Дитя Прошлого

На дворе 2023 год. Век информационный, век показного просвещения. Кажется, весь мир давно научился лицемерить под маской толерантности, или, по крайней мере, отчаянно старается. Не без срывов, не без грязи, выплескивающейся из-под идеально отутюженных фасадов. А страны… Страны тоже будто бы поменялись. Поколения стальных правителей и пламенных революционеров сменились новой породой: расчетливой, уставшей, с холодным огнем в глазах. Если раньше они могли сходиться в яростных схватках, раздирая друг друга на политические лоскуты с жестокостью, далеко превосходящей человеческую, то теперь предпочитают ледяную вежливость. Личное от делового они научились отделять еще в 70-е, отточив этот навык до автоматизма - до болезненного, бездушного совершенства. И вот этот принцип дожил до наших дней. Им еще есть куда расти, есть над чем ломать копья в тишине кабинетов, но, по крайней мере, это уже не кровавая баня прошлого. Это холодная, стерильная палата. Но под этой ледяной коркой официальности всегда пульсировала иная жизнь. Зачастую между странами строились союзы. Некоторые громкие, прописанные в договорах кровью и чернилами, освященные волей народов. Возьмите союз Англии и Шотландии: две воли, два духа, сплавленные в горниле истории в единую, несокрушимую сущность Великобританию. Это союз официальный. Легитимный. Признанный. А были другие. Теневая изнанка миропорядка. Неофициальные, потаенные, рожденные не на площадях под крики толпы, а в тишине дворцовых покоев или в дымке заброшенных полей сражений. В них было все то же страсть, тяга, странное притяжение противоположностей. Только вот люди об этом знать не должны. Никогда. А если случайный луч правды выхватит из мрака две сплетенные тени, реакция будет единодушной: гнев, отвращение, праведный ужас. Именно поэтому от таких «ошибок» избавлялись быстро, тихо, без лишнего шума. Капля яда в тёплую бутылочку молока. Шелковая подушка, мягко прижимаемая к лицу. Мелкий, но такой удобный «несчастный случай». Эти союзы слабые, смертные, уязвимые, как и все, что рождено не волей масс, а прихотью сердца. Единственное, что выдавало в их плодах нечто большее, чем просто человека - это причудливый гибрид флагов, проступавший на коже как родимое пятно, и душа… особая, магическая душа, в которой смешаны два мощных, несовместимых течения. И с недавних пор эти потаенные связи стали возникать чаще. Среди тех, кто устал от вечной игры в ледяные маски, кто рискнул построить мост крепче простой дружбы или выгодного альянса. И даже когда правда всплывала, люди, скрепя сердце, научились отводить взгляд. Цена открытого скандала стала слишком высока. Но эта дарованная снисходительность не милость. Это приговор. Теперь странам-родителям приходилось охранять свои тайны с тройным усердием, ибо их дитя… их живую, хрупкую «ошибку» — по-прежнему было слишком легко убрать. И пальцы, сжимающие шприц или натягивающие проволоку, остались бы безнаказанными. Сила страны безмерна, но нить ее существования и существования ее самого уязвимого секрета натянута над бездной народного мнения. Душа… Это магическая сердцевина, внутренняя плавильня, вокруг которой кристаллизуется физическая оболочка страны. В ее клубке сплетено всё: тяжелый гул истории, холодная сталь политики, неумолчный гомон миллионов голосов, сам дух народа, его страхи, мечты, ярость. Это аварийный кристалл нации: даже если тело будет разорвано в клочья, при наличии времени и силы воли, страна сможет воссобраться вокруг этого ядра, как феникс из пепла. Дети же, рожденные в тайных союзах, тоже несут в себе искру этой магии. Но их душа не алмаз, а хрупкое стекло. Ее, как говорилось, легко раздавить. Легко погасить. Она висит на волоске до тех пор, пока союз не будет признан не людьми, нет, а самой суровой, безликой силой международного права и