Дитя Прошлого

Сон. Такой прекрасный и нежный сон. Он полностью обволакивает, заставляет отдаться внутренним чувствам, раствориться в их теплоте. Во сне всё возможно, во сне приятно быть. И покидать его никогда не хочется. Может, поэтому душа Советского Союза обладала именно такой силой? Никто не узнает. Да и некому теперь спрашивать. Советский Рейх в свою очередь мог только бродить во сне по старым развалинам из детства. Смотреть на высоких советских солдат, чужих, величественных, пугающих. Смотреть на голодных, полуживых немецких людей, что так же бредут по развалинам своего города, своего мира, своей жизни. Смотреть на этот ужас было не по себе. Холод пробирал до костей, хотя во сне не должно быть холодно. Но и поделать СР ничего не мог, только стоять и наблюдать, словно призрак, словно тень, застрявшая между мирами. Рука мужчины лет сорока легла на плечо Советскому. Тяжёлая, тёплая, но отчего-то леденящая. Страна тут же обернулся и посмотрел в эти серые глаза. Они смотрели внимательно, изучающе, будто пытались разглядеть что-то за фасадом, за маской, за самой душой. А рука на плече сжималась крепче, впиваясь пальцами, не позволяя отстраниться. —"Нам тут не место" — голос раздался эхом, нестабильно, словно доносясь из глубокого колодца. М"Но я должен быть тут..." — шепнул в ответ Советский Рейх, и сам удивился, как тонко, как жалобно прозвучал его голос. И тут он увидел. Услышал. Зубы мужчины начали стучать. Сначала тихо, едва заметно. Потом громче, сильнее, скрипучее, превращаясь в нарастающий гул, заполняющий всё пространство. Картинка вокруг расплылась, поплыла, как акварель под дождём. Тьма опала резко, будто обрезанная ножом. Советский Рейх проснулся. Стук в дверь. Настойчивый. Реальный. — Вот такие дела... — прошептал он себе под нос, сбрасывая остатки сна. Он сел на кровати, чувствуя, как тело утопает в неестественной мягкости матраса. После жёстких коек безопасных квартир эта роскошь казалась издевательством. Хотелось чего-то твёрдого, устойчивого, настоящего. Как земля под ногами. Как стена за спиной. Стук повторился. Советский Рейх поднялся, на ходу поправляя одежду, в которой так и уснул. Подошёл к двери и спокойно её открыл. На пороге стоял парнишка лет девятнадцати. Взлохмаченные тёмно-русые волосы, куртка нараспашку, под глазами тени от долгой дороги. И широкая, беспечная улыбка, от которой у любого нормального человека должно было потеплеть на душе. У Советского Рейха внутри всё сжалось в тугой узел. Он схватил парня за руку и втянул внутрь быстрее, чем тот успел что-то сказать. Дверь захлопнулась с тихим, но очень отчётливым щелчком. — Твоё появление нерационально и полно неожиданности! Что за чёрт!? — он встряхнул его за плечи, стараясь говорить тихо, чтобы не привлекать внимания соседей. — А если бы тебя поймали? Если бы камеры засекли? Если бы Григорий вышел? — Но не поймали же! — парнишка ловко вывернулся из его рук, будто годами тренировался уходить от захватов. Бросив сумку на пол, он с разбегу прыгнул на кровать, растянувшись на ней звездой. — А-ах! Как же приятно занять горизонтальное положение спустя двенадцать часов! Ты даже не представляешь, что такое эконом-класс! Особенно когда рядом с тобой сидит мужик, который храпит так, что стёкла дрожат! Советский Рейх смотрел на сумку, на разбросанные вещи, на этого невозможного человека, который вёл себя так, будто они встретились в кафе, а не в строго охраняемом номере, где каждая секунда на счету. Он выдохнул. Это была классика. К такому невозможно привыкнуть, но приходится принимать. Этот парнишка выбивал из колеи с первой их встречи восемнадцать лет назад. И продолжает делать это до сих пор. —Клаус — он спокойно прошёл и сел на край кровати, поёжившись от мысли, что в любой момент дверь может открыться, — как ты добрался? —Прекрасно! — Клаус приподнял голову, сверкнув глазами. — И без каких-либо проблем. Ну, почти без. Только вот что, долго не мог полежать. Дай мне пять минуток, и мы пойдём гулять! —Клаус. — Советский покачал головой, стараясь сохранять спокойствие. — Я не могу. За стенкой их человек. Григорий. Я не могу покинуть номер, не предупредив его. И твой отец с другими могут вернуться сюда в любой момент. —Дружище — Клаус сел на кровати, подтянув колени к груди, — ты лишний раз переживаешь. Я всё продумал. Маршрут, камеры, время. Мы с этим справимся. Ты мне лучше расскажи, как прошло собрание? Кто челюсть потерял, а кто сознание? — он хитро прищурился, зарываясь рукой в свои и без того взлохмаченные волосы. —Собрание прошло без проблем. — Советский ответил почти машинально, потирая лицо ладонью. — Я просто зашёл, представился, подписал бумаги и ушёл. Ничего лишнего. Страны были удивлены, но никто ничего не сказал. —Чё-то ты прям как робот, — Клаус склонил голову набок, разглядывая друга. — Я, в отличие от людей в костюмах, тебя хуесосить не стану. Поэтому давай, сдёргивай с себя свою масочку и будем лучше болтать, как друзья. Советский снова вздохнул. Клаус. Сын того самого человека, с которым он сидел в машине. Один из немногих, кто видел в нём не проект, не актив, не объект, а просто... существо, с которым можно разговаривать. Советский Рейх помнил их знакомство. Оно должно было случиться рано или поздно, но восемнадцать лет назад это произошло настолько неожиданно, что выбило его из колеи надолго. Тогда глава партии развёлся с женой и, пользуясь своим статусом и связями, забрал сына к себе. СР, как обычно, выполнял