Дитя Прошлого

Монотонный гул двигателя, прерываемый резким подскоком на стыке бетонных плит, заставил Советского Рейха открыть глаза. Он сделал это медленно, без суетливости, затем широко, беззвучно зевнул, будто не спал, а просто отключал ненужные системы на время пути. Сколько они уже едут? Больше трех часов, точно. Тело затекло, хотелось размять ноги, ощутить под ботинками твердую землю, а не вибрирующий пол. Выпить чего-то горячего, с терпким вкусом, купить в одной из придорожных будок ту самую выпечку с липкой, слишком сладкой шоколадной начинкой, что таяла во рту, напоминая о чем-то простом и забытом. —О, ты проснулся. Отлично. Голос принадлежал человеку в строгом костюме, который сидел напротив, уткнувшись в мерцающий синим светом экран ноутбука. Он не отрывал взгляда от графиков и отчетов. Фраза была произнесена без интереса, как констатация факта, нужная лишь для поддержания иллюзии контроля. Советский Рейх ничего не ответил. Он просто молчал, взгляд его, еще мутный от псевдо сна, был уставлен в пространство между сиденьями, ожидая дальнейших инструкций. Молчание было его первой и самой надежной линией обороны. —Через два часа будем на месте. Само собрание начинается через четыре. Короче, у тебя будет свободного времени час, от силы. Потом подготовка и выход. Покажешь себя новым… «коллегам». В слове «коллегам» прозвучала едва уловимая, ядовитая насмешка. —Я понял. Голос Советского Рейха был ровным, спокойным, почти механическим. Лишенным тембра. Так он говорил всегда, когда рядом были люди, когда рядом были те, в чьих руках лежали нити его существования. Послушным. Покладистым. Предсказуемым. Таким его вырастили. Таким его и выковали из страха, тайны и бесчисленных повторений одного и того же: «Ты инструмент. Ты воплощение воли. Ты не личность». Взгляд снова уплыл в окно. За стеклом мелькали, смазываясь в полосы, пейзажи, однообразные поля, скелеты придорожных рекламных щитов, редкие заправки, похожие на космические станции в пустоте. Картинки цеплялись за сознание на долю секунды: смеющаяся семья в соседней машине, яркая вывеска забегаловки, одинокий продавец на обочине. Он толком не осознавал всю грандиозность ситуации. Мысли упорно соскальзывали с нее, как с отполированного льда. Он знал, что его растили для этого. Готовили. Шлифовали, как алмаз для очень специфической, очень тяжелой оправы. Но вся эта «судьба» висела на тонких, невидимых нитях чужих решений, голосов мировых лидеров, о которых он читал в досье. Если считать с того дня, когда о его существовании прознали власти, то только канцлер Германии, президент США и последний генсек СССР знали правду. Для остальных мир он был сокрыт, записан в архив под грифом «Миф» или «Ликвидировано». А теперь… теперь о нем узнают все. Весь этот новый, странный мир, который он наблюдал только через экраны и страницы отчетов. Новое время, новые правила игры, в которой он был пешкой с лицом короля. Реакцию политиков можно было просчитать: шок, отторжение, холодная расчетливость. Но страны… Те, кого он видел лишь мельком на старых фотографиях и в сухих биографических справках? От них можно было ждать чего угодно. Вскинется ли кто-нибудь с места, решив, что старые раны важнее новых договоров, и попытается «исправить ошибку» здесь и сейчас? Хм… Нет. Мысль абсурдная. Нелогичная. Эмоциональная. А значит, маловероятная. —Мне сказать им свое второе имя? Личное? — Советский Рейх снова обратился к человеку в костюме, предварительно потер глаза, имитируя остаточную сонливость. Жест был взят из учебника по «естественному поведению». Тот медленно поднял взгляд от ноутбука. Брови поползли вверх. —Зачем? Ты с ними что, дружбу водить собрался? — в его голосе прозвучало неподдельное, легкое раздражение, как если бы дорогой механизм задал неуместный вопрос. —Нет. Просто… страны всегда разделяют работу и личные отношения. И это упростит обращение. Сокращение «СР»… звучит не очень — он говорил, выстраивая аргументы с каменной логикой бухгалтера. Ему было все равно. Если скажут «нет», значит, нет. Будет для всех просто Советский Рейх. Безликая сущность. Двухсоставной призрак. —Ты ни с кем не будешь «обращаться». Ты придешь на собрание, покажешь себя, официально представишься, поставишь подписи там, где укажут, и уйдешь. В будущем у тебя не будет времени на… «личные отношения». Твоя работа - быть страной. А не личностью. Уяснил? — Мужчина резко развернулся к нему всем корпусом. В его глазах, обычно холодных и расчетливых, на миг заплясали какие-то темные, нетерпеливые огоньки, раздражение, презрение, может даже страх перед непредсказуемостью своего же творения. Советский Рейх сглотнул. Руки, лежащие на коленях, незаметно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Но лицо осталось бесстрастным. Он кивнул. Спокойно. Размеренно. Кивок человека, давно смирившегося с тем, что его «я» - это роскошь, запрещенная