безоговорочной воли двух родительских государств. Только тогда, скрепленная печатями и клятвами, душа ребенка закалится, превратившись из стекла в сталь, и дитя встанет в один ряд с другими, обретя право на будущее. Что же до союза страны и человека… Это уже не грех. Это - аберрация. Редчайший случай, выпадающий раз на сотню, порождение скуки, отчаяния или извращенного, болезненного любопытства. Такой связи не дают имени. О ней не говорят даже шепотом. Она существует в абсолютной тишине, только для забавы или исполнения самых темных, отбитых желаний, и кончает всегда одинаково в безвестности, оставив после себя лишь горький осадок и неудобные вопросы, которые принято немедленно забыть. . . . Воздух внезапно утонул в горле, став густым и ядовитым, а затем на щеках потекла влага соленая, жгучая. Неожиданный, пронзительный крик со стороны заставил железные пальцы разжать свою хватку на шее младенца. В затхлой тишине комнаты, словно разорвав ее в клочья, взметнулся плач. Жалостный, громкий, полный животного ужаса перед только что познанной бездной. —Папа! Пожалуйста! Не надо! — это был тоже плач, но уже старшего ребенка, прорезанный мольбой и отчаянием. —Германия, ты не понимаешь! Ты еще слишком мал! Кто тебе вообще позволил покидать комнату?! — голос Третьего Рейха не звучал, он метался по стенам, как удар хлыста, холодный и не оставляющий пространства для возражений. —Папа! Не убивай его! Умоляю! — Германия рванулся к кровати, тонкое тельце бросилось грудью на защиту, заслоняя собой сверток. — Он же… Он же ни в чем не виноват! Германия, его существование сама суть ошибки! — Рейх отчеканил каждое слово, и они повисли в воздухе, тяжелые, как свинцовые пули. Глаза его пылали не чистым огнем ярости, а адской смесью эмоций: первобытная ненависть, леденящее душу отвращение и где-то в самой глубине, под всем этим крошечная, ядовитая искра сожаления, которая жгла его изнутри еще сильнее. — Иди к себе. Отцу надо… закончить начатое. — его голос стал тише, но оттого лишь пронзительнее, шипящим, как раскаленное железо, опущенное в воду. —Не уйду! — выкрикнул Германия, сжимая кулачки так, что костяшки побелели. Всхлипывания сотрясали его худые плечи, но он не отступал ни на шаг от кровати, где лежало крошечное доказательство отцовского греха. Рейх замер в мучительном раздрае. Оттолкнуть собственного сына, законного наследника рука не поднималась. Но и слушать этот душераздирающий рев, этот живой укор его слабости, он больше не мог. В ушах стоял звон, в висках стучал молот. Совсем крохотное тельце, туго спеленутое в грубую простыню, разрывалось от рыданий. Маленькие ручонки, красные от напряжения, тянулись куда-то вверх, в пустоту, жадно хватая воздух в поисках тепла, защиты, хоть капли милосердия. Но даже в своем младенческом, неосознанном ужасе малыш, казалось, начинал постигать страшную истину: ему здесь не рады. Тепла, которого он так жаждет, в этом ледяном мире для него нет. Рейх забегал по комнате, словно загнанный зверь, прижимая ладони к ушам, пытаясь заглушить этот звук, звук собственной немощи. А Германия, шмыгая носом, пытался трясущимися пальцами успокоить брата, но его собственные всхлипы лишь подливали масла в огонь. Нервы у Рейха лопнули. Он резко обернулся, и в его руке, будто возникнув из самой тени, появился револьвер. Холодная сталь блеснула при тусклом свете. Два шага огромных, нечеловечески быстрых и он был у кровати. —Отец!! Нет!!! — вопль Германии был полон такого чистого ужаса, что на миг остановил бы кого угодно. Но не его. Жесткая рука впилась в плечо мальчика и швырнула его прочь, на пол. А круглое, безжалостное дуло легло на крохотный, пульсирующий родничок младенца. Германия вскочил, вцепился в ногу отца, цепляясь, как утопающий. И в этот миг произошло нечто. Две крошечные, липкие от слез ручонки обхватили холодный