свою роль «безличностного лица». Сидел в кабинете, пытался вникнуть в бумаги, читал книги, слушал обрывки разговоров за дверью. Это даже работой нельзя было назвать, просто существование в режиме ожидания. И вдруг дверь тихо скрипнула. Внутрь зашёл маленький человеческий ребёнок. Советский замер. Ситуация поставила его в тупик. Протоколы не описывали взаимодействия с детьми. Тем более с такими маленькими. Мальчик прошёлся по кабинету, потрогал книги на стеллаже, постучал по столу и... забрался под стол к СР. Тот смотрел вниз, на это человеческое дитя, и не знал, что делать. Оно было так близко. Можно ли взять его на руки? Или это будет неправильно? Нарушит ли это какие-то правила? Дверь резко открылась. На пороге стоял глава партии и его помощница. —Клаус! Вот ты где! — мужчина отряхнулся, поправил пиджак. — Советский, лови его! —Что?.. — СР не успел ничего понять. Маленький Клаус выскочил из-под стола, с визгом обежал кресло и пустился в увлекательную игру в догонялки по всему кабинету. Для двухлетнего ребёнка это было просто весельем. Для его отца, испытанием нервной системы. В какой-то момент Советский поймал себя на том, что вытянул руки и поймал мальчишку, когда тот снова попытался нырнуть под стол. Клаус захныкал, задёргал ножками, но СР держал его осторожно, почти невесомо, боясь причинить вред этому хрупкому созданию. Отец подошёл и забрал сына. —Вот получишь у меня по заднице! —Сэр, он просто ребёнок. Не стоит... — попытался смягчить ситуацию Советский. —Он сбежал и мог попасть в беду! Пострадать! И за то, что он так меня напугал, получит по самое не балуй! Советский Рейх смотрел на них и не понимал. Суть отцовства, материнства, семейных уз была для него загадкой. Детей рядом никогда не было. Только взрослые. Он сам был для них ребёнком, но не таким, как родные дети. Другим. Чужим. Он часто наблюдал за семейными сценками из окна, когда проходил мимо парков. Мама и папа, вместе со своим ребёнком, веселятся, проводят время. Мама ассоциировалась с тёплыми руками и вкусными завтраками. Папа, с сильными руками и крепким щитом, который всегда прикроет. Но ассоциации - это одно. А почувствовать всё это напрямую... Это было чем-то недосягаемым. Советский Рейх не получал ни капли любви. Его буквально взращивали как идеальную личность. С самого детства. Никакого бунтарства, никакого переходного возраста, никаких сломленных периодов. Он словно был машиной, которую собирали по чертежам. Но в глубине души, там, куда не добирались протоколы и инструкции, жила зависть. Тихая, горькая, никому не нужная зависть к тем, кто может просто быть ребёнком. Просто жить. Просто любить и быть любимым без условий и политических подтекстов. Воспоминания прервал голос Клауса. Тот щёлкал пальцами перед его носом. —Ну? — Клаус смотрел на него с хитринкой. —Что «ну»? — Советский склонил голову набок, возвращаясь в реальность. —Да уж вижу, сильно тебе мозги промыли с тех пор, как мы последний раз виделись. — Клаус сложил руки на груди. —Ладно, как в Москве? Как мама? — Советский позволил себе расслабиться. Хотя бы на минуту. —Москва как обычно. Ничего нового, тухнет потихоньку. А мама... жива, здорова. Правда, грустная была, когда я сказал ей, что еду в Америку. —Её можно понять. —Ага... Клаус полез в карман и достал электронную сигарету. Советский тут же остановил его, указав на датчики дыма под потолком. —Ой, да это всё дешёвка, они не работают на этот дымок — отмахнулся Клаус. —Давай лучше не будем рисковать? Клаус пожал плечами и убрал вещь обратно. Наступила тишина. Они сидели на мягкой кровати, и каждый думал о своём. Для Советского Рейха всё было просто и привычно: дождаться людей в костюмах, выполнять их поручения, не высовываться. Но Клаус приехал сюда не для того, чтобы сидеть в номере. Он приехал, чтобы отпраздновать становление друга страной. По-настоящему. По-человечески. —Ты говорил со своими братьями? — спросил Клаус, нарушая тишину. Ему было искренне интересно. Он был далёк от мира стран, но истории про них всегда казались ему захватывающими. —Нет. — Советский покачал головой. — Зато... поговорил немного с СШРФ. Он задумался, вспоминая этого паренька. Его улыбку, глаза-звёздочки, ту искреннюю теплоту, с которой он подошёл. Приятный парнишка... —СШРФ? — Клаус наморщил лоб. — А, ты про сынка России и США? — он щёлкнул пальцами. — Забавно было наблюдать, как истерили власти, когда узнали об этом «союзе». Папаша мой тогда сам не свой ходил неделями. А потом всем как-то стало всё равно. Он рассмеялся, но в смехе не было злости — только ирония. —Погоди! — Клаус вдруг подскочил на кровати. — Так там были и другие дети стран? —Можно сказать и так. — Советский кивнул. — Герша... Уканра, Китония и Финэст. Последний явно относится ко мне не положительно. —Ой, тогда сразу махни на него рукой. — Клаус отмахнулся. — На обиженных воду водят. —Воду... водят? — Советский не понял идиомы, и Клаус довольно хихикнул, довольный тем, что смог сбить с толку этого ходячего архива исторических знаний. —Ладно — Клаус хлопнул себя по коленям и встал. — Хватит философии. Давай к делу. Надо решить, как тебя отсюда вытащить. —Клаус, я серьёзно. Григорий... —Григорий спит явно, как убитый. — Клаус сказал это так буднично, будто речь шла о сахаре. — Да и если, он не спит, то он никогда в жизни, не придёт проверить тебя, "на всякий случай". А мой папаша, явно придёт со своего важного собрания, только ближе к глубокому вечеру. И то, ему ещё