к ношению. Он был не личностью, а «лицом». Маской, за которой ничего не должно было быть. —Конечно. Я понял. —Вот и молодец. Человек в костюме с облегчением выдохнул и снова погрузился в цифры, отгородившись экраном. Кризис миновал. Инструмент снова был послушен. А «ошибка» отвернулась к окну. В Нью-Йорке он был всего три раза за всю свою долгую, но очень узкую жизнь. В Москве двенадцать, каждый визит, тщательно спланированная операция смотрителей. А в Берлине… в Берлине он прожил до сорока шести лет, в тихой, неприметной квартире с окнами во двор, где солнце появлялось лишь на два часа в день. Потом был переезд в другой немецкий городок, еще тише, еще незаметнее. И все равно сейчас, глядя на мелькающие незнакомые виды, он ловил в себе слабый, почти атрофированный отклик. Что-то похожее на любопытство. Мир за стеклом изменился с его последнего визита. Он стал быстрее, ярче, но от этого еще более далеким и не принадлежащим ему. Он смотрел на него, как смотрел бы на ожившую картинку из чужого учебника истории, с холодным, аналитическим интересом существа, которое знает, что никогда не станет частью этого пейзажа. . . . Машина завернула в очередной закоулок, темный от высоких стен и теней, где Советский Рейх по команде пересел в другой, абсолютно такой же черный седан. Процедуру повторили еще три раза бесшумно, эффективно, с выверенной точностью параноидального ритуала. И наконец последняя машина замерла на подземной парковке, в отведенном месте, отгороженном от общего потока бетонными колоннами. —Мы прибыли. Выходи. Мне надо закурить. Мужчина в костюме схватил свою кожаную дипломат и вышел, громко хлопнув дверью. Советский Рейх последовал за ним. Он сделал глубокий вдох. Воздух был прохладным, пахнущим бетонной пылью, машинным маслом и… свободой, которой здесь не было. Подняв голову, он увидел выход на поверхность, прямоугольник яркого летнего света в конце низкого туннеля. Они поднялись по рампе. И вот он стоял перед ним. Величественный, подавляющий своими размерами и символизмом комплекс штаб-квартиры ООН. Перед ним раскинулся ухоженный сквер, широкая, залитая солнцем площадь, ряды стройных флагштоков, где полоскались яркие полотнища всех наций мира. Все это было таким новым, таким чужим, таким… грандиозным. В его ледяных глазах на мгновение, как искра от удара стали о кремень, мелькнула искорка чисто детского, немого восторга. Но почти сразу в нос ударил едкий, знакомый до боли запах. Дым. Сигаретный дым. Мужчина в костюме, прислонившись к колонне, уже затягивался, выпуская струйку серого тумана в чистый воздух. Этот запах всегда манил его странной, определённой теплотой. За все его 77 лет жизни (1 год он прожил среди простых граждан) люди вокруг всегда держали в зубах эти белые цилиндры. Дым был частью атмосферы его существования, в кабинетах, в машинах, на конспиративных квартирах. Сам Советский Рейх никогда не смел даже потянуться к пачке. Это было в числе строжайших табу. В современном понимании, он был классическим пассивным курильщиком. Это, конечно, не лучше, но создавало иллюзию причастности к чему-то человеческому, будничному. Он перевел взгляд обратно на здание. Что же ждет его за этими стеклянными стенами Сейчас, за пару часов до начала, здесь должно быть тихо. Никаких толп, никаких стран. Когда сигарета была доку́рена и растоптана каблуком, мужчина без слова двинулся вперед. Советский Рейх поспешил за ним, подгоняемый внутренним моторчиком дисциплины. На секунду он снял фуражку, позволив солнечным лучам упасть на бледную кожу лба. Ощущение было… непривычным. Почти жгучим. Ого. Тут действительно жарко. Он замер на мгновение, запрокинув голову к ясному, бездонному небу. Оно было ярко-голубым, почти вымытым. Высоко-высоко серебристая точка самолета рассекала его, оставляя за собой тонкий, растягивающийся шлейф белого пара. Но для него… оно было серым. Все вокруг было в оттенках серого. Звуки? Не обманывайте себя. Не пение птиц, не шелест листьев. Только постоянный, низкий гул двигателей, отдаленный рокот города, гул голосов где-то вдалеке, монотонная симфония человеческой активности. Красиво ли? В такой атмосфере, уже нет. Он снова нахлобучил фуражку, снова отгородился козырьком от мира, и ускорил шаг, догоняя удаляющуюся спину сопровождающего. Внутри царила прохладная, стерильная тишина, нарушаемая лишь тихими шагами по полированному полу. Их встретил служебный персонал, любезный, безликий, с безупречными улыбками. Выдали пропуска на гостевых шнурках, папку с бумагами, проводили через лабиринт широких, залитых светом коридоров. Все здесь было другим: современный, дорогой ремонт, абстрактные картины на стенах, мягкое освещение. Дверь, к которой их в итоге подвели, была массивной, из темного дуба, с латунной табличкой: «ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СПЕЦКОМИТЕТА ПО АДАПТАЦИИ НЕСТАНДАРТНЫХ ПОЛИТИЧЕСКИХ СУБЪЕКТОВ (СКАНПС) ООН» Мужчина постучал, и из-за двери раздалось разрешающее «Войдите!». Кабинет был таким, какими бывают все кабинеты высокой важности: большой, с панорамным видом на Ист-Ривер, строгой мебелью, встроенными книжными шкафами и массивным столом из красного дерева. Менялась только степень помпезности и новизна техники. За столом сидел немолодой, но подтянутый мужчина с седыми висками и пронзительным взглядом сам Председатель. —Здравствуйте, здравствуйте, сэр! — мужчина в костюме сделал полупоклон, его тон мгновенно сменился с привычной раздраженности на подобострастную деловитость. —М-м-м, да — председатель отложил ручку и смерил обоих быстрым, оценивающим взглядом, задержавшись на фигуре Советского Рейха чуть дольше, с холодным, почти клиническим интересом. — Вы вовремя. Соблюли все протоколы безопасности? —Безупречно, сэр. Никаких хвостов. —Отлично. — Председатель откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. — Кратко, по существу. У нас мало времени. Собрание начнется в 15:00. В 14:30 ты, — его взгляд устремился прямо на СР, — самостоятельно, без сопровождения, проследуешь в Зал Ассамблеи по указанному маршруту. Тебя пропустят. Тебе будет предоставлено слово для краткого представления. Ты назовешь свое официальное наименование, подтвердишь согласие с условиями мандата на «Атлантис-1» и удалишься. Никаких вопросов, никаких дискуссий, никаких… личных обращений. Вы поняли? Советский Рейх кивнул, один раз, четко. —Да. —После церемонии ты выйдешь на улицу, где тебя будет уже ждать машина. Ты пробудешь в Нью-Йорке до тех пор, пока вопрос о твоём статусе не будет окончательно утвержден главами государств «Большой семерки» и постоянными членами Совета Безопасности. Это может занять от нескольких дней до недели. Все это время ты будешь находиться под нашим наблюдением. Выходы за пределы обозначенной зоны запрещены. Контакты только с утвержденным персоналом. Твоя задача быть невидимым, когда тебе требуется, и безупречным, когда появляетесь на людях. Это ясно? —Совершенно ясно — снова монотонный, ровный голос. Председатель перевел взгляд на сопровождающего. —Вы обеспечите исполнение. Все документы для подписи уже подготовлены. После собрания будет проведен первый брифинг. Все. Это было не обсуждение, а постановка задач. Возражений не предполагалось. —Так точно, сэр — кивнул мужчина в костюме. —Прекрасно. Ждите в соседней комнате. Вас вызовут. Аудиенция закончилась. Их просто выпроводили в небольшой смежный кабинет-ожидальню с диваном, журнальным столиком и видом на внутренний двор. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. . . . Стоя в пустынном, залитом искусственным светом коридоре, Советский Рейх молча посмотрел на мужчину в костюме. Тот потирал переносицу, глаза его были красноваты от усталости, а взгляд беспокойно скользил по стенам в поисках спасительного автомата. —Что делать в оставшееся время? — спросил Советский Рейх, его голос прозвучал здесь, в тишине, слишком громко. —Я за кофе. И курить. Ты можешь сидеть тут или… осмотреться — мужчина отмахнулся, даже не глядя на него. Разговор с Председателем, похоже, высосал из него последние остатки энергии и интереса. Теперь его мир сузился до потребности в никотине и кофеине. —Когда подойдет время, а вас не будет, мне не нужно никого предупреждать, что я уйду? — Советский Рейх уточнил на всякий случай. Лучше задать глупый, но регламентный вопрос, чем потом получить выговор за самоуправство. — Ага — пренебрежительно бросил мужчина и, развернувшись, зашагал прочь, его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Он еще не знал, что ближайший кофейный автомат прятался в дальнем углу первого этажа, за тремя поворотами. Советский Рейх остался один. Он медленно опустился на жесткую деревянную скамью у стены, напротив двери с грозной табличкой. Ему некуда было идти. Нечего делать. У него не было мобильного телефона, никаких гаджетов, даже книги под рукой. Как скоротать время? Можно было сидеть и смотреть на узор на противоположной стене. Можно было… пройтись. Он встал и, не торопясь, двинулся по длинному коридору. Под ногами шуршал густой красный ковер с золотистой каймой, поглощавший звук шагов. Стены были украшены не картинами в привычном смысле, а скорее наглядной агитацией идеи мира: портреты давно умерших политиков, запечатленных в момент рукопожатий; старые карты с меняющимися границами; латунные таблички с выдержками из уставов и речей. Возле каждой Советский Рейх останавливался. Он не читал, а сканировал информацию, холодно и методично, как компьютер, проверяющий данные на соответствие загруженным ранее файлам. «Создание ООН, 1945». «Первая Генеральная Ассамблея». «Расширение штаб-квартиры, 1963». Факты. Даты. Ничего личного. И вот его взгляд зацепился за картину в самом конце коридора. Она была чуть в стороне, и, что показалось странным, частично прикрыта тяжелой