Дитя Прошлого

Советский Рейх быстро, почти бегом, ступал по пустому, звенящему тишиной коридору. Перед глазами, навязчиво и ярко, все еще стояла картинка: улыбающийся СШРФ, его глаза-звезды, теплое, крепкое пожатие. Это тепло, чужое и пугающее, никуда не уходило. Оно жгло ладонь, заставляя то сжимать ее в кулак, то разжимать, будто пытаясь стряхнуть невидимую пыль. В другой руке он бессознательно комкал важные, только что полученные от ООН бумаги, шуршание которых звучало в тишине как обвинение. Он хотел убежать. Убежать назад, в свой черно-белый, предсказуемый мир, где все было по сценарию, где не было места спонтанным улыбкам и протянутым рукам. Но краски, вызванные тем мальчишкой, преследовали его. Они окрашивали холодный мрамор стен в чуть более теплые тона, делали свет ламп не таким мертвенным. Это было невыносимо. Все пошло не так. Не по сценарию. Не по цели. Этот парень… он просто подошел. И познакомился. Представился. Как будто они были ровесниками на школьном дворе, а не олицетворениями исторических кошмаров в зале судьбоносных решений. СР, не глядя по сторонам, резко свернул за угол и столкнулся с кем-то грудью. Удар был несильным, но от неожиданности он отшатнулся. —Я прошу прощения! — слова вырвались сами, резко, громко, с неподдельной, искренней тревогой, которую он тут же возненавидел в себе. Он поднял голову и увидел того, с кем столкнулся. Евросоюз. ЕС. Организация в безупречном костюме, с тщательно уложенными волосами и темными, глубокими глазами, в которых сейчас отражалось чистое изумление. —М? Ох, ничего страшного! Но ты… — Евросоюз обернулся, его взгляд сканировал Советский Рейх с ног до головы, задерживаясь на лице. — Это же ты… —Простите, меня уже ждут! — Советский Рейх резко, почти грубо, обошел его и почти побежал дальше, чувствуя на спине тяжесть этого изучающего взгляда. Вся ситуация была катастрофически неожиданной! Все происшедшее за последние минуты ломало выверенные алгоритмы в его голове, как вирус отлаженную программу. Все должно было пройти тихо, гладко, без следов. Если люди-кураторы прознают о таком отклонении… что будет? Что они сделают? Или… они не прознают? Точно. Надо успокоиться. Страны не станут доносить. У них своих проблем хватает. Шансы, что эта мелочь дойдет до нужных ушей, ничтожны. Советский Рейх, сам не заметив как, уже спустился на первый этаж и резко зашел в мужскую уборную. Она была пуста, пахла химической чистотой. Он швырнул смятые бумаги на край соседней раковины, подошел к зеркалу, резко открыл кран и, набрав в ладони ледяной воды, с силой провел ею по лицу. Капли стекали по шее, за воротник, вызывая спасительный озноб. Глубокий вдох. Выдох. Он снова взялся за анализ. Люди не узнают. Страны не болтливые старухи. Эмоции сегодня - это сбой. Недосып. Нервы перед выходом. Да, именно. Он не лишен эмоций. Он знает их все: страх, злость, тревогу. Просто их нельзя показывать. Они слабость. Изъян. Брешь в броне. Он поднял голову, встретив в зеркале собственный, все еще слишком живой взгляд. Краски не исчезали. Мир реагировал на все остро, болезненно ярко. Главное делать вид, что все прошло «как по маслу». Потом они приедут в «место проживания», очередную безопасную квартиру. Его оставят. И за это время он успеет успокоиться. Успеет снова остыть, стать черно-белым, правильным. Но этих красок… ему порой так отчаянно не хватало. Взгляд снова упал на ладонь. Ту самую, что жал руку СШРФ. Племянник, да? Пацан… забавный. На губах Советского Рейха, без его воли, дрогнула легкая, почти неуловимая усмешка. Он тут же покачал головой, сгоняя ее. Всё. Анализ закончен. Пора в машину. Выйдя из уборной, он дошел до стола регистрации, сдал гостевой пропуск. Персонал вежливо улыбался, кивал, желал удачи. Автоматические улыбки в ответ. Маска снова на месте. Он вышел на крыльцо, и его ослепила первая вспышка. Потом вторая, третья. Он зажмурился, инстинктивно прикрываясь рукой. Конечно. Журналисты. Крысы информационных фронтов, способные вынюхать сенсацию в бетонном бункере. Вот зачем они меняли машины. Но сегодня их достали. Вспышки участились, сливаясь в сплошное белое мельтешение. За ними поднялся гул, рой голосов, выкрикивающих вопросы на разных языках. Их сдерживала лишь барьерная лента и несколько суровых людей в темных костюмах, охрана других делегаций. Ему предстояло пройти через этот ад до подземной парковки. Сменить облик? Бесполезно, одежда выдаст. Осталось только идти, опустив голову, прикрывая лицо от вспышек, игнорируя крики, от которых звенело в ушах. Его появление всколыхнуло мир. Заставило ворошить прошлое. И теперь этот рой хотел от него ответов, которых у него не было. Но пробиваться не пришлось. Прямо у тротуара, прорезав толпу, резко остановилась знакомая черная машина. Резкий, нетерпеливый гудок. Советский Рейх, не раздумывая, рванулся вперед, отстранил протянутую микрофоном руку, вскочил в салон и захлопнул дверь. Звук извне стал приглушенным, будто его поглотила броня. Тяжкий, сбивчивый вздох вырвался из его груди. —Как все прошло? — мужчина в костюме, не отрываясь от экрана планшета, бросил вопрос в пространство. —Как надо. По сценарию — Советский Рейх вытер лицо рукавом, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Зашел, представился, подписал, ушел. —Отлично. Давай бумаги. И в этот миг время остановилось. Советский Рейх замер. В ушах зазвенела абсолютная тишина, заглушив даже шум двигателя. Сердце, только что бешено колотившееся, будто схлопнулось, превратившись в ледяной комок в груди. Он… оставил их. На раковине в уборной. Важнейшие документы, печать ООН, его будущее, все лежит там, в общественном туалете. Руки, лежавшие на коленях, задрожали. Не легкой дрожью, а мелкой, частой, неконтролируемой. Дыхание перехватило. Опять. Ошибка. Изъян. Глупость. Он медленно, с трудом повернул голову. Взгляд от собственных предательских рук перевелся на мужчину. И мир исказился. Человек в костюме перестал быть человеком. Его черты поплыли, расплылись в темную, бесформенную массу. Из этой массы светились два белых, беззрачных глаза, которые медленно наливались кроваво-багровым светом. Воздух в салоне стал густым, влажным, тяжелым. Он давил на уши, на грудную клетку. По полу, по стенам, будто из ниоткуда, начала подниматься вода. Темная, ледяная, беззвучно заливающая пространство. Она сжимала его лодыжки, поднималась выше, сдавливая, лишая опоры, заполняя легкие еще до того, как он сделал вдох. Салон съеживался, стены сходились, прижимаясь к плечам, потолок опускался на макушку. Бежать некуда. Нечем дышать. —Где бумаги? — голос исказился, превратившись в низкий, скрежещущий гул, полный немой ярости. Бесформенное существо наклонилось к нему, заполнив все пространство. Цепкие, черные щупальца, холодные как трупное окоченение, обвили его шею, сдавили. — Я спрашиваю тебя… Где бумаги?! Куда ты их дел, мелкий свин?! К горлу подкатил спазматический комок. Где-то в глубине сознания, под слоем паники, вспыхнула крошечная искра: Это не правда. Воздух есть. Он просто задержал дыхание. Мужчина сидит на месте и смотрит. Но тело не верило. Сердце колотилось, вырываясь из груди. Он взрослый. Должен быть идеальным. Безупречным. Доказать всем, что он не переплавленный хлам истории, а нечто новое, стоящее. Иначе… иначе его ликвидируют. Поймут, что зря тратили ресурсы. Он должен… он должен… СТУК Резкие, настойчивые удары по стеклу со стороны пассажирской двери. Искаженная реальность сотряслась, как картинка на разбитом экране, и рассыпалась. Воздух снова стал просто воздухом, прохладным от кондиционера. Воды не