потребуется час на то, чтобы подготовить всё для тебя. И так далее. Советский покачал головой. —Мне всё равно нужна причина. На всякий случай. —Ладно, тогда поступим так. Напиши записку. Скажи, что мол, тебе как будущей стране, надо знать, как живёт простой люд. Что да как. Развить свои социальные навыки. Мой папаша всегда ценит инициативу. И возможно он смягчится. А в случае чего, я беру всю вину на себя. Поэтому не парься! — Он выжидающе посмотрел на друга. — Ну так что? Рискнём? Советский Рейх молчал. В голове боролись два голоса. Один, холодный, расчётливый, воспитанный годами контроля: «Нельзя. Опасно. Накажут». Второй, тихий, почти забытый: «А вдруг? Вдруг это твой единственный шанс?» —Ты же не просто так приехал — тихо сказал он. — Зачем тебе это? Клаус посмотрел на него серьёзно. Без обычной своей дурашливости. —Затем, что ты мой друг. Единственный, кто никогда не смотрел на меня как на сына папаши. Кто не пытался использовать. Ты просто был. И я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни почувствовал себя свободным. Хотя бы на несколько часов. Советский Рейх сглотнул. В груди что-то дрогнуло. То самое, что он так старательно прятал за маской безразличия. —У нас есть время до вечера. Примерно до 7. — повторил Клаус. — ..Что мне надеть? — спросил Советский, и в его голосе впервые за долгое время появилась неуверенность. Клаус расплылся в улыбке. —Джинсы, свитер, кепка, очки. Сделаем из тебя обычного туриста. Главное, фуражку оставь здесь. А то с ней ты как ходячая историческая реликвия. Он открыл свою сумку и вытащил оттуда аккуратно сложенные вещи. Обычные, неброские. Такие, какие носят миллионы людей по всему миру. —Я всё продумал — сказал Клаус. — Доверься мне. Советский Рейх смотрел на эти вещи, на этого странного, бесстрашного парня, и впервые за много лет позволил себе надежду. —Хорошо — сказал он. — Я с тобой. Через десять минут они стояли у двери. Советский Рейх, в простых джинсах, тёмном свитере и кепке, надвинутой на глаза. Обычный парень, каких тысячи на улицах Нью-Йорка. Клаус приложил палец к губам, приоткрыл дверь, выглянул. Коридор был пуст. —Бежим — шепнул он и улыбнулся, с хитрой улыбкой. — Рейс. И они выскользнули в коридор, оставив за спиной стерильную тишину номера, спящего Григория и весь этот мир протоколов и запретов. В мир, где Советский Рейх скинул маску "страны" и стать просто "Рейсом". Впереди был Нью-Йорк. Огни. Шум. Свобода. И ничего хорошего из этого не выйдет, но об этом они узнают позже. . . . Родители так и не освободились за весь день. Телефоны молчали, ни звонков, ни сообщений, даже короткого «прости, завал». Интернат, обычно наполненный жизнью, сейчас казался склепом. Ребята переглядывались, каждый погружённый в свои мысли, и тишина эта была тяжелее любой ссоры. Канада один из тех редких родителей, кто всегда находил время даже на дурацкую гифку в ответ. Но сейчас его аватарка в мессенджере горела тусклым серым. Уканра в сотый раз обновила чат, вздохнула и швырнула телефон на кровать. —Знаете, мне становится уже скучно до зубовного скрежета. Она болталась вниз головой на домашнем турнике, длинные волосы касались пола, а взгляд был устремлён на друзей, перевёрнутый, но от этого не менее выразительный. СШРФ лежал на кровати, уткнувшись в телефон. Пальцы автоматически скроллили ленту новостей, но глаза цеплялись только за одно имя. Советский Рейх. Советский Рейх. Советский Рейх. Каждая статья, каждый комментарий, каждый аналитический обзор. Политики скрипели зубами, дипломаты разводили руками, эксперты строили теории. Итог был один: его не ждали. Ему не рады. Но, как выразился один политолог в новом эфире, «этот призрак уже в комнате, и делать вид, что его нет, значит подставлять шею». Саша поймал себя на том, что в который раз перечитывает один и тот же абзац. Перед глазами стояла не статья, а ледяной взгляд и та самая дрогнувшая улыбка. Китония сидел за компьютером, разбираясь с очередным кодом, но мысли его были далеко от монитора. Он прокручивал в голове сегодняшнее собрание, реакцию родителей, их лица. Китай, обычно невозмутимый, сегодня выглядел так, будто решал уравнение с тремя неизвестными и не находил ответа. Япония и вовсе застыла статуей, словно пыталась вытащить из глубин памяти что-то очень важное и не могла. Они ничего не сказали Китонии. Только смотрели. Долго. Изучающе. Будто видели его впервые. Финэст и Герша оккупировали диван. Он с каменным лицом и телефоном в руках, она уткнувшись в экран, но мысли её были далеко. Германия. Отец. Он остался там, с этими… с этими хищниками, которые только и ждут, чтобы сожрать его с потрохами. А ещё этот… брат. Живой. Настоящий. Которого она никогда не знала, но который вдруг стал частью их семьи. Частью её истории. На душе скребли кошки и от жалости к отцу, и от жгучего любопытства к той тени, что явилась из прошлого. —Я ГОВОРЮ, ЧТО МНЕ СКУЧНО! — Уканра замахала руками, чуть не слетев с турника. Её отношение к Советскому Рейху было простым: появился, ну и ладно. Есть проблемы поважнее. Например, тот факт, что она сейчас висит вниз головой и никто не обращает на неё внимания. —А что ты предлагаешь? — Финэст оторвался от телефона с видом оскорблённого достоинства. — Надеть колпаки и устроить цирк для одной тебя? —Да я не это имела в виду! — Уканра ловко спрыгнула на пол, уперев руки в бока. Глаза её сверкали праведным гневом. — Я предлагаю ПОЙТИ КУДА-НИБУДЬ. Погулять. Подышать. А не киснуть в четырёх