темно-зеленой портьерой, будто ее стеснялись или хотели спрятать. Он подошел ближе. На полотне, написанном в суровом, реалистичном стиле середины века, были изображены две фигуры. Справа Советский Союз в полной военной форме, его поза была жесткой, плечи расправлены, а золотистые глаза, даже на картине, словно прожигали холст, смотря куда-то вдаль, поверх голов зрителя. А слева… Левая часть была в тени, и фигура там была едва намечена широкими, небрежными мазками темной краски, будто художник (или тот, кто велел) пытался ее замазать. Но контуры, прямая спина, характерный угол фуражки, угадывались. Советский Рейх опустил взгляд на латунную табличку внизу. Текст был отпечатан, но кто-то от руки, черными чернилами, вывел поверх: "Третий Рейх" Оригинальная надпись гласила: «Советский Союз и Третий Рейх, а также их лидеры, во время подписания Договора о ненападении. Август 1939. Один из ключевых факторов, определивших начало Второй мировой войны.» Вот оно что. Поэтому и занавеска. Не чтобы скрыть «нацистских уродов», как думают простые люди. А чтобы скрыть саму связь. Саму возможность такого соседства в рамках одной рамы. Стыдливый занавес истории. Советский Рейх выдохнул. Внутри ничего не дрогнуло. Не кольнуло. Не заскреблось. Не было ни гнева, ни боли, ни даже иронии. Лишь холодное, абсолютное безразличие, ровное как поверхность мерзлого озера. Все это он и так знал. Каждую дату, каждый факт, каждую интерпретацию ему вбили в сознание за долгие годы «подготовки». Картина была просто иллюстрацией к уже известному тексту. Ничего нового. Лучше вернуться. Когда он вернулся к кабинету, его уже ждала новая, неожиданная встреча. В коридоре, рядом с его скамьей, стоял ООН. Не чиновник, не председатель, а само Воплощение Организации - мужчина в безупречном костюме, с невозмутимым лицом и большими, сложенными за спиной белыми крыльями, чьи кончики перьев почти касались пола. В этот момент дверь кабинета открылась, и старый Председатель, выглянув, жестом подозвал Советского, а затем, коротко переговорив с ООН, буквально вручил ему свою «проблему» под сопровождение. И вот они остались вдвоем. Советский Рейх смотрел на ООН. Для него такие сущности всегда были чем-то вроде архангелов из старых церковных книг, что он листал в детстве, высшими, почти божественными созданиями, стоящими над простыми странами. Их душа, сплетенная из договоров и воли народов, должна была быть сильнейшей в этом здании. От их взгляда, как он представлял, должно было хотеться пасть ниц, не от страха, а от признания их величия. Их голос, казалось, должен был заставлять содрогнуться сами стены. Он смотрел с холодным, безличным восхищением, лишенным каких-либо «гнилых» мыслей, без тени зависти или страха. Просто констатация иерархии: он инструмент, они архитекторы. Но со стороны самой Организации всё ощущалось с точностью до наоборот. Встретившись взглядом с ледяными, пустыми глазами Советского Рейха, ООН почувствовал нечто, чего не испытывал никогда. Это был не вызов, не угроза. Это было ничто. Взгляд, в котором не было ни жизни, ни смерти, ни амбиций, ни покорности. Просто совершенная, бездонная пустота, обернутая в человеческую форму. И от этого взгляда, от этого тихого присутствия, возник странный, почти физический импульс, не пасть ниц, а… отступить. Отшатнуться от этой живой пропасти в исторической одежде. Это было невоспринимаемо, нелогично и потому в тысячу раз тревожнее любой ярости. В этом молчаливом коридоре между ними натянулась незримая струна напряжения, где восхищение одного и подсознательный ужас другого создавали тихую, невысказанную дисгармонию в самом сердце дома мира. Так, как и было объяснено ранее... . . . И вот снова этот момент. Стоять на краю, над безмолвной пропастью, сотканной из взглядов. Что мог сделать Советский Рейх? Только то, что вбили в него годами: войти, представиться, ждать бумаг. Механический танец, расписанный по секундам. ООН, стоявший рядом, тоже знал этот сценарий наизусть. И все же его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользил по рядам, выискивая хоть искру живой реакции. Но ряды молчали. Молчание было не тишиной ожидания, а плотной, удушающей тканью, натянутой от стены до стены. Только лица, лица менялись. Мгновенные гримасы шока, застывшие маски неверия, брезгливое подергивание губ, холодная сталь в глазах тех, кто помнил. Напряжение висело в воздухе, осязаемое, как запах озона перед ударом молнии. Организация, чувствуя, как эта тишина вот-вот лопнет под грузом немых вопросов, поспешила действовать дальше. Ее голос, усиленный акустикой, прозвучал слишком громко, слишком резко, нарушая хрупкий лед. —Итак, Советский Рейх. Мы… рады вас приветствовать. Прошу, пройдите вперед и позвольте мне изложить суть вашего будущего статуса. И он пошел. Его шаги по красной дорожке к подиуму были мерными, бесшумными, лишенными малейшей суетливости. Он