Колыбельная для Пожирателей

Тяжёлая дубовая дверь в темницу, обитая железом, распахнулась с таким оглушительным грохотом, словно её вышибло направленной взрывной волной. В тёмном, сыром проёме, освещённая неверным, пляшущим светом факелов из коридора, стояла Беллатриса Лестрейндж. Она выглядела не так, как обычно. Её грудь тяжело и неровно вздымалась, чёрные, обычно пышные кудри были в полном беспорядке и липли к влажному лбу, а глаза… Её тёмные глаза, обычно излучающие надменное, ледяное презрение ко всему живому, сейчас были расширены до предела. В них плескалась дикая смесь неукротимой ярости и… панического, животного страха, который она тщетно пыталась подавить. За её спиной маячила массивная, сутулая фигура Корбана Яксли. Он нервно оглядывался по сторонам, сжимая свою палочку так сильно, что побелели костяшки пальцев, словно ожидая нападения из теней коридора. — Круцио! Заклятие сорвалось с палочки Беллатрисы без предупреждения. Красный луч ударил в Гарри прежде, чем он успел даже поднять голову или попытаться отползти. Боль, белая, ослепительная и всепоглощающая, взорвалась в каждой клетке его тела. Это было не похоже на ожог огнём или удар электрическим током; это было так, словно его кости медленно дробили в пыль огромным молотом, а оголённые нервы вытягивали раскалёнными щипцами, наматывая на кулак. Гарри закричал. Крик вырвался из его горла сам собой, разорвав тишину подземелья. Он выгнулся дугой на грязном каменном полу, царапая ногтями камень, абсолютно беспомощный перед чистой, концентрированной ненавистью, вложенной в эту магию. Мир исчез, осталась только боль — бесконечная, пульсирующая вселенная боли. — Ты! — визжала Беллатриса, не прерывая заклятия, её голос срывался на истерический фальцет. — Грязный полукровка! Мерзкое отродье! Как ты это сделал?! Как ты убил его?! Боль оборвалась так же внезапно, как и началась, оставив после себя звенящую пустоту. Гарри рухнул на пол, хватая ртом спёртый воздух, как выброшенная на берег рыба. Он лежал в луже собственной рвоты и холодного пота. Его мышцы всё ещё судорожно подёргивались, помня пережитую агонию, а перед глазами плыли кровавые круги. — Я… ничего… не делал, — прохрипел он, пытаясь сфокусировать зрение на силуэте мучительницы. Фигура Пожирательницы двоилась, расплывалась и дрожала, как в мареве. — Я здесь… без палочки… Беллатриса шагнула в камеру, и звук её каблуков, гулко цокающих по камню, прозвучал как приговор. Она подошла к нему и с размаху пнула носком ботинка в живот, заставив Гарри свернуться калачиком и закашляться. — Не лги мне, щенок! — она наклонилась, хватая его за мокрые от пота волосы и рывком поднимая его голову вверх. Её лицо было совсем близко, искажённое безумием, слюна брызгала изо рта. — Хвост мёртв! Его выпотрошили, как свинью на бойне! Прямо в гостиной! Никто не мог войти сюда! Защита Мэнора непробиваема! Только ты… твоя мерзкая, ворованная магия, твои грязные трюки! — Моя палочка… у вас, — выдавил из себя Поттер, сплёвывая густую кровь на её ботинок. — Драко забрал её. Как я мог… — Мне плевать как! — она с отвращением отшвырнула его голову, и он глухо ударился виском о камень. — Ты расскажешь мне. Ты вывернешь свою поганую душу наизнанку, но расскажешь. А если не захочешь говорить ты… Она медленно, с садистским, тягучим наслаждением повернулась к углу камеры, где пряталась Гермиона. Гриффиндорка вжалась в стык стен, закрываясь руками, пытаясь стать невидимой. Но в её глазах, полных ужаса, не было мольбы. Только холодная, застывшая решимость принять удар. — Нет! — закричал Гарри, пытаясь