металл. Пальчики потянулись дальше, коснувшись пальцев Рейха той самой руки, что секунду назад была готова нажать на курок. Он вздрогнул, словно его ударило током. Глаза, полные ярости, внезапно расширились от чистейшего, животного ужаса. Он смотрел в заплаканные глаза существа, столь слабого, столь беззащитного, что его существование казалось абсурдом. И впервые за всю свою железную жизнь его рука задрожала. Впервые воля, закаленная в горниле бесчисленных «необходимых» решений, дала сбой. Раньше, если он понимал «надо», он делал это быстро, четко, почти машинально. А сейчас… палец на спуске замер, парализованный чем-то необъяснимым. В ногах хныкал будущий повелитель немецких земель. На кровати лежала «ошибка», которую надлежало стереть, закопать, предать забвению, как страшный сон. И он, Воплощенная Воля, Стихия Порядка и Силы, не мог решиться на простейшее действие. С отвращением, словно отбрасывая что-то гадкое, он убрал револьвер, швырнув его на дальний столик. Руки сами потянулись к ребенку. Он поднял сверток, держа его на вытянутых руках, и оглядел с холодным, аналитическим прищуром. Что в этом комке плоти и магии заставило его замереть? Он ломал голову. Это не любовь. Любить эту «ошибку» он не мог. Она вызывала в нем лишь острую, жгучую антипатию. И все же… избавиться от нее сейчас он не мог. Эта мысль была подобна признанию в собственном поражении. —Германия. —Д-да? — голосок мальчика был тихим, прерывистым. —Я не убью его. Но помни: люди не должны ничего знать об этой… твари. Никогда. Чтобы у тебя ни спрашивали, как бы ни пытались вытянуть - ты ничего не знаешь. — Рейх наклонился, и его лицо, освещенное под углом, казалось вырезанным из мрака. Глаза, в которых погасли все бури, смотрели на сына ледяными, бездонными озерами. — И раз ты так яростно хочешь, чтобы он дышал… Забирай. Он почти бросил ребенка, и Германия, ахнув, поймал драгоценный сверток на свои тонкие, дрожащие руки. Младенец захныкал снова, но уже тише, словно истощенный. —Теперь он твой. Ты будешь о нем заботиться. Считай его… домашним щенком. Будущему наследнику моих территорий не помешает познать, что такое ответственность. — Рейх резко отвернулся, скрестив руки за спиной, и замер у окна, глядя в непроглядную тьму за стеклом. — А теперь… Убирайся из моей комнаты. И чтобы эта тварь больше не попадалась мне на глаза. Если я увижу ее снова… в следующий раз оружие не дрогнет. —К-как скажете, отец… — Германия, весь сотрясаясь от подавленных рыданий и облегчения, прижал сверток к груди и выбежал вон, стремительно и бесшумно, как испуганная мышь. Он защитил брата. Взял на себя ношу. И теперь эта «тварь» была на его совести. И на его руках. Дверь с тихим щелчком захлопнулась. И в тот же миг ноги, еще секунду назад державшие его негнущейся стальной колонной, подкосились. Третий Рейх рухнул на колени, а затем и на пол, и лицо его погрузилось в ладони. Из груди вырвался не крик, а нечто иное истошный, злобный, шипящий вопль, в котором смешались ярость, стыд и первобытное отчаяние. Он не сдерживался. Вокруг него мир начал умирать. Цветы в вазе поникли и почернели за секунду, дерево панелей потрескалось, штукатурка осыпалась серой пылью. Это была сила его души, выплеснувшаяся наружу та самая энергия, что давала жизнь землям и городам, теперь, искаженная яростью, несла лишь гниение и тлен. Он никогда себе такого не позволял. Никогда. Это дитя - ошибка. Его не должно было быть. Его не должно было быть. Как он не заметил? Как не почувствовал, когда точка слияния энергий, та роковая точка, увязалась за ним? У стран нет беременности. Есть слияние. Два потока магической энергии, две души, встречаются в одной точке пространства и воли. И эта точка, питаясь силой обоих «родителей», медленно созревает, кристаллизуясь в новое существо. Рейх ломал голову. Почему этот груз лег