проходил мимо столов, мимо застывших фигур, мимо Германии… Он знал, кто тут сидит. Чувствовал жгучую тяжесть десятков пар глаз на своей спине, как физическое давление. Но не оглянулся. Ни разу. Поднялся на ступеньки и встал рядом с ООН, лицом к лицу с морем немых вопросов. —Советский Рейх — зазвучал голос ООН — тебе выпала честь стать первым официальным союзом такого рода. От тебя будет зависеть, как человечество оценит этот эксперимент. Продолжат ли они давать шанс таким, как ты, или похоронят идею, взяв тебя же в качестве примера неудачи. Вся эта ответственность ложится на тебя и на твой будущий народ. — ООН расправил крылья, и этот жест в данной обстановке выглядел не величественно, а сурово, как взмах ризы судьи перед вынесением вердикта. — Ты понимаешь степень этой ответственности? —Да — кивнул Советский Рейх. Один четкий кивок. Без колебаний. —Огляди своих будущих коллег — широким жестом ООН окинул зал, — и пойми: скоро ты будешь стоять с ними наравне. Заключать договоры. Строить союзы. Надеюсь, ты… не выберешь путь вражды. СР медленно, почти механически, обернулся. Его ледяной взгляд скользнул по лицам, не задерживаясь, но запоминая каждую деталь. Что ему стоило сказать? Он ведь будет лишь «лицом». Решения примут люди, сидящие в кабинетах далеко отсюда. Враги? Они будут. Интересно, кто станет первым? Взгляд на миг зацепился за Россию. «Старший брат» со стороны Отца. Росс сидел в ступоре, его лицо было бледным, а в глазах бушевала внутренняя буря, попытка за попыткой перебрать архив памяти, найти сбой, ошибку. Как? Во время войны? Когда ненависть была абсолютной? Взгляд его был полон не гнева, а глубочайшего, ошеломляющего недоумения. Советский Рейх, казалось, читал эти мысли. Но ответа у него не было. Никто не дал ему ответа, ни люди, ни книги, ни молчаливые стены его комнат. Он был фактом без объяснения. Взгляд двинулся дальше. Германия. Другой «старший брат». Их глаза встретились. Оба голубые. Но если у одного в них была глубина усталого неба, то у другого плоский, мертвенный лед. Германия вздрогнул. Побледнел так, что веснушки стали видны, как капельки грязи на снегу. Пальцы, сжатые на коленях, задрожали. Но отвести взгляд не мог. А Советский Рейх не помнил. Воспоминания первых лет жизни были смазанной акварелью, тепло рук, запах пыли, ощущение безопасности и внезапная пустота. Он знал, что Германия заботился о нем до конца войны. А потом… потом его нашли. Бросил? Не уберег? Забрали? Мысли спутанные, как оборванные провода. Спросить бы. Но он не спросит. Он выйдет из этого зала, не проронив ни слова. Смотреть на остальных не имело смысла. В их взглядах он читал лишь спектр отторжения: холодное любопытство, откровенное отвращение, расчетливую оценку новой угрозы на доске. Он снова повернулся к ООН. —Я приложу все усилия, чтобы наши отношения были мирными. Я не дам повода усомниться в моих действиях. — произнес он. Фраза прозвучала ровно, машинально. Часть сценария. Все реплики были отрепетированы, все ответы подготовлены. Люди позаботились, чтобы не было изъянов, чтобы все прошло гладко, как заводной механизм. ООН слегка выдохнул, звук, похожий на слабый скрип старого механизма. Затем протянул стопку документов и тяжелую перьевую ручку. —Отлично. Подпишите, пожалуйста. Я поставлю печать, и вы будете свободны. Не смеем больше задерживать. Он снова выпрямился, коротко бросив взгляд на зал. Вопросы висели в воздухе, невысказанные, но от этого лишь более тяжелые. Встанет ли кто-нибудь? —Хорошо. Советский Рейх взял бумаги. Казалось бы, дело за малым поставить подпись и уйти. Но он замер. На секунду. И начал читать. Не было причины затягивать, но он сделал это. Текст. Английский. Буквы плыли перед глазами, но мозг, выдрессированный как шпионский дешифратор, мгновенно переводил, анализировал, раскладывал по полочкам. Он был полиглотом. Три языка знал в совершенстве, остальные на уровне, достаточном, чтобы уловить суть и двойное дно. Пока он читал, по залу покатился новый, более громкий шепот. И тут он заметил, что его собственная рука, держащая ручку, дрожит. Легко, почти неощутимо. Почему? Он проанализировал себя: дыхание ровное, пульс в норме, страх отсутствует. Причины для тремора нет. Но тело, это предательское вместилище плоти и магии, реагировало само по себе. Силой воли он заставил мышцы замереть. Дрожь прекратилась. Эту слабость могли счесть за эмоцию. А эмоции были непозволительной роскошью. Пролистав последнюю страницу, он ставит размашистую, вычурную подпись в отведенных местах росчерк, которому его научили, чтобы он выглядел «исторически значимо». Возвращает документы. ООН бережно ставит печать. Звук глухой, тяжелый, словно припечатывающий саму реальность, гулко отдается в тишине. Он отдает половину документов обратно. —Добро пожаловать в состав ООН, Советский Рейх. Мы ожидаем от тебя мудрых и взвешенных решений. Организация