стенах, как законсервированные огурцы! —Там на улице жара, — процедил Китония, не отрываясь от экрана. —О, божечки, какая трагедия! — Уканра закатила глаза. — Возьмём вентиляторы! Или, если ты такой нежный, можем нанять облачко, чтобы оно лично тебя затеняло! Китония лишь фыркнул, но уголок его губ дрогнул. Уканра, не теряя времени, запрыгнула на кровать к СШРФ, вырвав у него телефон. Тот моргнул, как сова, которую разбудили среди бела дня. —Саша! Ну скажи ты им! —А? — СШРФ часто заморгал, пытаясь сфокусироваться на реальности. — Вы про что? —Я предлагаю пойти гулять, — Уканра наклонилась к нему, сверкая глазами. — А эти двое лентяев даже слушать не хотят! —Эй! — донеслось сразу с двух сторон. —Я, если честно, тоже не против, — тихо добавила Герша, теребя край футболки. Было в её голосе что-то виноватое, будто она просила прощения за то, что у неё вообще есть желания. —Двое против двоих, — Уканра ткнула пальцем в СШРФ. — Твой голос решающий. Саша посмотрел на экран телефона, всё ещё зажатого в руке подруги. Там мелькала очередная статья с заголовком «Советский Рейх: исторический нонсенс или новая реальность?». Он выдохнул. —Я… не против, — вышло как-то рассеянно. —ЕСТЬ! — Уканра чмокнула его в макушку, вернула телефон и умчалась собираться. Герша рванула за ней — просить кепку. —Сдаётся мне, он даже не понял, на что согласился, — философски заметил Финэст, поднимаясь с дивана. —Это уже его проблемы, — пожал плечами Китония, но встал и начал методично складывать в сумку вещи: пауэрбанк, воду, маленький вентилятор, книгу на всякий случай. Через полчаса они вывалились на улицу, шумные, разношёрстные, живые. Перед выходом пришлось отчитаться «нянечкам», так они называли сотрудников интерната, которые следили за порядком. Те кивнули, записали время и пожелали хорошей прогулки. Формальность, но без неё никак. —Куда? — Финэст оглядел компанию. —На автобус! — Уканра уже бежала к остановке. — До крайней, а там пешком! И прогулка, и шаги нафигачим! —Мои фитнес-часы сейчас заплачут от счастья, — проворчал Финэст, но ускорился. Автобус пришёл быстро, почти пустой. Они расселись кто где, кто у окна, кто у прохода. За стеклом поплыл Нью-Йорк, разноцветный, грязный, величественный и убогий одновременно. —А помните, как мы в прошлом году на Кони-Айленд ездили? — Герша прижалась носом к стеклу. — Там было классно. —Помню, как ты там мороженое на всех уронила, — хмыкнул Финэст. —Это было не мороженое, это был шоколадный милкшейк! И я не уронила, я его… эээ… поделилась с асфальтом! —Щедро, — Китония даже не улыбнулся, но в голосе слышалась ирония. Смех прокатился по салону. Но быстро стих. Тема, которую все старательно обходили, снова всплыла сама собой. —Думаете, они скоро освободятся? — тихо спросила Герша. Повисла пауза. —Судя по тому, как ООН хлопал крыльями, — Финэст скрестил руки на груди, — не скоро. И виноват в этом… — он не договорил, но все поняли. —Фин, ну сколько можно? — Уканра закатила глаза. — Он не виноват, что родился раньше тебя. —Он виноват, что вообще родился! — огрызнулся Финэст. — От таких, как он, вообще никому радости не было! —Ты его даже не знаешь, — подал голос СШРФ, и в его тоне прозвучало что-то новое — твёрдость. —А ты, значит, знаешь? — Финэст прищурился. —Я… — Саша запнулся. — Я просто видел его глаза. Там… там пустота. Будто его самого нет. Только программа. —О, философия поехала, — фыркнул Финэст, но как-то беззлобно. —Он прав, — неожиданно вступился Китония. — Я проанализировал его поведение на собрании. Движения выверенные, речь шаблонная, реакции отсутствуют. Типичный синдром долгосрочной изоляции с элементами программирования личности. —Говори по-человечески, — поморщилась Уканра. —Его сломали, — коротко перевёл Китония. — Давно и качественно. В автобусе снова стало тихо. Герша смотрела в пол, теребя лямку рюкзака. Финэст отвернулся к окну, но желваки на его скулах ходили — не от злости, а от чего-то другого, что он сам в себе не хотел признавать. —Ладно, — Уканра хлопнула в ладоши. — Хватит мрачных разговоров. Мы гулять пришли или как? Конечная остановка встретила их запахом жареного асфальта, переполненных баков и ещё чего-то кислого, что лучше было не идентифицировать. Многоэтажки здесь стояли плотно, обшарпанные, щедро расписанные граффити, от любительских тегов до вполне себе художественных работ. Мусорные контейнеры раздулись от содержимого, крысы деловито сновали между ними, не обращая на людей никакого внимания. —Прелести большого города, — прокомментировал Финэст, перешагивая через лужу непонятного происхождения. —Бывало и хуже, — пожала плечами Уканра. — Помните Бронкс в прошлом году? —Лучше не напоминай. Ребята двинулись вдоль улицы. Маршрут был привычным: перейти дорогу, нырнуть в скверик (грязноватый, но с деревьями), выбраться в район почище, пройти по главной улице, потом ещё один парк и чекпоинт. Фонтан. Там они обычно решали, идти дальше или возвращаться. —И вот представьте, — Финэст вдруг оживился, разводя руки в стороны, — щука! Огромная! Метра три, не меньше! Она извивалась, щёлкала зубищами — брр! Пришлось втроём тащить: я, отец и дядька Шулер. —Какой ещё Шулер? — Уканра выудила из кармана жвачку, протянула пластинки всем, кроме Китонии (тот брезгливо поморщился). —Да знакомый отца, по личным делам, — Финэст небрежно махнул рукой. —Никогда не думала, что щуки бывают такими огромными, — задумчиво протянула Герша. —Ещё как бывают! — Финэст наклонился к ней, заговорщицки