было. Стенки салона были на своих местах. Напротив сидел мужчина в костюме, все так же ожидающе державший руку протянутой. Солнце ярко светило в окно. Но холодная, липкая испарина покрывала лоб и спину. Советский Рейх поспешно вытер ее и, сердце все еще отчаянно ломящее ребра, посмотрел в окно. Там стоял Евросоюз. Все в том же галантном костюме. Над его головой медленно вращался нимб из двенадцати мелких, мерцающих золотых звезд, символ союза. Его темные глаза, глубина которых казалась бездонной, смотрели спокойно, но в их глубине что-то мелькало не осуждение, а скорее… понимание? Или просто игра света? Мужчина опустил стекло. —Что такое, сэр? —Я заходил в уборную — голос ЕС был ровным, нейтральным. — И увидел на раковине эти бумаги. Скорее всего, вы их забыли. Хорошо, что не уехали. Он протянул аккуратно сложенную папку. Мужчина взял ее, и на его лице на мгновение появилась та самая, дежурно-вежливая улыбка. —Спасибо вам огромное. Простите, если из-за этого вы куда-то опоздали. Лицемерие. Гадкая маска. Советский Рейх знал, что скрывается под ней. Знакомый до боли фарс. —Ничего страшного, у меня все равно еще не рабочее время — ЕС перевел взгляд с мужчины на Советского. Его темные глаза встретились с ледяными, застывшими. Он видел сжатые в белые кулаки пальцы, неестественную неподвижность плеч. Парень был зажат как пружина. — Хорошего вам дня. —И вам того же! Еще раз спасибо! Окно закрылось. Евросоюз развернулся и ушел, его фигура растворилась в отблесках солнца на мраморе площади. В салоне повисла тишина, густая и неловкая. Советский Рейх ждал. Ждал, когда грянет гром. Когда эта показная мягкость обернется привычной яростью. Наказание будет позже. На месте. И оно будет… —В следующий раз не забывай такие важные бумаги — голос мужчины прозвучал ровно. Строго. Но без той леденящей, разъедающей презрением ядовитости, которую СР ожидал услышать. В нем была даже тень… усталости? Советский Рейх не поверил. Не мог поверить. Это была уловка. Настоящая расправа ждала его за закрытой дверью безопасной квартиры. Машина тронулась, плавно выезжая со стоянки. За окном еще мелькали фигуры журналистов, пытавшихся сделать последний кадр через тонированное стекло, кричавших что-то, терявшихся в потоке машин. Их сдерживала уже полиция Нью-Йорка, расчищая путь. Советский Рейх смотрел в окно, но не видел ничего. Внутри все еще бушевал ледяной шторм стыда, страха и немого вопроса, заданного темным взглядом Евросоюза. Вопроса, на который у него не было ответа. . . . Солнце в те дни мая 1945-го и последующих месяцев светило слепо, не разбирая дорог. Для крошечного существа, туго спеленутого в чужую, пропахшую табаком и потом простыню, мир был калейдоскопом неясных теней, громких звуков и ощущений: тряска, холод, жаркие ладони, которые то брали его, то бросали. Советский Рейх не помнил. Его сознание годовалого ребенка, даже ребенка страны, было подобно чистому, но мутному листу. Воспоминания первых месяцев после поезда были смутными пятнами: запах молока и болезни, бормотание незнакомых голосов на немецком, чувство голода, сменяющееся кратковременным теплом. Руки, которые его подобрали, руки беженки тети Марты, исчезли так же внезапно, как и появились, унесенные волной эпидемии в переполненном лазарете. Он не понимал слов «сирота» или «опасность». Он просто был. Существовал, как существует брошенный щенок, инстинктивно ища тепло и пищу. Люди, среди которых он оказывался, реагировали не на его личность, ее не было, а на чувство, которое он излучал. Это был неосознанный, инстинктивный ужас. Даже младенцем, его аура причудливая, дисгармоничная смесь двух чудовищных сил вызывала отторжение. Его не просто жалели и боялись, его не принимали. Он был ошибкой и люди, сами того не понимая, стремились оттолкнуть эту ошибку. Его передавали из рук в руки, от одной полуразрушенной семьи к другой, от одного приюта к следующему, как горячую и страшную картофелину. Объяснить его появление в логике тех дней было невозможно. Ребенок, в котором угадывалась странная, тревожная смесь «русского» и «немецкого» в самых их пугающих, карикатурных чертах, был живым воплощением того кошмара, который все старались забыть. Долго скитаться, однако, судьба ему не позволила (примерно полгода, а может и год). В налаживающемся порядке американской зоны оккупации любая аномалия рано или поздно попадала в поле зрения. На странного, молчаливого, необычайно выносливого ребенка, которого перекидывали как ненужную вещь, в конце концов поступил формальный доклад, уже не о бродяжке, а о «подозрительном объекте с возможными паранормальными признаками». Информация ушла вверх по цепочке, пока не достигла ушей специалистов из Контрразведывательного корпуса (CIC), которым поручили разобраться со всем «необъяснимым», что могло остаться от нацистских или представлять интерес для советских оккультных программ. Первыми его нашли именно американцы. Это не было благородным спасением. Это была спецоперация по изъятию образца. Его нашли в полуразрушенном сарае на окраине городка, где его прикормила на пару дней какая-то старуха. Забрали тихо, быстро, без объяснений, завернули в грубое армейское одеяло и увезли на закрытый объект. Он не плакал. Он лишь смотрел большими, пустыми глазами на чужие лица в форме, не понимая, что его случайное, бесцельное путешествие по дну послевоенного мира только что закончилось. Началась совсем другая история. Весть, засекреченная под грифом «ULTRA CASCADE», дошла до Вашингтона. И в кабинете президента США разгорелся нешуточный спор. —Господин президент! — голос одного из советников по безопасности, бывшего генерала, разрезал густой табачный дым. — Инцидент исчерпан. Протокол в таких случаях един, ликвидация. Мы не можем оставлять такой… артефакт. Это бомба замедленного действия! —Бомба? Или ключ? — спокойно парировал другой, гражданский аналитик из только-что созданного проекта «ФЕНИКС», занимавшегося сбором данных о паранормальных аспектах холодной войны. — Мы имеем дело с уникальным случаем. Страны всегда уничтожали плоды таких союзов. Этот же уцелел. Значит, система дала сбой. Или… его специально оставили живым. —Какая разница? Он принадлежит ИМ! — вскипел министр обороны. — Представьте, если об этом узнают в Кремле или… что хуже, если об этом пронюхает сам Советский Союз или этот новые люди, новой Германии! Они потребуют его выдачи или, что вероятнее, пошлют своих агентов, чтобы устранить сами. Мы получим на своей территории войну теней между национальными воплощениями! —Именно поэтому мы должны его сохранить — прозвучал твердый, властный голос президента. Он до этого молча слушал, поглаживая трубку. Теперь встал, и его фигура в свете оконного проема казалась монолитной. — Коллеги. Вы смотрите на этого ребенка как на грех или оружие. Я предлагаю взглянуть на него как на актив. На уникальную разведывательную возможность. В комнате повисло напряженное молчание. —Объясните, сэр — попросил начальник ЦРУ, его глаза сузились. —Страны скрывают таких детей, потому что они, уязвимость. Слабость. Живое доказательство того, что их воля не абсолютна, что ими движут не только политика, но и… страсть, ненависть, отчаяние. Что они в чем-то похожи на нас, президент медленно прошелся вдоль стола. — Этот мальчик прямая, кровная связь с двумя самыми опасными и закрытыми сущностями в мире. С Третьим Рейхом, который, как мы знаем, потерял всю свою власть и физическую оболочку. И с Советским Союзом, нашим главным противником. Представьте: мы растим его. Изучаем. Через него мы можем понять механику их магии, их