Нежность к ядовитым побегам

Тишина в оранжерее номер три была особенной — насыщенной, густой, наполненной соками жизни, движением вьющихся стеблей и мерным дыханием спящих цветов. Невилл Долгопупс, стоя на коленях у грядки с капризными «Лунными зеваками», осторожно подсыпал им смесь измельчённого лунного камня и грибной почвы. Земля под ногтями, терпкий запах зелени и полное погружение в процесс — вот где он был по-настоящему дома. Где его мысли становились ясными, а нервы — спокойными, как вода в глубоком озере. Он уже почти забыл о странном взгляде Пэнси Паркинсон в том коридоре. Она была частью внешнего мира, мира сложных игр и оценок, к которому он потерял интерес после того, как увидел, что на кону бывает по-настоящему. Её холодная красота казалась ему теперь такой же искусственной и хрупкой, как ледяная скульптура, — эффектной, но лишённой жизненной силы. Пальцы сами нашли в кармане мантии льняной мешочек. Привычный жест утешения. Он развязал шнурок, высыпал на ладонь три тёмных леденца. «Млечный путь профессора Синегораса». Бабушкин рецепт к спокойствию. Маленький якорь в бурном море. Он выбрал один, поднёс ко рту… — Не-е-ет! Не ешь! Ой, что они делают! У-у-у, гадость какая! Пронзительный, слезливый вопль разорвал тишину оранжереи. Невилл вздрогнул, леденец чуть не выпал из пальцев. Из большой медной трубы для полива, оплетённой жимолостью, выплыла, заливаясь горючими слезами, Плакса Миртл. Она металась в воздухе, указывая на его руку дрожащим прозрачным пальцем. — Миртл? — удивлённо спросил Невилл, опуская руку. — Что случилось? Тебя опять кто-то обидел? — Меня? Нет! Тебя! Тебя хотят обидеть! Самую ужасную гадость задумали! — захлёбываясь всхлипами и от возмущения, и от неподдельного наслаждения драмой, выпалила призрак. Она нырнула ближе, её очки блестели. — Я слышала! В ванной для старост! Эта… эта Пэнси Паркинсон! И её подружка, тоже противная! Они хотели сделать тебе плохо! Невилл поморщился. Сплетни призраков, особенно Миртл, часто были плодом её богатого воображения и жажды внимания. — Миртл, я не думаю, что… — Ты думай! — перебила она, топнув прозрачной ногой. — Она варила зелья! Ловкости и… и Амортенции! Потому что ты на неё не так посмотрел! Потому что ты не краснеешь! И она подменила твои конфетки! Там, в мешочке, одна с зельем! Чтобы ты влюбился в неё, как дурак, и ходил за ней, и ум… умолял! А потом она тебя бросит! И сожжёт твой старый мешочек, сказала — маглорам на потеху! У-у-у, какая мерзкая девчонка! Она выложила всё одним душераздирающим потоком. И по мере того как слова лились из её уст, первоначальное недоумение на лице Невилла начало таять. Его взгляд упал на леденец в его руке, затем на мешочек. Подменила? В самом деле? Это казалось настолько… мелким. Настолько глупым и жестоким одновременно. Первым побуждением, старым, глубоко укоренившимся, было отступить. Сделать вид, что ничего не случилось. Выбросить конфеты, забыть. Уйти. Он уже почти мысленно повернулся к своим «Лунным зевакам». Но что-то внутри щёлкнуло. Не ярость. Не страх. Холод. Холодное, медленное понимание. Он не краснел. Он не играл в её игры. И за это она хотела сломать его. Не просто подшутить, не просто унизить словесно — а химически, насильно изменить его волю. Превратить в жалкого, бледного просителя. И ради этого — украсть и угрожать уничтожить одну из немногих, действительно дорогих ему, безобидных вещей. Его маленькое утешение. В глазах Невилла, обычно таких спокойных и тёплых, вспыхнул холодный огонь. Тот самый, который бабушка видела, когда