понизив голос. — Вернёмся — фотки покажу. Там такие кадры, что хоть в журнал «Рыболов-экстремал» отправляй! Герша хихикнула, и напряжение последних часов немного отпустило. СШРФ плёлся чуть позади, уткнувшись в телефон. Пальцы автоматически набирали сообщения родителям, но ответов не было. «Прочитано» не загоралось даже. —Так, — Уканра резко развернулась и выхватила телефон у него из рук. — А ну отдай! —Эй! — Саша дёрнулся, но было поздно. — Может, хватит уже вырывать чужие вещи? —А может, хватит игнорировать живых людей в пользу мёртвого экрана? — парировала Уканра, пряча трофей в сумку. — Мы ещё сто раз успеем обсудить твоего нового любимого дядю. А сейчас мы гуляем. Как раньше. Помнишь такое слово «раньше»? СШРФ открыл рот, закрыл, потом выдохнул и кивнул. —Ладно. Уговорила. —То-то же! Они пошли дальше. Солнце клонилось к закату, окрашивая грязные стены в обманчиво тёплые тона. Разговор перескакивал с темы на тему школьные сплетни, новые фильмы, дурацкая привычка Китонии коллекционировать сломанные калькуляторы. Герша рассказывала, как в прошлом месяце случайно уснула в библиотеке и её заперли на ночь. Финэст ржал так, что воронье слетало с проводов. —И что, ты так и просидела до утра? —Нет, нашла чёрный ход через подсобку! — Герша гордо вскинула подбородок. — Правда, пришлось пробираться мимо спящего охранника. Я чуть не умерла от страха! —Ты? Испугалась? — Уканра притворно ахнула. — Да ты у нас бесстрашный ниндзя! —Ниндзя, который чуть не навернулся с лестницы, — буркнул Китония, но в его голосе слышалась улыбка. Они смеялись, толкались, спорили о всякой ерунде — и в этом было что-то до боли нормальное, человеческое, то, чего им так не хватало в официальных залах и под прицелами камер. Солнце садилось. Тени удлинялись, растворяясь в сумерках. Они свернули не туда. Это случилось незаметно. Обычно они знали этот район как свои пять пальцев, но сегодня, увлечённые разговорами, пропустили нужный поворот. Улица сузилась, фонари здесь горели через один, а некоторые и вовсе были разбиты. Граффити стали агрессивнее — черепа, оскаленные морды, непонятные символы. Воздух пах сыростью и ещё чем-то… опасным. —Ребят, — Герша замедлила шаг, вглядываясь в темноту, — а мы точно туда идём? —Сейчас сверимся, — Китония достал телефон, но экран мигнул и погас. — Чёрт. Батарея. —У меня тоже, — Финэст похлопал по карманам. — Я забыл пауэрбанк. —У меня в сумке, — Уканра полезла за телефоном, но СШРФ вдруг остановил её, положив руку на плечо. —Тихо. Они замерли. Из-за угла доносились голоса. Несколько. Нетрезвые. Агрессивные. —…да эти богатенькие ублюдки думают, что им всё можно… —…сами к нам лезут, а потом удивляются… —Эй, — оклик прозвучал резко, и ребята обернулись. Из подворотни вышли четверо. Молодые, но старые не по годам — потрёпанные жизнью, с мутными глазами и нехорошими ухмылками. В руках у одного поблёскивало что-то металлическое. —Какие хорошенькие, — протянул тот, что с цепочкой на шее. — А что это вы тут делаете, детки? Заблудились? Уканра инстинктивно придвинулась к СШРФ. Финэст сжал кулаки. Герша вцепилась в лямку рюкзака так, что костяшки побелели. Китония медленно, стараясь не делать резких движений, переводил взгляд с одного лица на другое, просчитывая варианты. Их было четверо. Они шестеро, но двое дети. И главное правило: никакой магии. Никакой силы. Ничего, что могло бы раскрыть их истинную сущность. Раскрыть то, что они дети стран. —Мы просто идём домой, — спокойно сказал СШРФ, делая шаг вперёд и заслоняя собой Гершу. — Не хотим проблем. —О, а мы хотим, — оскалился второй, поигрывая зажигалкой. — Мы очень хотим. Особенно с такими… чистенькими. Они начали медленно приближаться, растягиваясь полукругом, отрезая путь к отступлению. —Телефоны, деньги, ценности и валите, — лениво бросил третий, тот самый с блестящим предметом. — И, может, даже без синяков обойдётесь. Финэст дёрнулся вперёд, но Уканра вцепилась ему в руку, не давая сделать глупость. —Фин, не надо, — прошептала она. — Не здесь. Не так. —Что там шепчетесь? — Главарь сделал ещё шаг. — Решайте быстрее, а то у нас терпение… —Докуда? Голос СШРФ прозвучал неожиданно твёрдо. Он смотрел прямо на главаря, и в его глазах, в сумеречном свете, вдруг мелькнуло что-то… странное. Едва заметное. Словно далёкие звёзды отразились в зрачках. Главарь на секунду замер, будто наткнулся на невидимую стену. —Чего вылупился? — крикнул он, но в голосе проскользнула неуверенность. —Я спросил: докуда у вас терпение? — повторил СШРФ, и воздух вокруг, кажется, стал чуть плотнее. — Потому что наше уже закончилось. На секунду повисла тишина. Четверо бандитов переглянулись. Что-то было не так. Эти дети не кричали, не плакали, не пытались бежать. Они просто стояли и смотрели. Слишком спокойно. —Да пошли они, — буркнул тот, что с зажигалкой. — Мелочь странная. Не стоит связываться. —Стоять! — рявкнул главарь, но в этот момент Финэст сделал шаг вперёд и громко, нарочито весело сказал: —Слышь, команда. А может, мы просто пойдём дальше, а вы пойдёте… ну, знаете, куда? Пока целы? Это была ошибка. Главарь дёрнулся, и в тусклом свете разбитого фонаря блеснуло лезвие. —Щенок! — прошипел он, бросаясь вперёд. И в ту же секунду из-за угла донёсся звук шагов. Кто-то бежал. Кто-то запыхавшийся, сбивающийся с ритма. И он был очень неожиданным. Все головы повернулись на звук... . . . Советский Рейх сидел в углу библиотеки, как обычно, уткнувшись в книгу. Не потому что хотел