кивает. И в этот миг с кончика его крыла отделяется несколько белоснежных перьев. Они закрутились в невесомом танце вокруг фигуры нового государства, а затем, коснувшись его плеч, рассыпались в мириады искорок света, растворившихся в воздухе. Благословение. Дар частицы своей колоссальной, собирательной силы. —Спасибо. Обещаю, я вас не разочарую. Надеюсь, мы скоро встретимся вновь. Он разворачивается. Снова идет по проходу. Снова мимо них. Не смотрит ни на кого. Дыхание под контролем. Взгляд устремлен сквозь толщу двери впереди. Но внутри… внутри нарастает гул, как шум прибоя в раковине, прижатой к уху. Воздух становится густым, сиропообразным, им тяжело дышать. Сердце, минуту назад спокойное, теперь колотится с бешеной скоростью где-то в области горла. Что это? Паническая атака? Бессмысленно. Оснований нет. Но душа… душа ноет. Тупой, глухой болью, как забытая рана перед непогодой. Она словно умоляет остаться. Замедлить шаг. Он тянет время — то ли боясь увидеть в чужих глазах окончательный приговор, то ли бессознательно надеясь, что его окликнут. Остановят. Это глупо. Даже Германия, который, казалось, вот-вот сорвется с места, его стул отчаянно скрипнул, привлекая внимание, не смог. Губы шевелятся беззвучно, в глазах буря отчаяния и того самого леденящего страха, что сковывает мышцы и перехватывает горло. Он не смеет. Не смеет окликнуть, схватить за руку, обнять этот ходячий призрак прошлого и зарыдать, вымаливая прощение за тот давний, роковой день. Страх сильнее. Страх и груз десятилетий молчания. И он остается сидеть, пригвожденный к месту, лишь провожая взглядом уходящую тень брата. Выйдет сейчас и каков шанс, что их пути снова пересекутся? Сможет ли он когда-нибудь заговорить с ним? «Прошу… остановите его… Кто-нибудь!» — молитва, застрявшая в беззвучном крике. Но никто не смеет окликнуть эту аномалию. Эту «ошибку». Ведь так все думают? И в этот миг, когда его пальцы уже коснулись холодной латунной ручки двери, тишину прорезало. —Извините! Быстрый, решительный шаг. Чей-то молодой голос, сорвавшийся с места. Звук, заставивший всех вздрогнуть и разом обернуться. А Советского Рейха замереть на месте, с протянутой к выходу рукой. . . . Ребята буквально впились взглядами в эту единственную, замершую у дверей фигуру. В этого внезапно явившегося… родственника? Даже они, дети союзов, живые свидетельства непредсказуемости истории, не ожидали увидеть нечто подобное. Они изучали историю, ту самую, что преподавали в их специальной школе. Они слышали отрывистые, скомканные рассказы родителей, полные недомолвок и резких смен темы. И вывод, который напрашивался сам собой об отношениях Советского Союза и Третьего Рейха, был железобетонным: ненависть. Чистая, беспощадная, животная. Они ненавидели друг друга с детства, а повзрослев, стали смертельными врагами, готовыми в любой момент вцепиться друг другу в глотку. После войны, говорили, СССР избил Рейха так, что на того было страшно смотреть. И на фоне всей этой кровавой саги, этой вселенской вражды, видеть их плоть от плоти, их «союз» в лице Советского Рейха, было не просто шоком. Это был крах причинно-следственной логики. Неужели эти двое всю жизнь играли в чудовищный спектакль вражды для всего мира, а на самом деле были… чем-то иным? Мысль была настолько абсурдной, что от нее закипал мозг. —Ребят, это капец… — прошептала Уканра, хватаясь за голову, будто пытаясь удержать в ней разбегающиеся мысли. — Китония! Ты же у нас самый умный. Скажи, тебе хоть что-нибудь было про это известно? —Не задавай идиотских вопросов — сквозь зубы процедил Китония, потирая переносицу, словно пытаясь стереть возникшее перед глазами несоответствие. — Я ничего не мог знать. Он же, в конечном итоге, ваш родственник, а не мой. —Может, от нас просто скрывали правду? — неуверенно предположила Герша, оглядывая друзей большими, полными смятения глазами. —Какой смысл в таком сокрытии?! — фыркнул Финэст, указывая подбородком на ряды «взрослых». — Ты слепая? Даже они в полном шоке! — Он с силой опустил голову на сложенные на столе руки. — Блин… А я уже все представил… Как буду править… Лишь СШРФ оставался безмолвным. Его взгляд был прикован к пришедшему. К… дяде? Если следовать формальной, нелепой логике родства да. Советский Рейх приходился ему дядей по отцовской линии. Видеть его было так же сюрреалистично, как и всем остальным. Саша прокручивал в голове обрывки услышанного: сухие сводки из учебников, редкие, обрывочные истории от России, осторожные, уклончивые замечания США. И всё сходилось в одну и ту же точку: Советский Рейх - это ошибка. Аномалия. Нечто, что должно было быть стерто самой историей. Верить в его существование было трудно, противоестественно. Но он был здесь. Плотью, кровью и ледяным взглядом. СШРФ изучал его. Уловил каждое движение, выверенное, лишенное суеты. Каждую интонацию в голосе монотонную, безжизненную. Тот