слабые места. Мы можем… воспитать лояльность. Он будет жить на нашей территории, под нашим контролем. Он станет нашим глазом в мир, куда не проникнет ни один шпион. —Это огромный риск! — не выдержал генерал. — Он не собачка, которую можно приручить! Это… это саженец двух ядовитых деревьев! Что вырастет? —Что вырастет, зависит от садовника — холодно парировал президент. — Мы обеспечим ему безопасность, образование, контролируемую среду. Мы скроем его ото всех. А если наша затея провалится… — он сделал многозначительную паузу — протокол ликвидации всегда останется в силе. Но сначала мы должны попытаться извлечь пользу. История только началась, джентльмены. И этот ребенок может быть нашим самым неожиданным козырем в ней. Логика, смешанная с амбициями и холодным расчетом, победила. Был отдан приказ: проект «ЯНУС» (двуликий) утвержден. Ребенка, получившего кодовое имя «Эхо», надлежало изолировать, стереть все следы и начать долгосрочную программу наблюдения и «окультуривания». Но полностью скрыть такую тайну было невозможно. Утечки происходили по двум каналам. Немецкие власти (западные). Через агентурную сеть в среде бывших нацистских функционеров, которые знали или догадывались о «позоре» Рейха, слухи о «выжившем ребенке союза» попали к ключевым фигурам в первом правительстве ФРГ. Для них это был шок и ужас. Живое напоминание о самом темном периоде, которое, будучи обнародованным, могло скомпрометировать молодое государство. Они предпочли делать вид, что ничего не знают, но начали свой, крайне осторожный мониторинг через двойных агентов в американских структурах. И так же, Советские власти. Здесь сработала иная логика. Слухи о «гибридном ребенке» в американской зоне дошли до МГБ через сеть завербованных немецких ученых и разведчиков «Красной капеллы», оставшихся нераскрытыми. Для властей СССР это было двойной угрозой: во-первых, доказательство того, что их собственное воплощение, Советский Союз, имел столь глубокую и опасную связь с врагом. Во-вторых, этот ребенок теперь в руках американцев. В Кремле тоже начались тихие, яростные споры. Одни требовали немедленной ликвидации «позорного плода». Другие, более дальновидные, видели в нем потенциальный инструмент влияния или, на худой конец, разменную монету. Было принято решение: не проявлять активного интереса, чтобы не подтверждать слухи, но внедрить своих наблюдателей и ждать, прорабатывая варианты действий на случай, если американцы решат использовать «актив» в игре. Так, Советский Рейх, сам того не ведая, стал центром тихой, необъявленной войны трех разведок, живым секретом, вокруг которого плелись паутины планов, страхов и амбиций. Его существование перестало быть просто "семейной" драмой Рейха и СССР. Оно стало государственной тайной высшего порядка, закопанной в самых глубоких архивах ЦРУ, БНД и КГБ, и ключом к которой владели лишь считанные люди в каждом правительстве. Страны об этом пока не знали. Люди решили сыграть в свою игру, надеясь обуздать историю, которую сами же и боялись. . . . После того как судьба мальчика была решена в принципе, в кабинете воцарилось минутное затишье, сменившее горячие споры. Президент, довольный тем, что его стратегический замысел в целом одобрили, откинулся в кресле и задумался о деталях. —Итак, господа, «Проект Янус» утвержден — произнес он, закуривая сигару. — Но «Эхо», это кодовое имя для документов. Нам нужно и… оперативное имя. То, как мы будем его называть между собой. Имя должно отражать его происхождение, но также… наше видение его будущего. Он сделал паузу для драматизма, окинув взглядом стол. —Я предлагаю «Либерти». Свобода. Как символ того, что мы дали ему свободу от его темного прошлого. Или «Манхэттен» в честь нашего проекта, который изменил мир. Он станет нашим новым проектом, меняющим правила игры! В комнате повисла неловкая тишина. Начальник ЦРУ, Аллен Даллес, поперхнулся кофе. Министр обороны закашлялся в кулак. Аналитик из «Феникса» уставился в потолок, будто молясь о помощи. —Сэр — осторожно начал Даллес, отставляя чашку. — «Либерти»… Это имя для статуи. И для кораблей. А он… не корабль. Пока что. —А «Манхэттен» может вызвать нежелательные ассоциации у наших… подопечных в атомном проекте — добавил ученый-аналитик, едва сдерживая улыбку. — Они могут решить, что мы планируем что-то… взрывоопасное в воспитательных целях. —Хм — президент нахмурился, но не сдавался. — Тогда… «Колумб»! Он тоже открыл новый мир! —Который привел к колонизации и множеству проблем для коренного населения, сэр, — тихо, но четко вставил молодой помощник, изучавший историю. — Не самый однозначный символ для проекта ассимиляции. Президент потер переносицу. Его величественные идеи разбивались о прагматизм подчиненных. —Ладно, ладно. Может, «Альянс»? Или «Фьюжн»? Слияние! —Звучит как название нового коктейля в баре Пентагона — пробормотал кто-то в конце стола. Генерал, все еще недовольный самой идеей сохранить ребенка, хмуро прошипел: —Давайте просто назовем его «Проблема» и будем честны с собой. —Это неконструктивно, генерал — отрезал президент. Он вздохнул, поняв, что полет фантазии придется приземлить. — Хорошо. Давайте исходить из фактов. Пойдёт по мёртвой классике. Сольём два имени в одно, что по итогу получим? Все задумались на секунду. —«Советский Рейх» — наконец произнес Даллес, пробуя сочетание на вкус. Оно звучало тяжело, странно, как скрежет металла. —«Советский Рейх…» — повторил президент. — Ничего патриотичного. Ничего вдохновляющего. Звучит как оксюморон из кошмара. —Зато точно, сэр — заметил аналитик. — Без иллюзий. Без наших проекций. Просто констатация происхождения. И… предупреждение. —И кодовому имени «Эхо» не противоречит — добавил Даллес. — Эхо прошлого. Советского и Рейховского. Президент помолчал, разглядывая кончик сигары. «Либерти» звучало куда лучше. Но «Советский Рейх»… Это было честно. Страшно. И, черт возьми, эффективно. Оно напоминало всем, кто будет работать с проектом, с чем именно они имеют дело. —Ладно — он сдался, разводя руками. — Пусть будет «Советский Рейх». Но в отчетах для меня «Проект Янус». Мое сердце все еще за «Либерти». —В следующий раз, сэр — улыбнулся Даллес с облегчением. — В следующий раз мы обязательно назовем кого-нибудь «Либерти». Так, не романтичным символом свободы, а холодным, гибридным конструктом из чужих титулов, мальчик обрел свое имя в архивах спецслужб. Ирония судьбы заключалась в том, что это случайно придуманное в кабинете название: «Советский Рейх» в итоге оказалось единственным именем, которое он когда-либо признал своим. . . . И вот мы снова в настоящем времени, но воздух в зале после ухода Советского Рейха не прояснился, он сгустился, стал тяжелым и электролизованным. ООН, отступив за свою трибуну, чувствовал, как под мраморным полом будто шевелятся старые, не похороненные кости. Ему, воплощению диалога и протокола, нужно было разрядить эту атмосферу, но как? Перед ним был не диспут, а тихая, холодная бойня. Только вместо оружия здесь использовались взгляды, полные подозрений, и слова, отточенные как кинжалы. Тишина между репликами зияла пустотами, в которых витали невысказанные обвинения. Страны попросту не могли уложить в голове факт. Как этот пережиток, этот призрак из самого порохового погреба истории, умудрился не просто выжить, но явиться сюда, в святая святых современного порядка, и получить право? Это ломало все их представления о логике, о возмездии времени, о самой природе их существования. В своем уголке дети стран сидели, словно на островке, окруженном бушующим, невидимым морем взрослых