читать, просто так было безопасно. В углу его никто не замечал. В углу он не мешал. В углу он был просто тенью, частью интерьера. За окном шумел дождь. Где-то в доме разговаривали взрослые, кураторы, охрана, люди в костюмах. Их голоса сливались в монотонный гул, который СР научился игнорировать ещё в детстве. Дверь скрипнула. Он поднял глаза. На пороге стоял Клаус. Семь лет, веснушки на носу, коленки в зелёнке, в руках, мятый самолётик из тетрадного листа. —А ты чего тут сидишь? — спросил мальчик, входя без приглашения. Он вообще никогда не спрашивал разрешения. Просто входил. Всегда. —Читаю — коротко ответил СР, возвращая взгляд к книге. —Врёшь — Клаус подошёл ближе и заглянул через плечо. — Ты уже полчаса на одной странице сидишь. Я в щёлку подглядывал. Советский Рейх не нашёлся, что ответить. Он действительно не читал. Он просто сидел. Думал. Вспоминал. Боялся. Клаус забрался на подлокотник кресла и свесил ноги. —Скучно — заявил он. — Отец опять с этими дядьками в костюмах. Говорят, говорят, говорят. А ты тут сидишь, как статуя. Пойдём во двор, там качели! —Нельзя. —Почему? —Нельзя, и всё. Клаус надул губы, но ненадолго. Он вообще не умел долго грустить. —А как тебя зовут? — спросил он вдруг. Советский Рейх поднял голову. Странный вопрос. Все вокруг знали, как его зовут. —Советский Рейх. Клаус сморщил нос. —Длинно. И страшно как-то. А по-простому? —Что значит «по-простому»? —Ну — мальчик задумался, болтая ногами — вот меня Клаус. Коротко. А ты СР, как папа мой говорит. Но это не имя, это буквы какие-то. Как на посылках. —Меня так назвали. —А ты сам себя как называешь? Советский Рейх открыл рот и закрыл. Он никогда об этом не думал. У него не было «сам себя». Было только то, что говорили другие. Советский Рейх. СР. Проект. Объект. Актив. —Никак — признался он. Клаус посмотрел на него очень серьёзно. Для семилетнего ребёнка — слишком серьёзно. —Это неправильно — сказал он. — У всех должно быть имя. Настоящее. Которое нравится. —У меня нет. —Значит, придумаем! — Клаус спрыгнул с подлокотника и забегал по комнате, заложив руки за спину, как заправский мыслитель. — Ты быстрый? Когда в прошлый раз в догонялки играли, ты меня поймал сразу. —Я тренирован. —Неинтересно. Сильный? Ты вон ту книгу одной рукой поднял, папаша мой две руки подставлял. Советский Рейх пожал плечами. —Это просто физика. —Ну ты зануда — Клаус остановился и упёр руки в бока. — А давай просто красиво? Чтоб звучало! Он посмотрел в окно. Дождь кончился, и сквозь тучи пробивался тонкий луч солнца, скользя по верхушкам деревьев. —Рейс! — вдруг выпалил Клаус. —Что? —Рейс! Как солнечный луч! Или как полёт! Ты когда в прошлый раз бежал, ты такой быстрый был, прямо летел! И волосы у тебя светлые, как солнце! И глаза... они у тебя грустные, но когда ты смотришь в окно, они будто светятся. Как будто ты далеко-далеко, в небе где-то. Советский Рейх замер. Солнечный луч скользнул по его лицу, и он действительно на мгновение показался другим, не тенью, не призраком, а живым. —Рейс — повторил Клаус, пробуя имя на вкус. — Тебе нравится? —Я... не знаю. —А ты подумай! — Клаус подбежал и дёрнул его за рукав. — Рейс! Эй, Рейс! Пошли гулять, Рейс! Советский Рейх смотрел на этого маленького, веснушчатого, невозможного человека, который только что подарил ему то, чего у него никогда не было. Имя. Не кодовое. Не рабочее. Не протокольное. Просто имя. —Рейс — тихо произнёс он, пробуя звук. — Ага! — Клаус радостно кивнул. — Нравится? Я же говорил! В груди у СР что-то дрогнуло. То самое место, где обычно было пусто и холодно, вдруг наполнилось странным теплом. Он не знал, как это называется. Потом, через много лет, он поймёт, это был момент, когда он впервые почувствовал себя не объектом, не проектом, не активом. А кем-то, у кого есть право на личное. Настоящее. Своё. —Спасибо — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, но искренне. Клаус отмахнулся. —Да ладно! Это же просто имя. У всех есть. А пошли на качели? —Нельзя. —Рейс! — Клаус топнул ногой, но в этом топоте не было злости, только детское возмущение. — Ну пожалуйста! Я никому не скажу! Честно-честно! Советский Рейх, нет, теперь уже Рейс, посмотрел на него. И улыбнулся. Совсем чуть-чуть, одними уголками губ. Но Клаус заметил. —О! Ты умеешь улыбаться! — восхитился он. — А я думал, ты только книжки читать умеешь и вздыхать тяжело! —Я много чего умею — тихо ответил Рейс. —Тогда пошли покажешь! И он пошёл. Впервые нарушив кучу правил, впервые позволив себе маленькую слабость. Потому что тот, кто назвал его по имени, ждал. Смотрел своими веснушчатыми глазами и верил, что всё будет хорошо. . . . Из приятных облаков воспоминаний, Советского Рейха вырвал громкий гудок машины, прямо рядом. А затем маты на почти родном американском. Неприятно. —Ах! Ну согласись, приятно оказаться на улице, полностью свободным! М-м-м, а какой аромат! —Мне не нравится... Клаус стоял посреди тротуара, раскинув руки, будто пытаясь обнять весь этот вонючий, шумный, безумный город. Он вдыхал полной грудью коктейль из выхлопных газов, жареного лука из забегаловки, пота и ещё чего-то неуловимо нью-йоркского, той особой смеси безнадёжности и надежды, которая витает в воздухе мегаполисов. В паре метров от них какой-то мужик в костюме, прильнув к стене, самозабвенно опустошал содержимое своего желудка. Рядом, на перекрёстке, застыла пробка, вереница жёлтых такси и чёрных внедорожников, чьи водители выражали своё отношение к ситуации