холодный, отстраненный взгляд, который сейчас скользил по залу, не видя людей, а лишь объекты. Он очень напоминал… напоминал взгляд их родителей, когда те были на работе. Когда в них говорила не страна, а ее безликая, управляемая людьми функция. —Мне кажется… ему тут не особо рады, — снова прошептала Уканра, съеживаясь. —Да понятное дело! — так же тихо, но с обидой в голосе, прошипел Финэст. Для него дело было не столько в происхождении, сколько в факте: этот призрак явился и одним своим существованием перечеркнул его шанс. —Но мы должны его принять — спокойно, с присущей ему логикой, вставил Китония, лишь на миг оторвавшись от созерцания новоприбывшего. — От него зависит наше будущее. Весь пилотный проект. —И это еще хуже! — не сдержался Финэст. — Что вообще можно ожидать от сына двух… двух диктаторов?! —Финэст! Мы его даже не знаем, а ты уже выносишь приговор! — Герша недовольно ткнула его в бок, стараясь делать это незаметно. —СШРФ, тебе что, нечего сказать? — Уканра перевела взгляд на молчавшего друга. Его тишина в такой момент была красноречивее любых слов. —Мне кажется, ему страшно — наконец прошептал Саша, слегка склонив голову набок. Его зрение, всегда острое, уловило едва заметную дрожь в руке Советского Рейха, когда тот держал ручку. — Он… и правда просто уйдет? Пришел, представился и ушел? —Видимо, у этого «сюрприза» дел по горло — язвительно бросил Финэст, все еще не в силах справиться с разочарованием. Пока друзья снова погружались в водоворот своих эмоций, от возмущения до любопытства и тревоги, СШРФ продолжал смотреть. Его мысли ушли дальше прошлого, в котором копались остальные. Он явился неожиданно. Его появление перечеркнуло все ожидания, поставило под сомнение, казалось бы, незыблемые истины. Но СШРФ перестал думать о прошлом. Какая разница, что было тогда? Любили они друг друга или ненавидели? Результат их странной, немыслимой связи стоял прямо здесь, в двадцати шагах. Прошлое было погребено под тоннами архивной пыли, а кто-то до сих пор пытался его забыть. Появление Советского Рейха заставило эту пыль взметнуться, и теперь она слепила всем глаза, запутывая и без того сложную нить. И вот СШРФ мысленно держал эту нить в руках. Тяжелую, колючую, местами перебитую узлами войн и страданий. Что с ней делать? Скрутить в тугой, неудобный клубок и упрятать с глаз долой? Перерезать раз и навсегда, отринув все, что с ней связано? Или бросить на землю, позволив ей бесцельно путаться под ногами, создавая новые помехи? А что, если… пройти по ней? От того самого начала, от которого все шарахаются, и до сегодняшнего конца? Встать рядом с этой нитью и просто идти, наблюдая, как она тянется дальше, оставляя за собой след, но не пытаясь угадать, куда она заведет в будущем? Не осуждать, не бояться, а просто… признать. Глухой, влажный стук печати, похожий на приговор, вырвал его из философских раздумий. Он снова взглянул на Советского Рейха. Увидел, как тот принимает благословение ООН, белые перья, рассыпающиеся в прах. Увидел, как он разворачивается и с тем же бесстрастным видом идет к выходу. —"Неужели все действительно просто закроют на это глаза?" — пронеслось в голове Саши. — "Неужели никто не захочет узнать, что выросло из того страшного семени? Все так боятся прикоснуться к этой истории, что готовы проглотить любой исход, лишь бы не задавать вопросов? Стул под ним резко, громко скрипнул. —СШРФ, ты куда?! — воскликнула Уканра, но было уже поздно. Саша вскочил с места. Его движение было стремительным, решительным, нарушающим давящий протокол тишины. Он быстро, почти бегом, преодолел пространство между детским столом и красной дорожкой, привлекая всеобщее внимание. И окликнул его, того, кто уже почти скрылся в дверном проеме: —Извините!! Он тяжело выдохнул, смахнув непослушную прядь волос с глаз, и выпрямился во весь рост, встречая ледяной взгляд, медленно повернувшийся к нему. —Прежде чем вы уйдете — голос СШРФ звучал четко, громче шепота, но без вызова, — я хочу лично вас поприветствовать! Когда Советский Рейх полностью обернулся, Саша сделал то, чего не сделал ни один взрослый в этом зале. Он не стал скрывать свою сущность. Он поднял свои солнечные очки и уложил их на свою макушку. И он улыбнулся. Не официальной, заученной улыбкой, а той, что была у него, когда он встречал друзей в сквере, открытой, немного смущенной, но искренней. И протянул руку. —Меня зовут СШРФ. Но для вас… можно просто Саша. И я буду очень рад наблюдать, как мы становимся… друзьями. И как вы поможете нам всем строить будущее. . . . Оклик прозвучал как щелчок выключателя в мертвой тишине. Советский Рейх не ожидал ничего подобного. Его разворот к двери был механическим, но, обернувшись, он замер. Взгляд его, обычно скользящий по поверхностям, наткнулся на мальчишку и… зацепился. Восемнадцать лет? СШРФ… Ах, да. Соединенные Штаты Российской Федерации. О нем говорили в