он вернулся из Министерства после битвы. Тот самый, который заставлял отряд Дамблдора беспрекословно слушать его указания. Он медленно поднял леденец к свету лампы-светляка. Тёмная конфета с искрящимися вкраплениями выглядела совершенно нормально. — Ты уверена, Миртл? — спросил он тихо. Голос был ровным, но в нём появилась новая, стальная твёрдость. — Клянусь своим несчастным, неоконченным образованием! — завопила Миртл, заламывая руки. — Я всё слышала! Она хвасталась! Амортенция в верхней конфете! А старый мешочек у неё в сумочке! Она хотела его сжечь! Ой, что же теперь будет! «Что будет?» — эхом отозвалось в голове Невилла. Он смотрел на леденец. На него опять охотились. Не как на воина на войне, не как на угрозу. Как на игрушку, которую нужно сломать, потому что она перестала вести себя предсказуемо. И с этим нужно было что-то делать. Но не так, как раньше — прятаться или жаловаться. И не так, как мог бы поступить кто-то другой — пойти и напрямую обвинить, устроив сцену. Холодный огонь в глазах разгорался, трансформируясь в спокойную, безжалостную ясность. Если она хочет игры… он сыграет. Но по своим правилам. Он бережно положил леденец обратно в мешочек и затянул шнурок. — Спасибо, Миртл. Ты оказала мне большую услугу. — Правда? — Миртл мгновенно перестала плакать, её лицо озарилось радостью. — Ой, я так рада! Ты же не будешь её конфетку есть? Ты же не влюбишься в эту кикимору? — Нет, — ответил Невилл, и на его губах появилась едва уловимая, но совершенно новая улыбка. Не добрая, не мягкая. Расчётливая. — Я не буду есть эту конфетку. Но, пожалуй, я приму её приглашение на танец. Он поднялся с колен, отряхнул землю с брюк. Его движения были медленными, осознанными. Он смотрел не на плачущего призрака, а куда-то вдаль, мысленно выстраивая ходы, как профессор Макгонагалл расставляла фигуры на гигантской шахматной доске. — Скажи, Миртл, — произнёс он задумчиво. — Если я попрошу, ты сможешь… принести мне кое-что…? Глаза Миртл за стёклами очков загорелись таким восторгом, что, казалось, она вот-вот лопнет от счастья. — Ой, ДОЛГОПУПС! Да? Конечно! Я буду лучшим шпионом и курьером! Что? Откуда? Куда? Скажи! — Миртл, лети, пожалуйста, в кабинет мадам Помфри. Тихо. Посмотри, нет ли у неё на полке пузырька с индикатором амортенции — это такая прозрачная жидкость, становится розовой при контакте. Будь осторожна. — Шпионская миссия! — прошептала Миртл с благоговейным ужасом и, развернувшись, нырнула в пол, растворившись в каменной кладке. Невилл остался один. Он сидел на низкой скамье среди горшков, смотря на три леденца. Глаза его уже не горели холодным огнём — он ушёл внутрь, сконцентрировался в твёрдое, незыблемое ядро. Он думал не о мести. Он думал о справедливости. И об уроке, который нужно преподать так, чтобы он запомнился. Через десять минут Миртл вынырнула из стены, сжимая в прозрачных руках небольшой стеклянный капельник с прозрачной жидкостью. — Взяла! Она не заметит, я аккуратненько! Невилл поблагодарил её. Он капнул по капле на каждый из леденцов. Жидкость осталась прозрачной. Затем, спустя невероятно долгие 4 секунды, одна капля окрасилась в нежный, ядовито-розовый цвет. Итак. Это правда. Он вытер леденец тряпочкой, удаляя индикатор, и долго смотрел на эту маленькую, отравленную сладость. Отдать эту ядовитую сладость другому? Нет. В этом спектакле только два актера. И один прозрачный свидетель. Идея, зрелая и отточенная, наконец сформировалась в его голове. Простая. Элегантная. Безопасная для него. И совершенно обескураживающая для неё.