подняться на ватных ногах, но тело предало его. — Не трогай её! Она ничего не знает! Беллатриса, смотри на меня! — Круцио! На этот раз кричала Гермиона. Её крик был другим — высоким, пронзительным, он резал слух и сердце, как осколок стекла. Этот звук был хуже собственной боли. Он заставлял Гарри рычать от бессилия и ярости. Он царапала ногтями пол, сдирая кожу, пытаясь ползти к ней, чтобы закрыть собой, перехватить луч, сделать хоть что-то. Но Яксли, стоявший у двери, лениво взмахнул палочкой. — Импедимента! Невидимый молот пригвоздил Гарри к полу, не давая сдвинуться ни на дюйм. Он мог только смотреть. Смотреть, как корчится от боли девушка, которую он любил. Беллатриса наслаждалась. Она дирижировала чужой болью, упиваясь ею, как изысканным вином. На её лице сияла улыбка экстаза. Но в этот раз… что-то шло не так. Воздух в камере начал меняться. Он стал густым, вязким, как кисель. Тени в углах удлинились и начали шевелиться, живя своей жизнью. Гермиона продолжала кричать, но её крик вдруг начал искажаться. Эхо в подземелье подхватило его, растянуло, понизило тон до инфернального баса, а потом расщепило на множество голосов. И внезапно Беллатриса услышала не голос юной грязнокровки, а другой голос. Голос, который она знала с детства. Голос, который она старалась забыть, голос, который звучал только в её самых тёмных кошмарах. — Белла… сестрёнка… Пожирательница замерла. Её рука с палочкой дрогнула, прерывая пытку. Гермиона безвольно рухнула на пол, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Беллатриса медленно, словно во сне, обернулась. — Кто сказал это? — прошептала она, и в её голосе зазвенел страх. — Кто посмел?! В углу камеры, там, где только что была сырая, непроглядная тьма, стояла маленькая девочка лет семи. Платиново-светлые волосы были заплетены в аккуратные косички с лентами, бледное аристократическое личико светилось в полумраке. Голубые глаза были полны слёз. — Андромеда? — выдохнула Беллатриса, отступая на шаг. Палочка в её руке опустилась. — Нет… этого не может быть. Ты не можешь быть здесь. Ты взрослая… ты предательница крови! Ты старая шлюха, опозорившая наш род! Девочка шагнула вперёд. И тут Беллатриса увидела. Красивое бархатное платье девочки было изодрано в клочья, а по груди текла тёмная, густая кровь, пульсируя из раны, которой не должно было быть. — Ты убила меня, Белла, — прошептала девочка голосом, который звучал как скрип несмазанных петель гроба. — Ты убила нас всех. Цисси плачет. Ты слышишь, как плачет Цисси? — Заткнись! — визгнула Беллатриса, её лицо перекосило. — Лгунья! Ты предала нас! Ты выбрала грязнокровку! Авада Кедавра! Зелёный луч смерти сорвался с кончика её палочки, осветив подземелье мертвенным светом. Он прошёл сквозь девочку, не причинив ей вреда, и ударил в стену, выбив сноп каменных искр. Девочка не исчезла. Она лишь улыбнулась. И эта улыбка… Она начала растягиваться. Её рот становился неестественно широким, разрывая щёки до ушей. Дёсны обнажились, показывая ряды мелких, острых, как иглы, акульих зубов. — Он не любит тебя, Белла, — прошипела она, меняясь на глазах. Кожа девочки начала пузыриться, чернеть и плавиться, словно воск под паяльной лампой. Светлые волосы вспыхнули и осыпались пеплом, открывая обожжённый череп. На голове из ниоткуда появилась старая, побитая молью коричневая фетровая шляпа. — Он любит только власть. А я люблю… поиграть с едой. Беллатриса попятилась, споткнувшись о край собственной мантии. Она дышала тяжело, с хрипом. — Яксли! Убей это! Сделай что-нибудь, идиот! — заорала она, не оборачиваясь. Но Яксли