страстей. Их главной задачей теперь было привести в чувства СШРФ. После того крепкого рукопожатия и, что куда важнее, после увиденной на лице Советского Рейха улыбки(пусть мимолетной и треснувшей, как весенний лед), Саша словно отключился. Он сидел, уставившись в пространство, с легкой, глуповатой улыбкой на губах. Он был… восхищен. Очарован. А его друзья не могли понять, что на него нашло, и откуда у их обычно более осторожного товарища взялась такая стальная, почти безрассудная смелость. —США!! — голос Дании, обычно сдержанный, прозвучал резко, нарушая тягучее молчание. Он смотрел не на трибуну, а прямо через несколько рядов на мощную фигуру у окна. — Ты точно ничего не знал?! Ты же у нас славишься коллекцией чужих секретов, как старушка фарфоровыми кошками! США медленно обернулся. На его лице не было обычной уверенной полуулыбки, лишь усталое напряжение. —Клянусь твоей самой старой пивоварней, я сам был в полном неведении до сегодняшнего утра. Вообще без понятия. — Его голос звучал на удивление… честно. И реакция, которую все видели, тот самый момент ошеломленного молчания, говорила сама за себя. —Россия — мягче, но с не меньшим напором, обратилась Финляндия, — может, твой отец тебе что-то… недоговорил? Пропустил какую-то страницу в семейном альбоме? —Это же какой-то бред! — вырвалось у Франции, которая нервно теребила шарф. — Союз между ними? Это все равно что представить пожар и лед, договорившиеся вместе написать оперу! Абсурд! —Мой Отец — голос России был низким, сдавленным, будто слова давили ему на горло, — даже словом никогда не обмолвился об этом… о нем. И слышать его имя не желал нигде. Мы все знаем, какими были их отношения. Я… честное слово, ничего не могу понять. — Он провел рукой по лицу, зарываясь пальцами в волосы, и это был жест не театральный, а настоящий, полный растерянности и какой-то личной обиды на прошлое, которое вдруг оказалось не таким, как ему рассказывали. Споры множились, догадки становились все более дикими. Никто, кажется, даже не обратил внимания на единственную страну, которая сидела, сжавшись в комок, на Германию. Того, кто наверняка знал ответы, или, по крайней мере, хранил ключ к ним. —ООН! — хор голосов, наэлектризованных бессилием, обрушился на трибуну. — Нам нужны ответы! Ты единственный, у кого есть хоть какая-то информация сверху! Прекрати прятаться! —Всё верно, ООН — в дверном проеме, будто материализовавшись из самой тени коридора, возникла новая фигура. Голос был спокойным, бархатистым, но в нем слышалась стальная нить. Все головы повернулись. Сам ООН, наконец, выпрямился из-за трибуны, его крылья непроизвольно расправились и снова сложились. На его обычно бесстрастном лице мелькнуло легкое, едва уловимое раздражение. —Евросоюз… — произнес он негромко, но так, что было слышно в первых рядах. —Чего же сразу хмуришься? Я с миром — ЕС с легкой, беззаботной улыбкой прошел между рядами, его темный, идеально сидящий костюм контрастировал с белизной стен. Он дошел до трибуны и остановился, облокотившись на нее. — Представляете, встретил этого паренька на выходе. Весь бледный, растрепанный. Аж бумаги в уборной забыл, пришлось возвращать. — Он сделал театральную паузу, окидывая зал насмешливым взглядом. — Чем же вы его тут так напугали? Хотя… судя по вашим лицам, вы сами напуганы не меньше. Евросоюз тихо рассмеялся, сухой, короткий звук. Затем он выпрямился и встал рядом с ООН, сложив руки за спиной. Очередное воплощение Организации. В нем, как в калейдоскопе, смешались все противоречия, тревоги и амбиции стран-участниц. Он не был плохим. Но у него был… своеобразный характер. Порой казалось, он даже хуже откровенно милитаристской прямоты НАТО своей изощренной, игольчатой игривостью. —Ну так что? Долго еще будешь водить нас за нос? — ЕС небрежно провел пальцами по краю ближайшего белоснежного крыла ООН. Тот резко дернул крылом назад, отстраняясь, и в его глазах вспыхнули редкие для него искры настоящего гнева. —Я знаю не больше вас — отчеканил ООН, и его голос, обычно звучащий как гулкий колокол, теперь был низким и опасным. — Я не знал о существовании Советского Рейха до сегодняшнего дня. Всё, что мне известно — это дата его регистрации в архивах, имена его официальных кураторов от человеческих правительств и условия мандата. Всё. Я не могу поведать вам, что происходило в душах и покоях тех двух стран в далеком 1944-м. В те годы меня, как напомнил бы тебе любой учебник, еще не существовало. Поэтому не требуйте от меня объяснений - их у меня нет. Он говорил, вероятно, правду. Его суть как Организации, быть мостом, а не хранителем тайн. Но все в зале знали: он мог и не лгать, но люди, стоящие за ним, могли заставить его молчать, уклоняться, недоговаривать. Евросоюз хмыкнул, обходя ООН и делая несколько шагов в центр зала, как актер, выходящий на авансцену. —Что же, в твоих словах есть своя… бюрократическая прелесть — произнес он. — И что мы будем делать теперь? Сидеть и ждать, пока люди решат, как играть в куклы с этим призраком? —Мы будем ждать приказа — холодно ответил ООН. — И соблюдать протокол. Наше личное мнение здесь ничего не решает. —Скучно, — протянул ЕС, разочарованно вздыхая. — До невозможности скучно. Не находите? — Его взгляд, острый и оценивающий, медленно скользил по рядам, будто ища, куда вонзить лезвие. И он нашел. — Хей! Германия! — Его голос прозвучал внезапно громко и отчетливо, как удар хлыста по стеклу. — Мне кажется, тебе пора перестать играть в молчанку. Сидишь тут, бледнее мрамора. Наверняка в твоей голове сейчас целый архив шевелится. Слова повисли в воздухе, а затем рухнули в тишину, разбивая ее, как камень. Все взгляды, десятки пар глаз, полных подозрения, внезапного понимания и жажды хоть какого-то ответа, разом устремились на Германию. Да, конечно! Он должен что-то знать. Он был там. Рядом. Если даже сам СССР (о чем только что заявила Россия) ничего не ведал, то вся история должна была крутиться вокруг Третьего Рейха. И его сын… его наследник… сидел здесь, сжавшись, пытаясь стать невидимым. И действительно. Германия был неестественно скован. Каждое движение, вздрагивание, когда упоминали «отца», нервный жест рукой к воротнику, тот самый пристальный, полный немой муки взгляд на уходящего брата… Он что-то знал. Что-то, что грызло его изнутри все эти годы. Евросоюз элегантно спустился вниз, к рядам, прошел мимо замерших стран и остановился прямо за спиной Германии. Он положил руки ему на плечи — жест, внешне дружеский, но от которого Германия вздрогнул всем телом, будто от прикосновения раскаленного железа. —Ну же, дорогой мой — прошептал ЕС почти ласково, но так, что слышно было всем. — Все здесь жаждут ответов. А я, знаешь ли, давно скучаю по хорошей, сочной… интриге. В последнее время одни санкции да торговые квоты, тоска смертная. Звездный венец над головой Евросоюза, обычно медленно вращающийся, вдруг закружился с бешеной скоростью. Золотые искры посыпались вниз, окружая Германию невидимым, но ощутимым полем. Для всех остальных ничего не изменилось. Но для самого Германии пространство исказилось. Стены зала отдалились, превратившись в безликие колонны некоего гигантского цирка. Он сидел не на стуле, а на высокой, одинокой каменной тумбе, под ним море ожидающих лиц-теней. А перед ним, снизу вверх, смотрел Евросоюз, уже не коллега, а судья-режиссер, наслаждающийся каждой секундой его замешательства. Сила души Организаций была могущественной и безжалостной. Она могла не причинять физической боли, но выворачивать наизнанку внутренний мир, обнажая самые потаенные страхи и делая