исключительно через длину и частоту нажатия на клаксон. А прямо по курсу, ловко лавируя между прохожими, нёсся тощий парень с набитыми сумками, а за ним, тяжело дыша и матерясь, бежал полицейский. Именно так это всё видел Советский Рейх. Он щурился от яркого, ещё не вечернего солнца, которое больно резало глаза даже сквозь затемнённые стёкла очков. Кепка, наспех надетая, сползала на лоб, и он то и дело поправлял её, чувствуя себя неуклюжим и чужим в этом бедламе. Рядом с ним, сияя улыбкой, Клаус выглядел как инопланетянин, случайно попавший на планету людей и искренне восхищающийся её обитателями. —Ну что же, погнали гулять? — Клаус наконец оторвался от созерцания городского пейзажа и хлопнул Рейса по плечу. — Хочется сходить в местный «Макдональдс»! А то это ваше «Вкусно и точка»... ну такое, знаешь? Душа просит настоящего фастфуда! Без адаптации под российские стандарты! Советский Рейх посмотрел на него, на этого вечно движущегося, вечно говорящего, вечно живого человека и не сдержал лёгкой, почти незаметной улыбки. —Пошли. Они пошли. И чем дальше они шли, тем больше Рейс осознавал, что Нью-Йорк - это не просто город. Это организм. Огромный, шумный, противоречивый, дышащий тысячами жизней одновременно. Клаус говорил без умолку. Он комментировал всё подряд, вывески, прохожих, собак, рекламные щиты, форму облаков. Он был похож на радио, которое невозможно выключить, но которое почему-то не хочется выключать. —Смотри, смотри! — Клаус дёрнул Рейса за рукав, указывая куда-то вперёд. — Какая очередь! Это что, новый айфон выбросили? Или просто бесплатная раздача пиццы? —Скорее второе — сухо заметил Рейс, но в его голосе проскользнула тень интереса. —А вон тот дядька! Видишь? Сидит на скамейке, кормит голубей и одновременно читает книгу! Как думаешь, что за книга? —Понятия не имею. —Я сейчас подойду и спрошу! —Клаус, не надо... —Да ладно тебе, Рейс, живи чуточку спонтанное! Клаус, конечно, никуда не пошёл. Он просто любил создавать иллюзию сумасшедших поступков, но на деле был вполне адекватным парнем. Рейс это знал. Но каждый раз, когда Клаус предлагал «пойти спросить», «залезть», «попробовать», у него внутри что-то ёкало, смесь страха и странного, щекочущего предвкушения. —О! — Клаус резко затормозил перед витриной какого-то зоомагазина. — Рейс! Гляди! Какой милый! Рейс подошёл ближе. За стеклом, на пушистом коврике, рядом с игрушечным домиком, спал огромный серый кот. Его морда была расслаблена, усы подрагивали во сне, а лапы слегка дёргались, видимо, снилась охота на особенно вкусную мышь. Клаус прильнул к стеклу, расплющив нос. Кот, почувствовав чужое присутствие, приоткрыл один глаз, лениво зевнул и... демонстративно повернулся задом. —Обиделся, что ли? — удивился Клаус. — Я же с чистыми намерениями! Советский Рейх смотрел на кота. На его пушистую шерсть, на то, как он уютно свернулся калачиком. У него никогда не было домашних животных. Даже возможности погладить чужую кошку выпадали редко, разве что в те редкие моменты, когда кто-то из кураторов приносил в офис своего питомца, и то мельком, мимоходом. Он осторожно поднял руку и помахал коту. Кот посмотрел на него с выражением глубочайшего презрения, неторопливо встал, отряхнулся и ушёл в домик, демонстративно закрыв за собой дверцу лапой. —Ха! — Клаус прыснул. — Тебя даже коты игнорят! —Видимо, чувствуют во мне что-то... неестественное, — пожал плечами Рейс, но в его голосе не было обиды. Скорее констатация факта. —Рейс, ты идёшь!? — крикнул Клаус, уже убежавший вперёд. —А... Иду! Рейс ускорил шаг, стараясь не потерять из виду светлую макушку друга, мелькающую в толпе. Метро встретило их духотой, запахом пережжённых тормозных колодок и звуками уличных музыкантов. Клаус тут же начал пританцовывать в такт какой-то латиноамериканской мелодии, чем привлёк внимание пары туристок с фотоаппаратами. —Эй, красавчик, сфоткаться с тобой? — крикнула одна из них. —Я занят! — отмахнулся Клаус, показывая на Рейса. — У меня свидание! Туристки разочарованно отвернулись. Рейс покраснел до корней волос. —Зачем ты это сказал? —А что такого? Правда же свидание? Дружеское, но свидание! — Клаус подмигнул. — Расслабься, Рейс. Ты слишком серьёзно всё воспринимаешь. В вагоне было людно. Они втиснулись между каким-то мужчиной в костюме и женщиной с коляской. Рейс держался за поручень, стараясь не касаться чужих людей, но это было сложно, вагон качало, и его то и дело прижимало то к одному, то к другому пассажиру. —Терпи, боец — шепнул Клаус. — Осталось три остановки. На второй остановке в вагон ввалился пьяный мужик. От него разило перегаром и дешёвым виски. Он покачивался, цеплялся за поручни и громко материл правительство. А потом его вывернуло. Прямо рядом с Рейсом. Советский Рейх отшатнулся, вжавшись спиной в стену вагона. Мужик, не обращая внимания на брезгливых пассажиров, вытер рот рукавом и снова начал ругаться. —Эй, ты! — Клаус шагнул вперёд, заслоняя Рейса. — Совсем охренел? Тут люди! —А ты чё, мамочка его? — мужик икнул и попытался схватить Клауса за грудки, но поезд дёрнулся, и он рухнул на пол, увлекая за собой чью-то сумку. —Пошли отсюда, — Клаус схватил Рейса за руку и потащил к выходу. Двери открылись, и они вылетели на платформу, оставив пьяного дебошира разбираться с разъярёнными пассажирами. —Фу-у-ух, — выдохнул Клаус. — Ну и вонь. Давай-ка проветримся нормально. —Ты... ты зачем полез? — спросил Рейс, всё ещё слегка оглушённый. — Он мог тебя ударить. —Не ударил