именно на него? Неужели из-за той единственной слабины? Того дня, когда он, опьяненный победой, позволил себе не просто пленить СССР, а издеваться над ним, смеяться, наслаждаться его беспомощностью? И Союз, в отместку, в последний момент сопротивления, словно плюнув ему в душу, "наградил" его этим? Магическая энергия сложна. Ее логика - это логика яда, страсти и отмщения. Рейх, тяжело дыша, пытался взять себя в руки. Мысли метались, ища хоть какую-то опору. Стоп. Эта «тварь»… она ведь может стать орудием. Разве СССР не сделал это намеренно? Возможно, ему был нужен этот союз? А если… если пригрозить уничтожением этой живой связи? Заставить могучее государство, этого непокорного медведя, опуститься на колени? Увидеть в его глазах не ненависть, а страх? Мольбу за жизнь своего… отпрыска? Да. Это была мечта. Сладкая, темная, утопительная мечта. На губах Рейха, еще влажных от пота, дрогнула сухая, беззвучная усмешка. Именно так. Он вырастит этого ребенка. Вернее, этим займется Германия. А когда придет время, когда ситуация станет отчаянной… он использует эту «ошибку». Как рычаг. Как последний аргумент. Чтобы заставить СССР отступить. Сдаться. Унизиться. Не просто так же он вложил в него свою энергию? Значит, в этом есть ценность. Значит, это можно обратить в оружие. Пусть будет так. . . . 8 мая. Воздух Берлина густ от гари, страха и горького вкуса неминуемого конца. Советские войска уже в городе. Не подходят - они здесь, их тяжёлые шаги грохочут по разбитому асфальту, их голоса, чужие и победоносные, разносятся из каждого переулка. Люди бегут, сбивая друг друга с ног, оставляя не дома, скорлупы, остовы, насквозь продутые смертью. Немецкая армия не просто проигрывает, она рассыпается, как трухлявое дерево под ударом топора. Третий Рейх получил известие о гибели своего правителя. Труп в бункере. Струсил. Оставил всё как есть. Сукин сын. Но в этих мыслях не было даже злости лишь ледяное, всепоглощающее презрение. Он стоял у окна, за которым бушевал ад, и думал не о спасении. Он думал о дальнейшем. О неизбежном. Он все равно будет тонуть со своим кораблём. Людишки что-то суетливо пытаются придумать, но страна-то уже знает ответ. Он прописан в трещинах на стенах, в зареве пожаров на горизонте. Хотя если эти жалкие существа вдруг окажутся гениями… он даже удивится. Ненадолго. Люди до сих пор не знают про «ошибку». Мальчишке, запертому на верхнем этаже, уже стукнул год. Выдать его политикам? Чтобы они, в панике, придумали, куда девать лишний, незаконный кусок национальной души? Это глупо. Бесполезно. Им сейчас не до этого. Даже если они чудом отгонят врага политики по ту сторону фронта лишь холодно прищурятся и отдадут тихий приказ. Им всё равно. Убьют его свои или чужие, разницы нет. Смерть останется смертью. —Пап… — голос Германии прозвучал как щелчок, выводящий из ступора. И в этот миг Рейха осенило. — Что… что нам делать?.. — Я скажу тебе, что нам делать. Что делать тебе — Рейх развернулся на каблуках, и его тень на мгновение перекрыла весь свет из окна. Он подошел вплотную, его взгляд, лишенный теперь даже тени отеческой нежности, сканировал сына, оценивая его как ресурс, как единственный шанс. — Собирай вещи. Только самое необходимое. Укутай мелкого, сотри с себя всё, что похоже на страну, прими человеческий облик и беги. Сегодня в три утра уходит последний поезд. Ты должен исчезнуть. Уехать так далеко, чтобы даже тень отсюда тебя не настигла. —Н-но пап! Поехали с нами! Умоляю! — Германия вцепился в рукав отца, пальцы белые от напряжения. Рейх медленно, почти церемонно, опустился перед ним на одно колено, сравнявшись с ним в росте, но не в силе. —Германия — его голос был тихим и оттого страшным, как шипение змеи перед броском. — Пока тебя не найдут, меня не тронут. И с тобой ничего не сделают. Для меня это важнее всего. — Он поднял