ложь невозможной. —Ну что, Герман, — голос ЕС звучал уже без игры, холодно и безлично — поведай. Откуда же взялась эта… тварь? —Он не тварь!! — крик вырвался из груди Германии прежде, чем он сам это осознал. Он резко вскочил, сбросив с плеч чужие руки, и повернулся, встречаясь взглядом с темными, пустыми глазами Евросоюза. В этом искаженном пространстве он не мог солгать. Даже попытка уклонения отзовется невыносимым внутренним давлением. — Я… я не знаю, что было между ними в тот день. Я был ребенком. Но после… после тех событий осенью 44-го, отец вернулся… другим. Потерянным. Будто ему открылась какая-то ужасная, парализующая истина. Он метался, шептался сам с собой, смотрел в одну точку. Будто что-то увидел или понял такое, что перевернуло все с ног на голову. Германия говорил, слова вырывались рывками, он весь сжался, будто пытаясь защититься от собственных воспоминаний. Он рассказал. О странностях в поведении Рейха в последние месяцы. О той роковой ночи, когда он, маленький, застал отца над кроваткой. О несостоявшемся выстреле, о дрожащих руках, о странном решении оставить «ошибку» жить. О том, как ему, Германии, поручили заботу о брате. И о последнем дне в Берлине, о беге на вокзал, о толпе, о поезде, который уехал без него, увозя его самый большой провал и самое большое… облегчение. Под конец голос Германии пресекся. Он больше не мог. Долгие годы тихо глодавшая его изнутри вина, стресс, страх, все это прорвалось наружу. Из его глаз, наконец, брызнули слезы, тихие, бессильные. Ноги подкосились, и он едва не рухнул, но… —Ох, значит, потерял? — голос Евросоюза прозвучал снова, уже с притворным сочувствием, но в нем явственно читалось любопытство хищника, учуявшего новую деталь. —А твой отец был в курсе, что ты… —Хватит!! — Пространство словно лопнуло, искажение исчезло с резким, почти физически ощутимым щелчком. Между Евросоюзом и пошатнувшимся Германией встала Польша. Она прикрыла его собой, ее глаза, обычно спокойные, пылали холодным огнем. — Мы все получили то, что нас интересовало! Прекрати это немедленно! —Но мне же интересно другое! — Евросоюз нахмурился, как ребенок, у которого отняли игрушку. Его звезды замерли. —Польша права. Прекрати — властно прозвучал голос ООН. Он сошел с трибуны и прошел вперед, его крылья были расправлены не для полета, а как щит, отгораживающий зал от дальнейших игр. — Спектакль окончен. —Какие же вы все… скучные! — ЕС с преувеличенным разочарованием махнул рукой. Золотые звезды покорно вернулись на свое место, медленно вращаясь. Он вновь направился к выходу, проходя мимо ООН. — Скажи мне на прощание, ООН. А об этом милом «отпрыске»… знает… ОН? Организация резко, всем телом, дернулся. Его крылья затрепетали. США, услышав вопрос, резко поднял голову, его лицо стало каменным. Кажется, он понял, о ком речь. —Нет — прошипел ООН, наклоняясь к Евросоюзу так, что их лица почти соприкоснулись. Его величественность в этот миг обернулась древней, безличной угрозой. — Он не знает. И не должен узнать. Ты прекрасно понимаешь последствия. Не задавай глупых вопросов. —Какая жалость. Ты соврал — тихо, почти любовно, прошептал Евросоюз в ответ и, рассмеявшись в последний раз, направился к двери. — Ладно, я пошел! Увидимся через месяц на моем скучном экономическом саммите, дорогие! Пока-пока! Дверь захлопнулась за ним, и его уход не принес облегчения. Он лишь оставил после себя еще более густую, давящую тишину, теперь отравленную новым, невысказанным страхом перед упомянутым «Им». США что-то быстро, на языке жестов, передал России, тот кивнул, лицо его стало мрачным, и он направился к детям. Сам же США подошел к ООН, и они начали тихий, напряженный шепот, отгородившись от остальных спинами. —Дети — голос России прозвучал над их столом неожиданно мягко, но с непререкаемой интонацией. — К сожалению, собрание… затянется. Езжайте в интернат. Мы свяжемся с вами, когда все будет решено. —Но, пап… — попытался возразить СШРФ, все еще находясь в каком-то отрешенном состоянии. —Не «папкай» сейчас. Идите — оборвал его США, не отрываясь от разговора с ООН. — Взрослым надо обсудить взрослые… последствия. Финэст хотел было вставить, что он уже почти взрослый, да и Саша не малыш, но смысл фразы был глубже. Речь шла не о возрасте, а о допуске к темным тайнам и решениям, которые могли определить судьбу не только Советского Рейха, но и всех них. Их практически выпроводили. Герша на мгновение замерла у стола, глядя на Польшу, но та лишь коротко, ободряюще кивнула ей. Девочка, вздохнув, догнала друзей. Они скрылись за дверью, оставив зал во власти тяжелого, неразрешенного вопроса. Ехать в интернат все равно пришлось бы. Жаль, конечно, что они не увидят развязки. Но атмосфера и без того была накалена до предела, и, судя по тому, как сгрудились у трибуны США, ООН и несколько ключевых фигур, странам предстояла долгая, мучительная ночь переговоров. А ООН уже понимал, глядя на часы, что это точно не закончится через два часа. Это только начиналось. . . . Дети стран молча шагали по бесконечным, похожим друг на друга коридорам. Словно призраки, выплывшие из зоны бури. Но в какой-то момент, без слов, их шаги синхронно свернули к лифту. Нажали кнопку верхнего этажа. Поднялись, вышли к узкому лестничному проему, ведущему на технический этаж под самой крышей, и уселись на холодных бетонных ступенях. Над ними был лишь ржавый, запертый на тяжелый амбарный замок люк для экстренных случаев и решетчатая перегородка, за которую цеплялся ветер. Здесь, в этом каменном кармане между этажами истории и будущего, пахло пылью и свободой. Все это время они не проронили ни слова. И когда терпеть эту тишину, набитую невысказанным, стало невмоготу, на них обрушилось собственное, сдержанное до этого цунами. Рты не закрывались. Эмоции: недоумение, страх, восхищение, обида, возбуждение, плескались через край, смешиваясь и сталкиваясь. Фразы накладывались одна на другую, вопросы повисали в воздухе, не дожидаясь ответов. Под конец, выдохнувшись, они снова замолкли. Но тишина здесь была уже иной, не давящей, а усталой, пропахшей их общим замешательством. Ребята просто не могли уложить в головах новые, перевернутые реалии. Сначала они пытались привести в чувства СШРФ, пока взрослые вели свою войну слов. Саша, наконец, объяснил свой порыв странной, но своей философией: «Просто идти рядом с нитью, а не пытаться ее порвать или игнорировать». Кажется, его понял только Китония, кивнувший с одобрением аналитика, и Герша, она почувствовала это сердцем. Финэст же все еще кипел от возмущения, и его можно было понять: Советский Рейх явился как гром среди ясного неба, перечеркнув его, Финэста, личный шок и надежды. Эта обида могла со временем прорасти во что-то опасное. Уканра молча перебирала в голове обрывки: слова взрослых, полные ужаса и непонимания, и странную, тихую уверенность Саши. В этом был смысл, но он ускользал, как песок сквозь пальцы. Появление Евросоюза заставило всех внутренне сжаться. ЕС был одним из тех, кто, не говоря ничего вслух, всем своим существом ясно давал понять: «неофициальные союзы» - это досадная аномалия, пятно на идеальной картине. Если бы ему когда-нибудь дали выбор, где дети пострадают «во имя большей стабильности», сомнений в его решении не было бы. Его игра с Германией, этот холодный, публичный допрос, давил даже на них, сидящих вдалеке. Герша, хоть и хотела поддержать отца, чувствовала, как аура Евросоюза обволакивает зал, заставляя сидеть смирно, будто замороженных. Тайна рождения была раскрыта, но главный вопрос оставался: как? Что именно произошло