молчал. Она резко обернулась к напарнику, ища поддержки. Корбан Яксли стоял, прижавшись спиной к железной решётке двери. Его глаза остекленели и смотрели в одну точку. Он смотрел не на Беллу, и не на чудовищный «призрак». Он смотрел на свои руки. С его рук капала слизь. Густая, прозрачная, дымящаяся кислотная слизь. Она сочилась из пор, разъедая ткань мантии, капая на пол и прожигая камень с шипением. — Мои руки… — просипел Яксли с ужасом. — Они тают… Белла, во имя Мерлина, они тают! Его пальцы, сжимавшие палочку, начали удлиняться, терять форму, превращаясь в тягучее жидкое стекло. Палочка звякнула о пол. Яксли в панике поднял руки к лицу, пытаясь стереть эту гадость, но вместо этого его ладони просто прошли сквозь щёки, смешиваясь с плотью лица, как глина с глиной. — Помоги мне! — булькнул он. Его рот исчез, заплыв кожей. — Раз, два… Этот шёпот прошелестел под сводами подземелья, отражаясь от каждого камня. Скрипучий, насмешливый, древний. Беллатриса зажала уши руками, роняя палочку. — Нет! Нет! Убирайся из моей головы! — закричала она в пустоту. — Покажись, Поттер! Прекрати эти дешёвые маггловские фокусы! Но Поттер лежал на полу, не в силах даже пошевелиться. Он тоже видел это. И он знал, что это не его магия. Он видел, как Яксли распадается. Тело взрослого мага, убийцы, теряло человеческую форму. Кости становились жидкостью, мышцы стекали вниз, как горячий малиновый сироп. Корбан Яксли превращался в живую, страдающую, мыслящую лужу биомассы. И из этой лужи начало что-то подниматься. Фигура. Сначала показалась шляпа. Потом лицо — сплошной ожог, карта боли, где вместо кожи было сырое мясо. Грязный свитер в красную и зелёную полоску. И правая рука… перчатка с четырьмя длинными лезвиями. Фредди Крюгер шагнул из останков мага, как из ванны, стряхивая с плеча кусок мантии Яксли, как надоедливую пылинку. — Привет, красотка, — подмигнул он Беллатрисе абсолютно здоровым, весёлым голубым глазом, который жутко контрастировал с его изуродованным лицом. — Твоя душонка такая… чёрная, хрустящая. Как раз в моём вкусе. Немного пережарена, но я не привередлив. Беллатриса Лестрейндж, ведьма, которая смеялась в лицо аврорам и пытала Лонгботтомов до безумия, закричала. Это был не боевой клич. Это был визг загнанной крысы. Крик абсолютного, первобытного ужаса перед тем, что она не могла понять и убить. Она взмахнула палочкой, которую успела подхватить, создавая стену адского огня между собой и этим монстром. Пламя взревело, но Фредди лишь зевнул. Белла развернулась и бросилась к выходу, едва не снеся плечом дверной косяк. Она вылетела в коридор и захлопнула дверь, накладывая на неё десятки запирающих и запечатывающих чар за одну секунду. Дверь вспыхнула магическим светом. Монстр в камере рассмеялся. Он подошёл к запечатанной двери и провёл лезвиями по камню стены, высекая снопы искр. — Беги, сучка, беги, — промурлыкал он. — «Семь, восемь, Фредди к вам придёт без спроса…» Затем он медленно повернулся к Гарри и Гермионе. Иллюзия, или чем бы он ни был, начала мерцать, как голограмма с помехами. — Не скучайте, детишки, — сказал Фредди, и его голос звучал уже не снаружи, а прямо внутри черепной коробки Гарри, отдаваясь вибрацией в зубах. — Папочке нужно навестить остальных гостей наверху. У нас намечается… вечеринка у бассейна. Только вместо воды будет золото. Горячее, расплавленное золото. Люциус его обожает, правда? Он подмигнул ещё раз, сделал шутливый реверанс и растворился в воздухе, оставив после себя лишь едкий, удушливый запах серы и пузырящуюся лужу на полу, которая когда-то была Корбаном Яксли.