руку и провел ладонью по волосам мальчика, жест был почти нежным, но в нем не было тепла, только тяжесть последнего напутствия. — Торопись. Советские свиньи уже подходят к району. И сзади отступать некуда, из-за тех троих ублюдков. —П-пап… Мне страшно! — Слезы, предательские, горячие, снова потекли по грязным щекам. —Германия! — Голос отца взрезал воздух, как кнут. Мальчик вздрогнул всем телом. — Я всё сказал! Не трать время на слёзы! Сквозь страх, через «не могу» и «не хочу». Живо! Наследник, будущее, которое могло и не наступить, развернулся и побежал, подгоняемый этим стальным приказом. Рейх снова облокотился о стол, и его тело сотряс глухой, надсадный кашель. Да. Наследник есть. И его собственная смерть не отменится, даже если Германия исчезнет. Страна всего лишь орудие, физическое воплощение воли, которое работает там, где не справляются люди. Но так… так он мог хотя бы отсрочить конец. У него ещё были дела. Последние. ... Германия бежал из отчего дома, который уже перестал быть домом, превратившись в ловушку. Заплечная сумка била по бокам. А впереди, прижатый к груди так, что, казалось, их сердца стучали в унисон,маленький брат. Тот только судорожно перебирал ножками в воздухе, и пришлось взять его на руки. Он был легким, неестественно легким для своего возраста, будто плоть его не держалась за кости, а была соткана из страха и теней. Но бежать с ним было можно. Они двигались по коридорам разрушенного города, где каждый звук отдавался эхом гроба. Прятались в развалинах, заслышав лязг гусениц или грубую русскую речь. Перебегали от одного островка тени к другому, где каждый мог оказаться засадой. И вот вокзал. Вернее, то, что от него осталось: груда битого камня, исковерканные рельсы и безумие. Чистое, животное безумие. Время потекло, как песок сквозь пальцы, превратившись в песчинки-секунды. Мешкать - смерть. Поезд, как все знали, не остановится. Он лишь сбавит ход, и то ненамного, на тридцать секунд адского замедления. Людям придется бросаться на подножки на ходу, цепляться, карабкаться, отталкивая других, чтобы самим не слететь под отчаянно толкающиеся колеса. Кто успел - тот жив. Кто нет… Германия был мал и незаметен в этом кипящем котле отчаяния. Люди, потерявшие человеческий облик, толкались, орали, падали и вставали, давя друг друга. Маленький братик, чувствуя этот сгустившийся ужас, захныкал, а затем залился пронзительным, неумолчным ревом. Его надо было прятать. Прятать тщательнее, ведь он не умел, как Германия, стягивать с себя пелену национальной сущности, превращаясь просто в испуганного мальчика. Он был тем, кем был, живым секретом, и его плач звучал как обвинение. Герман пытался использовать свою хрупкость, детскость, брата на руках как щит, как пропуск. Но в глазах бегущих он видел только стеклянный блеск паники. Им было плевать. Сквозь гул толпы прорывался нарастающий гул самолетов и отрывистые, командные выкрики на том языке, что вселял холод в самое нутро. Продираясь локтями и слезами сквозь стену тел, Германия добрался до покореженного забора, перелез через него, поранив ладонь о рваный металл. Поезд был уже близко, и он не просто не сбавлял ход он летел, как призрак, темный и неумолимый. Мысль о плавном прыжке рассыпалась. Придется бросаться. И тут толпа нахлынула снова. Кто-то, отчаянно рванувшись вперед, ударил его в спину. Германия пошатнулся, брат чуть не выскользнул из ослабевших рук. Забор с грохотом рухнул под напором десятков тел. Кто-то внизу, на путях, закричал коротко, прерванно. Этому крику не было ответа. Только топот, только скрежет. Германии было страшно до тошноты. Слезы заливали глаза, мир расплывался в грязное марево. Но сквозь этот туман горел один приказ: Защити брата. Спаси его. Он вытер лицо грязным рукавом, стиснул зубы. Наследник немецкой территории, теперь просто мальчик с