в те дни между СССР и Третьим Рейхом? Странам для «зачатия» не нужна физическая близость, только слияние магических энергий душ, часто в моменты крайнего напряжения. И от этой мысли становилось… неловко. И немного страшно. Легче было поверить, что кого-то там реально «нагнули» до такого состояния. —Китония! — СШРФ не выдержал новой тишины. — Доставай свой ноутбук! А вы все — телефоны! Будем искать нашего дядю! —Зачем, Саш? — раздраженно фыркнул Финэст, уткнувшись лбом в колени. Герша и Китония, уже настроенные на волну действия, моментально достали гаджеты, экраны осветили их сосредоточенные лица в полумраке. —Затем! Нам надо его найти, встретиться и поговорить без всех этих взрослых и их взглядов! Я уверен, он нам многое расскажет! — СШРФ ярко жестикулировал, его обычная сдержанность куда-то испарилась, сменившись энергией, которой он зарядился от той единственной встречи. —Что конкретно мы ищем? — спросила Уканра, все же доставая телефон. —Всё что угодно! Может, даже соцсети найдем, напишем ему! —СШРФ, мне жаль, но это наивно — сухо констатировал Китония, не отрываясь от экрана. — О Советском Рейхе не было никакой информации 79 лет. Вряд ли у него есть аккаунт в ВК или инстаграм с селфи и котиками. — Он показал всем свой ноутбук. — Всё, что есть, это новостные заголовки за последние сутки, парочка аналитических статей на полуподпольных сайтах… и… — он вдруг поморщился и быстро пролистнул страницу, — странные рисунки от фанатов всякого… оккультно-исторического. Люди такие странные. Не будем смотреть. —Блин… Значит, смотрим новости. Может, там написали, где он остановился? — предложила Герша, тыкая пальцем в рандомную статью. —Вряд ли — Китония отрицательно качнул головой. — Я уже пробежался по основным источникам. Местонахождение «новопризнанного субъекта» не разглашается «в целях безопасности». Стандартная формулировка. -Капец ты быстрый. - подметила Уканра. -Умею. Практикую. СШРФ поник. Конечно, глупо было надеяться. Даже если у дяди и были какие-то аккаунты, вряд ли он сидел там под ником «Советский_Рейх_Официальный». —Ребят, давайте просто поедем домой, — скучающе протянул Финэст. — А там будь что будет. Мне вот вообще плевать на этого СР. —Ты просто в обиде, что не стал первой официальной союзной страной, — подколола Уканра, ловко уворачиваясь от его злобного, но ленивого замаха. —Я девочка! Будь помягче! —Хуевочка! — зашипел Финэст в ответ, что вызвало сдержанный хохоток у Герши. Китония и Герша продолжали безнадежно скроллить ленты. А СШРФ снова посмотрел на свою ладонь, ту самую, что жала другую, ледяную. Вот бы у них был хоть какой-то ключ, проводник, способный подсказать, где искать. Он безумно хотел увидеть его снова. Пожать руку крепче. Узнать о дяде больше. Увидеть на его лице улыбку не треснувшую, а настоящую, широкую. Ему ведь… правда нелегко, да? Под всей этой броней холодного робота. В этот момент телефон Уканры тихо вздрогнул, а затем заиграл стандартная, но настойчивая мелодия входящего вызова. На экране горело: «Папа (Канада)». Она удивленно подняла бровь. —Алло? —Привет, солнышко — в трубке послышался голос Канады, звучавший как обычно тепло, но сейчас в нем была легкая, едва уловимая озабоченность. — Ты где? Вы уже вышли? —Мы… на техническом этаже. На лестнице. Просто… перевариваем — честно сказала Уканра. —Понятно. Слушай, тут небольшая… неловкость. Вы случайно не видели, куда Евросоюз пошел после того, как ушел из зала? —Нет. Он просто вышел и все. А что? —Да так… мелкая дипломатическая неприятность. Он, видимо, в прекрасном настроении после сегодняшнего цирка, решил… гм… «проверить работу кулеров с водой» на нашем этаже. И теперь из фонтанчика в холле вместо воды бьет… ну, очень крепкий итальянский эспрессо. Виноват, видимо, «технический сбой, вызванный перепадом магического напряжения». — В голосе Канады слышалась смесь досады и привычной покорности судьбе. — Придется теперь всем идти за кофе на улицу. Так что, если увидите его, лучше обойдите стороной. Он, кажется, еще не закончил «инспектировать коммуникации». Уканра закатила глаза, передавая суть разговора остальным. Финэст фыркнул: —Вот же позер. Настоящий drama queen. —Зато кофе бесплатный, — философски заметил Китония, закрывая ноутбук. — Хоть какая-то польза от сегодняшнего ада. Даже СШРФ не смог сдержать легкой улыбки. Абсурдность ситуации, только что они решали судьбы мира и рылись в тайнах рождения призраков прошлого, а теперь главной проблемой был фонтан, превращенный в кофе-машину капризной Организацией, внезапно вернула их к реальности. Сложной, странной, иногда пугающей, но все же до смешного человечной. —Ладно — вздохнула Уканра, заканчивая разговор. — Едем домой. Папа говорит, пока мы тут философствуем, на первом этаже уже очередь за «американо от ЕС» до туалета стоит. Они поднялись, отряхнулись от бетонной пыли и дружной гурьбой двинулись к лифту. Вопросы никуда не делись. Тайны остались тайнами. Но теперь у них была новая, пусть и призрачная, цель — найти дядю. И, как выяснилось, бдительно следить за ближайшими фонтанчиками с водой. На всякий случай. . . . И снова улицы мелькали за тонированным стеклом, одна за другой, как бесконечная лента снов. Высокие дома сменяли друг друга, иногда прерываясь темными скверами, похожими на вырванные клоки зелени из бетонной пасти. Нью-Йорк был огромен и, в своем роде, красив, но красота эта была избирательной, сиявшей в рекламных роликах и прятавшейся за фасадами дорогих районов. Страшно было подумать, что творилось в тех местах, куда туристов не возят. Наконец, после череды поворотов, машина замерла на очередной подземной парковке, стерильной, тихой, пахнущей холодным бетоном и машинным маслом. Советский Рейх поспешно вышел, за ним последовали мужчина в костюме и двое других - водитель и молчаливый сопровождающий, которого звали Григорий. Они выгрузили из багажника два неприметных чемодана и направились к лифту. Все четвера поднялись наверх. И, как понял СР, это был не просто отель. Это было что-то на стыке роскошного апарт-отеля и частного закрытого клуба. Мужчина подошел к скрытой в нише стойке регистрации, показал документы, обменялся с девушкой-администратором несколькими тихими фразами и получил несколько ключ-карт. Движения были отточенными, без лишних слов. Они прошли дальше по просторному, но намеренно приглушенно освещенному холлу, мимо огромного, подсвеченного синим светом аквариума с экзотическими рыбами, мимо барной стойки, полускрытой тяжелыми портьерами и высокими фикусами. Поднялись по широкой лестнице с коваными перилами и снова сели в лифт, на этот раз доехав до 15-го этажа. Вид из панорамных окон здесь был… сногсшибательным. Не на весь город, но на добрую его часть, море огней, темные прямоугольники крыш, тонкие нити улиц внизу. Это была панорама власти, денег и контроля. И он стоял посреди нее, ощущая себя призраком в золотой клетке. Они прошли по тихому коридору с мягким ковровым покрытием до двери с номером F155. Мужчина приложил карту к сканеру, тихий щелчок, и дверь бесшумно отъехала в сторону, впуская их внутрь. —Это твоя комната на время, пока политики решают… вставшие вопросы — сухо пояснил мужчина, жестом указывая на пространство. Его подчиненные молча поставили чемоданы у входа. —Я… буду жить здесь один? — осторожно уточнил СР, оглядываясь. Кровать была одна, большая, с идеально заправленным бельем. —Моя комната напротив. У меня есть второй ключ от твоего номера, так что я могу зайти в любой момент, — голос его был ровным, но в словах сквозила недвусмысленная угроза. — Это что-то