досье. Люди-кураторы ворчали, скрипя зубами, об этом союзе, мол, США и Россия по всем законам логики должны быть врагами, а тут такое. Он уже собирался произнести заученное, вежливое «Здравствуйте» и двинуться дальше. Но слова застряли в горле. Он замолчал, уставившись в глаза. В эти глаза. Они не были ледяными или пустыми. Они горели. Ярким, живым, почти болезненно теплым светом. Вместо привычного зрачка в их зеленоватой, с золотистыми переливами глубине медленно вращались крошечные звезды. И улыбка… Эта улыбка была не дипломатической маской. Она была искренней, чуть смущенной, но открытой, как окно в солнечный день. И произошло нечто странное. Протянутая рука, эти слова, этот взгляд будто щелкнули по миру каким-то невидимым тумблером. Давящая серая пелена, сквозь которую Советский Рейх видел все вокруг, вдруг раскололась. Эмоции на лицах вокруг шок, любопытство, страх стали отчетливее, ярче, почти осязаемыми. И стало… тепло. Не от солнца за окном. От этого места. От этого взгляда. Его собственная рука, уже начавшая движение для формального рукопожатия, на миг дрогнула. Это было не по сценарию. Не по плану А, Б или даже гипотетическому В. Никто не готовил его к такому. Никто не учил, что делать, если кто-то подойдет просто так, с улыбкой. Поэтому из его уст не вышло заранее заготовленной фразы. Он и сам не ожидал, что от одного взгляда и оклика этого мальчишки мир… окрасится. Это сила его души? Какая-то странная, светлая способность? —Рад знакомству, СШРФ — наконец выдавил он из себя, и его голос, обычно ровный как струна, слегка дрогнул. Он крепко пожал протянутую руку, ощущая в ладони не просто кисть, а поток какой-то иной, не знакомой ему энергии. — Приятно слышать. Обещаю, я сделаю все, чтобы вы тоже получили такой шанс. Саша лишь сильнее расплылся в улыбке, и звезды в его глазах, казалось, вспыхнули еще ярче. —"Точно, способность" — промелькнула мысль. Что дальше? Просто попрощаться и уйти? Теперь это будет выглядеть как бегство. Как будто он чего-то испугался. Недоговорил. И тут его взгляд упал на лицо СШРФ, на едва заметный, но все же видимый даже в облике страны синеватый оттенок у переносицы. —А… а почему у тебя на лице синяк? — спросил он, и вопрос прозвучал на удивление… обыденно. По-человечески. Саша усмехнулся, и в этой усмешке было что-то до боли знакомое — легкое, самоироничное. —Хех — он пожал плечами. — Я просто поцеловал мячик. Тишина, воцарившаяся на мгновение после его слов, была такой абсолютной, что этот тихий, сдержанный смешок прозвучал на весь зал. Казалось, глаза у всех присутствующих стали размером уже не с пятикопеечную, а с пятирублевую монету. И Советский Рейх улыбнулся. Не той холодной, ничего не значащей ухмылкой, которой его учили для протокола. А настоящей, легкой, почти незаметной улыбкой, от которой уголки его глаз чуть смягчились. Он прикрыл глаза на секунду, плечи его под тяжестью невесомого, странного облегчения слегка опустились. Саша вскинул брови от удивления. В ледяных, пустых глазах СР что-то дрогнуло. Дало трещину. И эта крошечная трещина казалась громоподобной. Казалось, от этой одной улыбки могучий кондиционер, годами выстуживавший зал до состояния ледника, на мгновение дал сбой, и в пространство прокрался глоток человеческого тепла. Опустив руку после рукопожатия, СШРФ все еще стоял в той же позе, словно завороженный. Советский Рейх, будто осознав весь сюрреализм и масштаб произошедшего, слегка кашлянул в кулак, жест, внезапно ставший удивительно человеческим. Он кивнул всем собравшимся, а затем еще раз Саше. —Буду рад увидеться снова, СШРФ. А сейчас, простите, мне надо идти. Он снова слегка склонил голову в почтительном поклоне. И прежде чем развернуться, его взгляд, уже не пустой, а внимательный, осознанный, сам собой нашел Германию. Не нарочно. Не по плану. Словно наваждение или случайное движение души. И он… кивнул. Не просто в сторону. Не абстрактно. Конкретно. Ему. Этим кивком он сказал больше, чем мог бы сказать за час беседы: «Я тебя вижу. Я помню.» Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Она не грохнула, не прозвучала как приговор. Она просто… закрылась. Но молчание, которое снова поглотило зал, было уже иным. Оно не было давящим. Оно было ошеломленным, полным немых вопросов и тихой переоценки всего только что увиденного. СШРФ медленно повернулся к своим друзьям. Он был красным до кончиков ушей, а рука все еще была слегка вытянута вперед, будто все еще чувствуя то пожатие. Он обвел взглядом их округлившиеся глаза, открытые рты. —А он… — Саша сглотнул, и на его губах дрогнула смущенная, но очень живая улыбка. — Прикольный. Эти два слова, тихо сказанные в мертвой тишине, прозвучали громче любого обсуждения. Это был не вердикт истории, не политический анализ. Это была простая, человеческая реакция. И в ней, возможно, таилось семя чего-то нового. Чего-то, чего не было ни в одном сценарии.