***

После ухода демона и панического бегства Беллатрисы в камере повисла давящая, звенящая тишина. Она была настолько плотной и тяжёлой, что казалось, её можно резать ножом и складывать брикетами. Единственным звуком было шипение останков Яксли, медленно разъедающих камень. Гарри чувствовал, как заклятие помех рассеивается вместе с жизнью его создателя. Чувствительность медленно возвращалась к конечностям, а вместе с ней возвращалась и боль — тупая, ноющая, вездесущая. Но эта физическая боль была ничто по сравнению с холодом, поселившимся в душе. Они только что видели, как само зло испугалось чего-то ещё более древнего и страшного. — Гермиона… — голос Гарри был похож на хрип умирающего. Он пополз к ней, оставляя кровавый след на полу. Она лежала на боку, свернувшись в плотную позу эмбриона, и мелко, часто дрожала, стуча зубами. Её лицо, грязное и бледное, было маской шока. Губы искусаны в кровь. Последствия Круциатуса всё ещё терзали её нервную систему фантомными разрядами. Гарри осторожно, боясь причинить боль, коснулся её плеча. Она вздрогнула всем телом, словно от удара током, и резко открыла глаза. В них плескалась бездна паники. — Они… они вернутся? — её голос срывался на шёпот. — Фредди… он здесь? Я чувствую его… он везде… — Он ушёл, — твёрдо сказал Гарри, помогая ей сесть. Он притянул её к себе, прижимая спиной к своей груди, обнимая руками, пытаясь создать хоть какое-то подобие защитного кокона из своих израненных рук. — Он пошёл за ними, Гермиона. За Пожирателями. Ты слышала? Он пошёл за Люциусом. — Мы выпустили его, Гарри, — она начала раскачиваться вперёд-назад, всхлипывая. Слёзы прочерчивали светлые дорожки на её закопчённом лице. — Это мы виноваты. Мы открыли дверь. Это легилименция наоборот. Мы позволили своему страху и ненависти сконденсироваться и материализоваться. Это тёмная магия, такая грязная… Я читала о «Ткачах Кошмаров» в Секции… но думала, что это аллегории. Сущности, живущие в Лимбе, в коллективном бессознательном. Они приходят, когда грань миров истончается от смерти. А здесь… здесь столько смерти, Гарри… — Тише, тише, — Гарри зарылся лицом в её спутанные, жёсткие волосы, вдыхая запах гари и едва уловимый аромат лавандового шампуня, который чудом сохранился сквозь вонь темницы. — Плевать на вину. Слышишь? Плевать. Главное — мы живы. Беллатриса сбежала. Ты видела её лицо? Она в ужасе. Впервые в жизни она боится больше, чем мы. — Мы не можем спать, — вдруг резко, отрывисто сказала Гермиона, поворачиваясь к нему лицом. Её руки, ледяные и влажные, схватили его за щёки, удерживая взгляд, заставляя смотреть прямо в её расширенные зрачки. — Гарри, ты понимаешь? Мы не можем заснуть. Если мы уснём, мы попадём к нему. На его территорию. Он сказал, что мы «десерт». Мы останемся на сладкое. Гарри посмотрел в её карие глаза. Он видел в них отражение собственного первобытного страха. Но ещё… ещё он видел там что-то другое. Отчаянную, дикую, почти звериную жажду жизни. Жажду утвердить своё существование вопреки всему. Усталость накатывала на него тяжёлыми, свинцовыми волнами. Тело требовало отдыха, мозг стремился отключиться, уйти в спасительное забытьё, чтобы перезагрузиться после пыток. Веки наливались тяжестью. Это был чистый химический процесс — адреналин схлынул, оставив после себя выжженную пустоту и истощение. Яд усталости отравлял кровь. — Я знаю, — прошептал он, чувствуя, как реальность начинает плыть по краям. — Но как? Как не спать? У нас нет Бодрящего зелья. Нет палочек, чтобы наколдовать воду. Мы просто отключимся, Гермиона. Это физиология. — Нам нужно… — Гермиона задыхалась, её грудь вздымалась, касаясь его груди. Жар её тела пробивался сквозь рваную одежду. — Нам нужно что-то сильное. Сильнее страха. Сильнее усталости. Нам нужно чувствовать. — Что чувствовать? Боль? Мы и так сплошная рана. — Нет. Не боль. Жизнь. Противоположность смерти. Она подалась вперёд и впилась в его губы поцелуем. Это не было нежно. Это не было романтично в том