? Кто это делает?! — взвизгнула Беллатриса, вскакивая на ноги. Бокал выпал из её руки и разбился, вино смешалось с кровью на полу. Её палочка металась по комнате, ища врага. — Гоменум Ревелио! Заклинание волной прошлось по комнате, но показало, что здесь нет никого постороннего. Никого живого. Но Питера продолжали убивать с садистской жестокостью. Его серебряная рука, дар Тёмного Лорда, вдруг ожила своей собственной жизнью. Она дёрнулась к его собственному горлу. Питер, всё ещё с закрытыми глазами, захрипел, пытаясь отдёрнуть атакующую руку своей второй, здоровой, но слабой рукой. Магический металл был несоизмеримо сильнее плоти. Серебряные пальцы сомкнулись на трахее, вдавливаясь в мягкие ткани. — Приори Инкантатем! Фините Инкантатем! — орал Люциус, в панике посылая лучи заклинаний в корчащееся в воздухе тело. — Ступефай! Бесполезно. Магия проходила сквозь Питера, растворяясь в воздухе, не причиняя вреда той силе, что держала его. А потом серебряная рука сжалась окончательно. Раздался тошнотворный влажный хруст. Голова Питера Петтигрю безвольно мотнулась на сломанной шее. Но инфернальное шоу не закончилось. Невидимые когти полоснули его ещё раз — теперь по лицу, превращая его в кровавое месиво, лишая черт. Ещё раз — по животу, с хирургической точностью вспарывая брюшину и выпуская внутренности наружу. Питер превращался в окровавленные лоскуты прямо в воздухе, его кровь дождём орошала гостиную аристократов. Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Невидимая хватка разжалась. Изуродованное тело рухнуло на ковёр тяжёлым, мокрым мешком. Кровь быстро, неестественно быстро впитывалась в ворс, образуя зловещее, расширяющееся пятно. В гостиной повисла мёртвая, звенящая тишина. Пожиратели Смерти — убийцы, садисты, прошедшие через две жестокие магические войны, пытавшие и убивавшие десятки людей — стояли бледные, как полотна. Они видели смерть сотни раз. Они творили смерть. Но такую смерть… иррациональную, жестокую, неподвластную магии… они видели впервые. — Это Поттер, — прошипела Беллатриса, нарушая молчание. Её глаза безумно вращались, грудь ходила ходуном. — Это он! Стихийная магия! Он убил Хвоста! — Без палочки? Из экранированного подземелья? Сквозь родовую защиту? — Люциус был белее мела, его губы тряслись. Он смотрел на труп Хвоста и не мог отвести взгляд. — Это невозможно, Белла. Это… это было что-то темнее. Что-то древнее. — Темнее нас? — Беллатриса рассмеялась, и этот смех, похожий на лай, граничил с истерикой. — Ничего нет темнее Лорда! Я пойду туда. Я выпотрошу этого щенка, я заставлю его пожалеть, что он родился! Она рванулась к дубовой двери, ведущей к винтовой лестнице в подземелья. — Белла, стой! Это ловушка! — крикнул Долохов, пытаясь перехватить её, но она уже вылетела в коридор, развеваясь чёрной мантией. Люциус снова перевёл расфокусированный взгляд на то, что осталось от Питера Петтигрю. И тут он заметил. На стене, прямо над камином, где висел величественный портрет его отца, Абраксаса Малфоя, начали проступать глубокие царапины. Краска на холсте лопалась, штукатурка сыпалась, обнажая старый камень. Скрип… Скрип… Четыре длинные, параллельные полосы перечеркнули лицо Абраксаса. И надпись, написанная чем-то бурым и вязким, что подозрительно напоминало кровь Питера, хотя брызги физически не могли долететь туда. «Семь, восемь, Фредди к вам придёт без спроса…» Люциус Малфой, аристократ в двадцатом поколении, чистокровный волшебник, почувствовал, как по его спине течёт ледяной пот. Он вдруг понял одну простую, убийственную и страшную вещь: его дом, его крепость, больше ему не принадлежит. Здесь, в тенях родового гнезда, поселилось Нечто, для которого они — не хозяева жизни, не вершители судеб, не охотники. Для Него они — всего лишь еда. И это Нечто было очень, очень голодно.