среднее между люксом и съемной квартирой. Так что будь добр, ничего не сломай и не испорти. —Я понимаю. И буду очень осторожен — автоматически ответил Советский Рейх. Мужчина закатил глаза, как будто слышал это тысячу раз. Он положил на стеклянный журнальный столик листок с парой телефонных номеров и ручку, а затем достал из своего чемодана ультратонкий ноутбук в металлическом корпусе и поставил его рядом. —Короче, я отлучусь на пару часов. Григорий будет дежурить в комнате справа. Если захочешь куда-то выйти — предупреди его. А пока меня нет, вот тебе задание — он ткнул пальцем в ноутбук. — Создай себе электронную почту. И хотя бы поверхностно ознакомься с тем, что происходит в мире за пределами учебников двадцатилетней давности. Советский Рейх замер. Это сон? Они попали в аварию, и он сейчас в коме? Всю дорогу он лихорадочно пытался представить себе наказание, лишение еды, допрос, унижение. Но это… Его оставляют одного. Дают доступ к электронному устройству. И говорят… «создать почту»? У него в голове что-то щелкнуло, не вставая на место. Этот мужчина, в отличие от тех, кто принимал решения в кабинетах, казался просто исполнителем, которого бесили чужие промахи, но который не получал удовольствия от жестокости. Он докладывал наверх, но сам лишь выполнял приказы. И сейчас, похоже, в его приказ входило… «социализировать» актив? —Создать почту?.. А это… как? — голос СР прозвучал неуверенно, почти детски. Он стоял, глядя на ноутбук, как первобытный человек на ядерный реактор. Мужчина зажмурился и прошептал что-то непечатное себе под нос. —Ой, бля… Загугли, чтобы узнать. У меня нет времени тебе все разжевывать. —За… гуглить?.. Что??? — Советский Рейх искренне не понял. Это слово было ему знакомо только из контекста как синонима «искать», но не как команды. —Короче!! Разберешься по ходу дела! — рявкнул мужчина и, резко развернувшись, вышел, громко хлопнув дверью. За ним, кивнув СР, молча последовали остальные. Советский Рейх остался в полной, давящей тишине роскошного номера. Он… один. И перед ним лежит ноутбук. Им можно пользоваться? Да, он понимал. Ошейник не сняли. Его просто перевели на более длинную цепь и дали игрушку, чтобы не скучал. Но в любой момент цепь могли дернуть. Лучше воспользоваться моментом. Он подошел к столу, как сапер к неразорвавшейся бомбе. Осторожно приоткрыл крышку ноутбука. Экран засветился, потребовав пароль. Пароль был написан на том же листке, что и номера телефонов, безобидная комбинация цифр. Он ввел ее. Мир Windows открылся перед ним во всей своей иконографичной пестроте. Советский Рейх сел. Уставился на экран. «Создать почту». Он кликнул на синий ярлык браузера. Открылась стартовая страница поисковика. Он набрал на клавиатуре (медленно, одним пальцем, зато без ошибок): «как создать электронную почту». На него обрушилось 2 340 000 результатов. Он моргнул. Выбрал первую ссылку: «Простое руководство для начинающих». Статья была полна слов вроде «интерфейс», «подтверждение по SMS», «спам-фильтр». Он читал, медленно вникая в каждое предложение, его брови все больше сдвигались к переносице. Это было сложнее, чем анализировать диспозицию войск по карте. Он вернулся в поисковик. Набрал: «гугл почта создать». Нашел сайт. Нажал большую синюю кнопку «Создать аккаунт». Начал заполнять форму. Имя. Он задумался. Ввел: «Советский». Фамилия. Ввел: «Рейх». Система нахмурилась (виртуально). «Это имя уже занято». Он попробовал с дефисом: «Советский-Рейх». Занято. «SR_1944». Занято. «Soviet_Reich». Занято (кого-то явно понесло). Он провел рукой по лицу. Это была битва, и он ее проигрывал. В конце концов, после десятка попыток, система смилостивилась и приняла вариант «s.reich.off44». Дальше нужно было придумать пароль. Инструкция требовала «не менее 8 символов, включая заглавные буквы, цифры и специальные знаки». Советский Рейх, наученный паранойей своих воспитателей, подошел к делу со всей серьезностью. Он создал комбинацию, которая выглядела как случайный набор клавиш после падения кошки на клавиатуру: «Pr0t0k0l#Zk44!V$». Он записал его на обороте того же листка, трижды перепроверил. Потом был номер телефона для подтверждения. У него его не было. Он впал в ступор. Потом нашел в статье маленькую сноску: «можно пропустить, но это небезопасно». Он с облегчением пропустил. Пришлось отвечать на капчу, выбрать все картинки со светофорами. Он отнесся к этому с невероятной серьезностью, тщательно изучая каждый пиксель, будто от этого зависела судьба операции. Наконец, после двадцати минут борьбы, он увидел заветное: «Аккаунт создан! Добро пожаловать в Gmail!». Он откинулся на спинку кресла, чувствуя странную, крошечную победу. Потом решил «загуглить что-нибудь». Набрал в поиске: «Нью-Йорк новости сегодня». Перед ним развернулся хаос: политические скандалы, курьезные происшествия, котики, реклама. Он пролистал несколько статей, глаза бегали по строчкам, пытаясь уловить суть этого нового, дико быстрого и поверхностного мира. Он почувствовал легкую тошноту от информационного перегруза. Потом набрал свое имя: «Советский Рейх новости». Увидел те самые заголовки, которые читали дети. Увидел свое фото с крыльца ООН, где он щурился от вспышек. Это было… сюрреалистично. Через час его глаза болели, в голове стоял гул, а пальцы затекли. Он выдохнул, аккуратно закрыл ноутбук и, пошатываясь, дошел до кровати. Без сил рухнул на нее лицом вниз, в роскошные, пахнущие свежестью подушки. Он чувствовал себя так, будто только что провел разведку боем в совершенно новом, цифровом измерении. И остался жив. Еле-еле. И вот, лежа в этой уставшей прострации, он услышал тихий, но настойчивый звук «динь-динь» доносящийся от ноутбука. Что? Он привстал на локтях. Звук повторился. Письмо? Уже? Он поднялся, подошел к столу и открыл крышку. На главной странице почты в разделе «Входящие» действительно красовалась цифра «1». Отправитель: klaysyager777. Никнейм, от которого веяло такой бунтарской, почти инфантильной беспечностью, что у Советского Рейха на миг свело скулы. Он открыл письмо. > Здаровки. Я тут короче покопался, тыры пыры сделал. Вообщем, у тебя стоит жесткий контроль. Но я его могу обойти за 5 минут. И да. я щас уже в аэропорту Нью-Йорка, где там мой папаша тебя спрятал?) < Советский Рейх выдохнул устало, но в уголке его губ дрогнуло нечто, очень отдаленно напоминающее усмешку. Этот пацан… Он сел и следующие три минуты провел в беспорядочном кликаньи по всем возможным кнопкам интерфейса, пытаясь найти «Ответить». Он открыл три ненужных вкладки, случайно пометил письмо как спам (и тут же с паникой отменил это), и наконец, методом научного тыка, обнаружил заветную кнопку. Набрав ответ одним пальцем, но с прежней безошибочностью, он написал: > Ты очень рискуешь. Твой отец хоть знает, что ты тут? Боюсь, тебя депортируют, как туриста, даже быстрее, чем ты думаешь. < Он отправил сообщение, мысленно попрощавшись с этой короткой, абсурдной перепиской, и уже собирался снова рухнуть в объятия подушки, как ноутбук снова прозвенел. Ответ пришел мгновенно. > Не парься. И не будь нудным стариком. Пожа-а-а-а-алуйста, окей? Сомневаешься в мои способностях ниндзя? Говори давай адрес, щас приеду. < На лице Советского Рейха, против его воли, расползлась легкая, настоящая улыбка. Усталая, но живая. Ладно. Этот «пацан» определенно умел удивлять. И черт возьми, теперь ему самому стало дико интересно посмотреть, как они все будут выкручиваться из этой ситуации. Интрига, живая и не по сценарию, постучалась в его дверь. И он решил впустить ее. Он набрал адрес отеля.