смысле, как пишут в книгах. Это было столкновение двух погибающих вселенных. Зубы стукнулись о зубы, металлический вкус крови наполнил рот. Она кусала его, словно хотела выпить его дыхание, забрать его жизненную силу себе и отдать свою взамен. Гарри опешил лишь на долю секунды. А потом инстинкт, древний, как сама жизнь, перехватил управление у уставшего разума. Он ответил ей с той же яростью и отчаянием. Его руки, сбитые в кровь о камень, сжали её талию, притягивая ещё ближе, вминая её в себя, стирая даже миллиметр расстояния между ними. Это было безумие. Абсолютное, чистое безумие. Заниматься любовью в камере пыток, в луже крови и нечистот, рядом с останками врага, под аккомпанемент далёких криков и скрежета демонических когтей. Но именно это безумие сейчас было единственным спасательным кругом. Одежда — рваные мантии, грязные джинсы — мешала, путалась, рвалась под нетерпеливыми, дрожащими пальцами. Пряжки ремней звенели о пол. Кожа к коже. Горячая, липкая, потная, живая плоть. Гарри чувствовал каждый шрам на её теле, каждое ребро, каждый изгиб. Она была здесь. Она была реальна. Не призрак, не галлюцинация, не воспоминание. Тёплая. Живая. Его. — Гарри… сейчас… пожалуйста… — шептала она, и её голос был полон мольбы. Но не о пощаде. Мольбы о подтверждении того, что они существуют, что они ещё не тени. Когда он вошёл в неё, Гермиона вскрикнула, запрокинув голову и вцепившись ногтями в его плечи. Этот звук отразился от каменных стен, заглушив гул в ушах. Это было больно — тела были избиты, мышцы сведены судорогой, слизистые сухие. Но эта боль была их болью. Не навязанной Беллой, не созданной Фредди. Это была боль жизни, пробивающейся сквозь асфальт смерти. Боль, которая говорила: «Я существую». Движения были резкими, рваными, почти звериными. Они не смотрели друг другу в глаза — они смотрели внутрь себя, цепляясь за ощущения как за наркотик. Грубое трение кожи, жар дыхания, бешеный стук сердец, который, казалось, заглушал всё остальное во вселенной. — Я здесь, я здесь, Гермиона… — шептал Гарри как мантру, вбиваясь в неё, пытаясь вытеснить из её тела страх, заполнить её собой, заместить ужас удовольствием, пусть и болезненным. Гермиона царапала его спину, оставляя новые красные полосы поверх старых шрамов от заклятий. Она кусала его плечо, заглушая стоны, смешивая свою слюну с его потом. На пике, когда мир сузился до одной пульсирующей точки, когда экстаз смешался с агонией, разрывая сознание ослепительно белой вспышкой, Гарри на секунду открыл глаза. Реальность мигнула, как старая, заезженная киноплёнка. В углу камеры, там, где раньше стоял призрак девочки, теперь стоял Он. Фредди Крюгер. Он лениво прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди, нога за ногу. Лезвия на его перчатке ритмично постукивали по предплечью левой руки. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Он смотрел прямо на Гарри. И он ухмылялся самой гадкой, самой понимающей ухмылкой на свете. Фредди не напал. Он медленно, издевательски похлопал в ладоши. Беззвучно, одними губами артикулируя: «Браво». Хлоп. Хлоп. Хлоп. Гарри зажмурился до цветных пятен, пряча лицо в изгибе шеи Гермионы, отдаваясь последним спазмам разрядки. Он не мог остановиться. Он не мог показать, что видел его. Он просто крепче сжал Гермиону, словно пытаясь вдавить её в себя, спрятать её душу внутри своего тела, закрыть собой от этого взгляда. Это вуайеризм самой Смерти, — пронеслась ледяная мысль в его затуманенном мозгу. — Он питается не только страхом. Ему нравится видеть, как мы цепляемся за жизнь, зная, что он может оборвать её в любую секунду. Мы для него — просто порнография выживания. Когда всё закончилось, они лежали на холодном полу, переплетённые конечностями, накрытые остатками мантий, тяжело дыша в унисон. Пот остывал на коже, вызывая мелкую дрожь. Но сон отступил. Адреналиновая и эндорфиновая буря выиграла им время. Может быть, час. Может быть, два. Они купили себе отсрочку самой дорогой валютой.