ношей, снова рванулся вперед, протискиваясь в щель между взрослыми телами. Он изловчился и швырнул свою сумку на одну из открытых площадок товарного вагона. —Держись — прошептал он ей мысленно, молясь, чтобы чья-нибудь нога не сбросила этот жалкий скарб в грязь. Поезд проносился мимо, замедляясь, но все еще слишком быстро. Германия побежал вдоль состава, вытягивая свободную руку. И чудо несколько человек в вагоне, заметив маленькую фигурку с ребенком, протянули свои руки, хрипло крича что-то ободряющее, потерянное в общем грохоте. На мгновение в груди вспыхнула искра надежды. Он бежал, задыхаясь, каждый взрыв воздуха в легкие был похож на ожог. Младший брат в его руках бился и рыдал, маленькое тельце стало вдруг нестерпимо тяжелым, непослушным. Расстояние между его пальцами и протянутыми спасительными руками сокращалось… сантиметр за сантиметром… И в этот миг новая, слепая волна паники прокатилась по толпе сзади. Крик «Танки!» или просто животный удар страха уже не важно. Люди рванулись вперед единым телом, сминая все на своем пути. Германию отшвырнуло в сторону, как щепку. Он ударился плечом о что-то железное, мир на миг погрузился в немое черное сияние. Руки разжались. Когда темнота отступила, он уже лежал на коленях, давясь пылью и отчаянием. Его голова поворачивалась, глаза, широкие от ужаса, метались по сторонам. Брата… на руках нет. Брата НЕТ. Он вскочил, сердце остановилось. И увидел. Там, в трех шагах, их сумка все еще болталась на краю вагона. И рядом с ней, цепляясь маленькими ручками за чью-то протянутую, чужую руку, мелькнуло знакомое, испуганное личико, на миг встретившееся с ним. Рев брата слился с общим гулом. Германия рванулся вперед, но толпа была уже между ними, плотной, неумолимой стеной. Он кричал, но его голос потерялся. Он пытался пробиться, но его отбрасывало назад. Поезд, набрав минимальную скорость для такого ада, начал ускоряться. Последний вагон пронесся мимо, и в его открытом дверном проеме на миг показалась маленькая фигурка, а затем, лишь пустота рельсов, убегающих в дымную даль. Поезд уехал. Он уехал с его сумкой. С его маленькой «ошибкой». С его братом. Германия стоял, прижав к лицу пустые, грязные руки, в которых еще жило призрачное тепло маленького тела. Вокруг кипел кошмар, но для него мир внезапно замолк, превратившись в вакуум, где было только это осознание: потерял. Он не просто не выполнил приказ отца. Он потерял *его*. Единственное, что было по-настоящему его, а не отцовским, не долгом, не наследием. Он потерял свою тайну, свой грех, свою любовь и свою вину все, что было сплетено в один хрупкий сверток. Он не помнил, как его подхватила новая волна бегущих, как отбросило к груде развалин. Он не сопротивлялся, когда грубые руки в чужих шинелях схватили его за плечи. Он лишь поднял голову и увидел над собой лица, усталые, жесткие, не вражеские даже, а просто другие. Солдаты. Советские солдаты. Наследника немецкой территории, маленького мальчика с пустыми глазами, поймали. . . . И вот, очередной день. Тяжеловесное, историческое величие европейской штаб-квартиры ООН. Солнечный свет, пропущенный сквозь старинные витражи и современные бронированные стекла, ложится косыми пыльными лучами на строгие ряды кресел в Главном зале Совета. Воздух здесь густой, не от морской свежести Атлантис-1, того рукотворного чуда, что гордо возвышается в океане как символ новой эры(искусственный материк), а от вековой пыли дипломатии, от призраков прошлых решений и немого напряжения сегодняшнего дня. Здесь, среди мрамора и дуба, раз в год собираются не просто дипломаты. Собираются Страны. Время изменилось. Сменились эпохи, поколения, риторика. Прошли десятилетия с тех пор, как молодые, рожденные в тайне и страхе «неофициальные союзы» перестали быть лишь предметом шепота в коридорах власти и темой для срочного, безжалостного «решения». Людям, уставшим от войн и жаждущим стабильности, пришлось проглотить эту горькую пилюлю признать, что воля нации может быть капризной и иррациональной, как у любого живого существа. И после бесчисленных заседаний, разговоров, ссор, уколов дипломатического яда и ледяных пауз непонимания, было принято историческое решение: дать шанс. Дать шанс тем, кто родился вне договоров, но в силу самой странной алхимии любви, ненависти, отчаяния или расчета. Им был дан путь к легитимности. Шанс стереть клеймо «ошибки» и стать… просто Страной. Со своим местом за столом, своим голосом в хоре мировых держав, своей, наконец, неприкосновенностью. После утверждения этого протокола, ООН - не организация, а его физическое воплощение, мужчина в безупречном костюме, чье лицо было выточено десятилетиями беспристрастности, получил приказ. Созвать экстренное собрание. Объявить новость. И… представить миру первого. Того, кто пройдет этим путем первым, став живым прецедентом, символом новой или очень старой эры. Но когда перед ним в приватном кабинете, за час до начала церемонии, предстал он, ледяное спокойствие ООН дало трещину. Его глаза, обычно отражающие лишь повестку дня, расширились, почти непроизвольно. Перед ним стояла не просто «молодая страна». Перед ним стояла нить. Нить, тянущаяся из самого пекла прошлого, которую все эти годы так отчаянно, так методично пытались оборвать, забыть, похоронить в архивах. Нить, которую кто-то, вопреки всему, не просто сохранил, а скрутил в тугой, опасный клубок. Нить, которая уже успела опутать все, что можно и нельзя, сплести сети там, где их быть не должно. —ООН — голос, отдавший приказ, принадлежал одному из постоянных членов Совета, и в нем звучала не просьба, а холодная констатация факта, от которого не отмахнешься. — До того момента, как собрание начнется, никому. Ни слова. Ты нас понял? ООН медленно кивнул, чувствуя, как непривычная тяжесть ложится на плечи. Его взгляд не мог оторваться от фигуры в дверях. —Да… Я понял вас. Дверь закрылась, оставив его наедине с гулом вентиляции и внезапной тишиной в собственной голове. Голоса людей, советы, предупреждения, все это свалилось в один белый шум. А перед внутренним взором, навязчиво и четко, стоял тот самый парень. Юноша. На вид лет восемнадцати, не больше. Но в этом была обманчивость, предательская игра плоти, скрывающей нечеловеческую хронологию. Его взгляд… Это был не взгляд молодой страны, робко входящей в мир. Это был пронзительный, ледяной взгляд, в котором не читалось ровным счетом ничего: ни надежды, ни страха, ни благодарности. Лишь абсолютная, пугающая пустота, как у зеркала, отражающего лишь то, что перед ним. И аура… Она висела вокруг него невидимым, но ощутимым полем. Она не была агрессивной. Она была давящей. Она заставляла инстинктивно выпрямить спину, сглотнуть непроизвольный комок в горле и подавить первобытный импульс не поклониться, нет, а пасть, как падают перед неотвратимой, холодной силой природы, перед надвигающимся ледником. Теперь, стоя за кулисами перед выходом в переполненный зал, где ждут исторического объявления, ООН снова увидел его. Юноша стоял неподвижно, поправляя идеально сидящий на нем темный костюм, униформу новой легитимности. Его профиль был резким, почти неестественно правильным. ООН сделал шаг вперед, его собственное лицо маска профессионализма. —Советский Рейх — произнес он тихо, и это название, это невозможное, кощунственное сочетание слогов, обожгло ему язык. — Вам… очень повезло. Юноша медленно повернул голову. Его ледяные глаза встретились с взглядом ООН. На его губах не дрогнуло ни одной мышцы. Он не улыбнулся. Он просто кивнул, один раз, коротко и четко, и его голос прозвучал тихо, ровно, без единой эмоциональной вибрации, как звук падающей на мрамор капли воды: —Спасибо, господин ООН. Я знаю.