(который так же загугли в поисковой строке) И отправил. . . . Собрание длилось вечность. Не по часам, они встали, а по ощущению. Оно вытягивало время, как резину, наполняя его тяжестью невысказанных угроз, перешептываний и молчаливых договоренностей. Оно закончилось только глубокой ночью, когда за окнами Нью-Йорка огни погасли для всех, кроме неспящих и тех, кому предстояло принимать роковые решения. —США, ты уверен, что мы должны это делать? Без санкции, без их ведома? — голос ООН был непривычно тихим, почти шепотом, нарушающим гулкую тишину подземелья. Они шли по одной из самых охраняемых секретных баз на территории Вашингтона. Не стоит гадать, как они переместились из одного города в другой так быстро, этот мир, где политика сплеталась с магией, давно отказался от простой логики в пользу эффективности. Здесь были и сверхзвуковые истребители, и телепортационные камеры, и старые добрые самолеты для отвода глаз. Сама база таилась не просто под землей, а в недрах особого геомагического узла, прямо под зданием, которое для посторонних глаз было всего лишь сухим, скучным административным корпусом, иногда разрисовываемым граффити местной шпаной. Никакой помпезности Белого дома. Только серая, неприметная мощь. Коридоры здесь были узкими, сырыми, лишенными отделки. Стены из грубого бетона поглощали звук, делая каждый шаг глухим, а каждый вдох отдающимся эхом в собственной груди. Повсюду мерцающие камеры с красными огоньками, шлюзы с биометрическими сканерами, двери из матовой стали. ООН ненавидел это место. Оно было пронизано одной-единственной, гнилой и опасной энергией. Энергией той души, что томилась в самом сердце этого лабиринта. —Я и сам не в восторге от необходимости снова сюда спускаться — отозвался США, его голос был ровным, но в нем слышалось стальное напряжение. Он безошибочно вводил коды, прикладывал ладони к сканерам, его движения были выверенными, как у хирурга перед сложнейшей операцией. — Но времена изменились. Появились новые переменные. Новые угрозы. Чтобы понять, как действовать, нам нужны ответы. А получить их мы можем только… от него. —Ты хочешь… позволить ЕМУ снова обрести форму? — ООН резко остановился, его белые крылья непроизвольно расправились, задев холодные стены. — Это безумие! После всего, что было! Риск непредсказуем! —Не рискованнее, чем сидеть сложа руки, пока люди готовят какую-то игру с нашими детьми! — США обернулся резко, и в свете тусклых ламп его глаза за стеклами очков горели холодным, решительным огнем. — Наших детей, ООН! Живые доказательства того, что мы не просто функции, что в нас есть то, что они так боятся, чувства, привязанности, грехи! Если оживление ЭТОГО, ключ к их защите, к пониманию того, что замышляют люди… Тогда да. Я готов на этот риск. На любой. Америка выглядел непоколебимым. ООН, после паузы, тяжело кивнул. Спорить было бесполезно. Путь был выбран. Последняя дверь отворилась с тихим шипением гидравлики. Комната за ней была непохожа на все предыдущие. Она напоминала гибрид операционной, алхимической лаборатории и склепа. В центре, под сводами, опутанная паутиной мерцающих оптических кабелей, трубок с пульсирующей жидкостью и щупалец механизмов, висела огромная прозрачная капсула. Внутри не было тела. Не было плоти. Была только Душа. Но не та сияющая, полная жизни сердцевина, что можно было представить. Она была призрачной, плоской, как выцветшая фотография, подвешенная в пространстве. Ее цвета некогда, должно быть, ядовитые и мощные, поблекли до грязно-серых и тускло-багровых пятен. От нее тянулись тончайшие нити энергии к стенам, к полу, к аппаратам, будто ее высасывали, используя как батарейку. На экранах вокруг мигали графики, цифры, показывающие остаточный заряд, стабильность, уровень деградации. Она угасала. Медленно, но неумолимо. —Как думаешь, — тихо спросил США, не отрывая взгляда от этого зрелища — что было более жестоким? Добить его тогда? Или вот это… обречь на такое полу-существование, заставить питать своей силой всю нашу оборонную магическую сеть? —Другой вопрос — так же тихо парировал ООН, и в его голосе звучала не жалость, а ледяное, историческое правосудие. — А разве те, кто остался по другую сторону стены, заслужили лучшей участи? Нет. Он заслужил эти муки. Каждую секунду. США ничего не ответил. Он взял со стола тонкий планшет, его пальцы быстро пробежали по сенсорному экрану, вводя сложнейшую последовательность команд, не просто цифр, а магических сигнатур, ключей доступа к запретным протоколам. Затем он отошел, встав рядом с ООН. Аппаратура вокруг капсулы ожила. Тихий гул нарастал, превращаясь в низкое, вибрирующее бормотание. В прозрачной жидкости капсулы начали появляться пузырьки, не воздушные, а светящиеся, серебристо-перламутровые. Они стекались к плоской душе, обволакивая ее, пытаясь сформировать вокруг нее контур, оболочку. Но процесс был мучительным, прерывистым. Оболочка собиралась, пульсировала, и тут же распадалась, как мыльный пузырь, лопаясь с тихим, жутковатым всплеском энергии. Она собиралась снова. И снова распадалась. Душа, казалось, сопротивлялась, не имея сил, но и не желая покоряться. —Его душа слишком слаба — прошептал ООН, наблюдая за этой борьбой. — Он не сможет. Материализация требует колоссальной энергии. У него ее нет. Только остатки. —Ты зря в нем сомневаешься — спокойно, почти с восхищением, ответил США. — Душа может быть и истощена… но воля? Воля этого «дружка» была выкована из стали, страха и мании величия. Он слишком упрям, чтобы просто позволить себе исчезнуть. И словно в подтверждение его слов, процесс резко ускорился. Оболочка, собранная в очередной раз, не распалась. Она застыла, став плотнее, приобретя мутноватую, желеобразную форму. Она обвила душу, полностью скрыв ее тусклое свечение. И тогда началось настоящее чудо, от которого по спине пробежал холодок ужаса и восхищения. Внутри этой оболочки заструились, как быстрые тени, нити: нервы, сосуды. Нарастала, обволакивая невидимый каркас, плоть. Проступали контуры костей, формировался скелет, не по учебнику анатомии, а так, как его помнила, как его желала эта душа: идеальные, выверенные пропорции, готовые к движению, к власти. Мышцы облекали костяк, кожа натягивалась сверху бледная, почти фарфоровая, еще лишенная жизни, но уже человеческая. ООН невольно сделал шаг назад, его крылья сомкнулись в защитном жесте. США лишь усмехнулся в уголке губ, не сводя глаз с капсулы. Он знал. Он всегда знал. И вот, когда процесс, казалось, завершился, в капсуле что-то дрогнуло. Пальцы на руке, висящей вдоль тела, слегка сжались. Грудная клетка совершила первый, судорожный, а затем все более глубокий вдох. Жидкость вокруг заколебалась. Но самое жуткое были глаза. Они открылись не сразу. Сначала под тонкими, бледными веками замерцал тусклый свет. Потом веки дрогнули и поднялись. И на США и ООН упали два ледяных, пронзительных взгляда. В них не было ничего, ни боли от долгого забытья, ни благодарности, ни даже удивления. Лишь абсолютная, вымороженная пустота, глубина которой заставляла забыть о дыхании. Казалось, этот взгляд мог заморозить саму сталь капсулы, остановить время в этом проклятом зале. США хмыкнул, нарушая тягостное молчание. Он сделал шаг вперед, раскинул руки в театральном, слегка насмешливом жесте, а затем приподнял свои темные очки на лоб, открывая свои собственные, не менее пронзительные глаза. —Ну, здравствуй — произнес он, и его голос прозвучал громко, четко, нарушая мистическую тишину лаборатории. — Давненько не виделись. Он помолчал, давая тому, кто был в капсуле, осознать, понять, вспомнить. —Рейх.