***

Тем временем, верхние этажи Малфой-мэнора, некогда оплот порядка и чистокровной гордости, превращались в сюрреалистическую инсталляцию безумия. Реальность, подточенная изнутри древней, «грязной» магией и физическим присутствием демона снов в материальном мире, начала расслаиваться, как старая краска. Коридоры растягивались, становясь бесконечными туннелями без начала и конца. Роскошные персидские ковры превращались в зыбучие болота, затягивающие ноги тех, кто пытался бежать. Старинные гобелены оживали, но изображали они теперь не пасторальные сцены охоты или великих битв предков, а гротескные вариации на тему пыток, где охотники сами становились добычей. Люциус Малфой, глава рода, пытался найти своего сына. Драко должен был быть в своей комнате, в безопасности. Люциус бежал по западному крылу, тяжело опираясь на трость, его дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле. Аристократическая маска сползла, оставив лицо испуганного старика. — Драко! — кричал он, но его голос тонул в гулком, искажённом пространстве, не давая эха. Двери. Сотни дверей. Все они были одинаковыми, чёрными, лакированными. Люциус распахнул одну — за ней была сплошная кирпичная стена. Распахнул другую — за ней разверзлась беззвёздная космическая бездна, из которой тянуло могильным холодом и шёпотом. Внезапно пол под его ногами стал мягким и податливым. Люциус пошатнулся, едва не упав, и с ужасом посмотрел вниз. Паркет… драгоценный дубовый паркет 17-го века… он превращался. Дерево таяло, становясь жёлтым, вязким, тягучим и… горячим. Золото. Расплавленное золото струилось по полу, поднимаясь всё выше, словно прилив. Люциус попытался сделать шаг, но его ноги увязли по щиколотку. — Нет… — прошептал он, чувствуя нестерпимый жар через толстые подошвы дорогих сапог из драконьей кожи. — Нет, только не это… Мерлин, спаси… Это был его самый потаённый, самый стыдный страх. Не смерть, не Азкабан, не гнев Лорда. Его жадность. Его зависимость от богатства, ставшая его сутью. Он всегда боялся потерять своё золото, основу власти Малфоев. Теперь золото пришло за ним, чтобы забрать его в себя. Жидкий металл, обжигающе горячий, полз вверх по лодыжкам, прожигая кожу. Люциус закричал, когда жар коснулся плоти. Запах палёной кожи и горелого мяса мгновенно наполнил коридор, смешиваясь с металлическим ароматом. — Столько денег, Люциус… — проскрежетал голос откуда-то сверху. Люциус вскинул голову. Голос исходил из огромного антикварного зеркала в золочёной раме, висящего на стене. Отражение Люциуса в зеркале жило своей жизнью. Оно было обезображено: вместо гладко выбритого лица — страшная, обожжённая маска Крюгера. — Куда ты их заберёшь, а? — отражение ухмыльнулось, показывая гнилые зубы. — В могиле карманов нет, Люциус. В аду взятки не берут. — Протего! — взвизгнул Малфой, пытаясь создать щит вокруг себя, отчаянно взмахивая палочкой. Но магия вела себя странно, извращённо. Вместо прозрачного защитного купола из конца его палочки вылетел фонтан раскалённых золотых галеонов. Они падали в расплав, поднимая брызги, которые прожигали мантию насквозь, вплавляясь в тело. Золото дошло до колен. Люциус потерял равновесие и с воплем упал вперёд, пытаясь ползти на руках. Но его ладони тоже мгновенно ушли в вязкую, смертельную, сияющую субстанцию. Он тонул в собственном богатстве. Буквально. Он кричал, пока золото не залило ему рот, обжигая горло, заливаясь в пищевод, превращая внутренности в драгоценную статую. Последним, что он видел, прежде чем его глаза выкипели от жара, была фигура в шляпе, сидящая на потолке (который теперь, по законам сна, был полом) и весело болтающая ногами. Фредди держал в руках снитч — нет, не снитч, а вырванный человеческий глаз с золотыми крылышками — и подбрасывал его как монетку.

***

Этажом ниже, в другом крыле, Беллатриса Лестрейндж забаррикадировалась в родовой библиотеке. Она сдвинула тяжёлые дубовые столы к двери с помощью левитации, нагромоздила баррикады из бесценных фолиантов и стульев. Она дрожала. Великая воительница Лорда, его правая рука, самая жестокая ведьма столетия, дрожала как испуганный ребёнок, спрятавшийся под кроватью. — Это морок. Это просто сильный морок, — бормотала она себе под нос, расхаживая из угла в угол, кусая губы. — Поттер навёл мощную иллюзию. Лорд придёт. Лорд всё поймёт. Лорд развеет это. Он накажет их всех. Она подошла к высокому стрельчатому окну, чтобы проверить, не прибыл ли Повелитель. Ей нужно было увидеть знакомый зелёный свет аппарации. Но за окном не было ухоженного сада с белыми павлинами и фонтанами. Там была тьма. Живая, клубящаяся тьма. И в этой тьме, как рыбы в аквариуме, плавали гигантские, раздутые, отрубленные головы. Головы тех, кого она убила лично. Сириус Блэк смеялся своим лающим смехом, и изо рта у него вылетали чёрные мотыльки. Нимфадора Тонкс меняла лица, каждое из которых кричало от боли. Добби. Беллатриса с визгом отшатнулась от окна, срывая бархатные шторы, чтобы закрыть этот вид. — Нет! Вы мертвы! Я убила вас! Вы гниёте в земле! Книги на полках за спиной начали шевелиться. Шорох тысяч сухих страниц звучал как шёпот змей. Белла… Белла… шлюха Лорда… Белла… Книги начали падать с полок. Сначала одна, потом десяток. Они раскрывались в воздухе, хлопая обложками, как крыльями хищных птиц, и летели к ней. Беллатриса начала стрелять заклинаниями, сжигая бумагу в пепел. — Инсендио! Адское пламя! Конфринго! Огонь ревел, пожирая бесценные знания. Но пепел не оседал на пол. Он кружился вихрем, собираясь в плотную, осязаемую фигуру посреди комнаты. — Любишь огонь? — спросил Фредди, формируясь из дыма, копоти и пепла прямо перед ней. Он был соткан из горелых страниц. — Я тоже люблю огонь. Огонь очищает. Огонь рождает заново. Знаешь, как я стал таким, Беллатриса? Он шагнул к ней. Его свитер дымился, искры сыпались с полей шляпы. — Меня сожгли. Заживо. Родители таких же милых детишек, как те, которых ты мучила ради забавы. Они думали, что убили меня. Они думали, что справедливость восторжествовала. Глупцы. Они сделали меня вечным. Беллатриса попятилась, упираясь спиной в холодную каминную решётку. Ей некуда было бежать. — Авада… Фредди оказался рядом с ней мгновенно, телепортировавшись с хлопком. Он перехватил её руку с палочкой, сжав запястье своей перчаткой. Лезвия слегка надрезали кожу, пуская струйки крови по белой руке. — Ц-ц-ц, — поцокал он языком, качая головой. — Опять эта скучная зелёная вспышка. Никакого воображения. У магглов фантазия скудная, но у тебя, ведьма? Ты же художник боли! Ты можешь лучше. Он сжал руку сильнее. Кости запястья хрустнули с сухим треском. Беллатриса взвыла, выронив палочку. Оружие покатилось по полу. — Ты боишься не меня, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание пахло гнилым мясом и старой могильной землей. — Ты боишься, что Лорд увидит тебя такой. Слабой. Испуганной. Бесполезной. Сломанной куклой. Он провёл свободным когтем указательного пальца по её щеке, нежно, как любовник, оставляя глубокую кровавую царапину. — Он увидит. О, он всё увидит. Но сначала… мы поиграем. Тишина должна быть в библиотеке! Крюгер толкнул её с нечеловеческой силой. Беллатриса упала спиной на огромную кучу книг, сваленных ею же для баррикады. И книги ожили. Страницы, ставшие острыми как бритвы, начали листаться сами собой, разрезая её мантию, впиваясь в кожу, пуская кровь. Книги накрывали её волной, погребая под весом знаний, которые она презирала и сжигала. Она кричала, пытаясь выбраться, барахтаясь в бумажном море, но оно затягивало её все глубже, на дно безумия. В этот момент, сквозь вопли Беллы, треск огня и зловещий смех Фредди, раздался другой звук. Хлопок аппарации. Громкий, властный, прорезающий само пространство искажённой реальности, как удар гонга. Воздух в Мэноре задрожал, сбрасывая морок. Тьма за окнами всколыхнулась и отступила. В главном холле поместья, среди хаоса и разрухи, появилась высокая фигура в чёрной мантии. Бледное, змееподобное лицо было лишено эмоций, но красные глаза с вертикальными зрачками горели холодной, расчётливой яростью, не имеющей ничего общего с хаотичным безумием Крюгера. Это была ярость бога, чьё святилище осквернили варвары. Волдеморт прибыл. И Фредди, стоящий в библиотеке над наполовину погребённой под живыми книгами Беллатрисой, замер. Он поднял голову, принюхиваясь к воздуху, как ищейка, почуявшая достойного противника. — М-м-м… — протянул он, и его ухмылка стала ещё шире, открывая дёсны. — Папочка дома. Главное блюдо подано. Он растворился в вихре пепла, оставив истерзанную, кровоточащую, но живую Беллатрису выть среди окровавленных книг. Ему больше не была интересна слуга. Ему была нужна добыча покрупнее.