бы, — отмахнулся Клаус. — Я, знаешь ли, в школе дзюдо занимался. Три года. Правда, бросил, потому что тренер был мудак, но базу знаю. Да и вообще, я не мог допустить, чтобы на моего друга нападали. Друг. Это слово отозвалось в груди Рейса чем-то тёплым. Он редко слышал его в свой адрес. Чаще — «актив», «объект», «проект». —Спасибо, — тихо сказал он. —Не за что. Пошли жрать, я умираю с голоду. «Макдональдс» оказался таким, каким его описывали в фильмах, ярким, шумным, пропахшим жареным маслом и соусом. Клаус заказал себе двойной чизбургер, большую картошку и огромный молочный коктейль. Рейс ограничился наггетсами и колой. —Ну как тебе? — спросил Клаус, с аппетитом вгрызаясь в бургер. —Странный вкус, — Рейс прожевал кусочек наггетса и поморщился. — Не такой, как в Германии. —А в Германии ты их часто ел? —Нет. Но пару раз пробовал. Там было... иначе. —Ну, это же Америка, детка! — Клаус отсалютовал бургером. — Здесь всё гигантское и неестественное. Даже еда. Рейс кивнул, но продолжил жевать. Ему нравилось сидеть вот так, в шумном зале, среди обычных людей, которые ели, смеялись, ссорились, мирились, кормили детей картошкой фри. Это было... нормально. Так, как у всех. —О чём задумался? — Клаус отвлёк его от размышлений. —О том, что я впервые в жизни ем фастфуд не под присмотром. —Серьёзно? — Клаус присвистнул. — Ну ты даёшь. Ладно, считай это первым пунктом в твоём списке «Что нужно сделать обычному человеку». —У меня нет такого списка. —Теперь есть. Я тебе составлю. Пункт первый: съесть фастфуд без присмотра. Пункт второй: прокатиться на метро и не обоссаться от страха. Считай, два пункта за сегодня выполнили. —Я не обоссался, — возразил Рейс, и в его голосе прозвучала тень возмущения. —Ну, почти. — Клаус хохотнул и запил бургер коктейлем. После еды они отправились в торговый центр. Огромный, многоэтажный, сверкающий огнями и зеркалами. Здесь было всё, от бутиков с одеждой до магазинов электроники. Клаус носился между стеллажами, как угорелый. Он примерял дурацкие кепки, фоткался в примерочных, дразнил продавцов-консультантов, задавая им каверзные вопросы о товарах. Рейс плёлся за ним, чувствуя себя одновременно уставшим и... счастливым. —Смотри, — Клаус ткнул пальцем в стенд с часами. — Эти тебе идут? —У меня есть часы. —Ну и что? Новые-то лучше! —Клаус, мне не нужны... —Молчи! Я дарю! — Клаус уже протягивал продавцу карточку. — Заверните эти. Через полчаса Рейс был обладателем новых часов, футболки с принтом «I ❤️ NY» и пары носков с котами. —Носки с котами? — Рейс смотрел на них с недоумением. — Зачем? —Чтобы кот, который тебя проигнорировал, знал своё место! Будешь на него наступать, — объяснил Клаус. Рейс хотел возразить, что кот в зоомагазине вряд ли увидит его носки, но промолчал. Спорить с Клаусом было бесполезно. К концу шопинга руки Клауса оттягивали тяжёлые пакеты. Он нёс их, периодически перекладывая из одной руки в другую, и всё чаще останавливался перевести дух. —Надоело, — наконец заявил он и, подойдя к ближайшей урне, безжалостно запихнул туда все пакеты. —Ты чего делаешь?! — Рейс замер, не веря своим глазам. — Ты же... ты за них заплатил! —Это всё равно были деньги папаши, — Клаус отмахнулся с таким видом, будто выбросил не новые вещи, а пустые обёртки. — Ничего, куплю ещё раз. Ему не жалко. Главное, чтобы я не мозолил глаза. Рейс смотрел на него, пытаясь понять. Клаус никогда не рассказывал подробно о своих отношениях с отцом, но такие моменты говорили сами за себя. Это была не просто избалованность — это была агрессивная, демонстративная трата, своеобразный протест против того, что деньги даются легко, но без тепла. —Он тебя не любит? — осторожно спросил Рейс. Клаус на секунду замер, потом пожал плечами. —Не знаю. Думаю, по-своему да. Но его «по-своему» — это как любить дорогую машину. Чтобы блестела, не ломалась и приносила статус. А я... я хочу быть просто сыном. Понимаешь? —Понимаю, — тихо ответил Рейс. И они оба замолчали, потому что эта тема была слишком личной и слишком болезненной для обоих. Прогулка продолжалась. Они забрели в какой-то парк, где Клаус уговорил Рейса покататься на карусели. Потом ели мороженое, сидя на лавочке, и Клаус травил анекдоты, от которых Рейс сдерживал смех, чтобы не привлекать внимание. Потом зашли в книжный, и Клаус чуть не устроил скандал, потому что не нашёл там своего любимого автора. —Как так?! Это же бестселлер! — возмущался он перед продавцом. —Сэр, бестселлеры меняются каждый месяц, — устало отвечала девушка. —Ах, ну вы даёте! Рейс, пошли отсюда, здесь душно! И снова бег, снова смех, снова бесконечные разговоры ни о чём и обо всём сразу. К концу дня Советский Рейх начал выдыхаться. Нет, физически он был готов идти ещё долго — тренировки с детства приучили организм к нагрузкам. Но эмоционально... Эмоционально он был опустошён. Слишком много впечатлений, слишком много новых ощущений, слишком много жизни. А ещё он начал нервничать. Телефона у него не было, Рейс чувствовал себя слепым котёнком. Если что-то случится, он не сможет позвонить. Если люди из отеля хватятся его и начнут искать, он не узнает. —Клаус, — осторожно начал он, когда они вышли из очередного магазина, — может, пора возвращаться? —Рано! — отрезал Клаус. — У нас ещё куча времени! Давай вон туда зайдём, там какие-то аттракционы! —Клаус... —Рейс! Не будь занудой! Ты вообще когда-нибудь отдыхал по-настоящему? Рейс открыл рот, чтобы ответить, но Клаус уже рванул вперёд, увлекая его за собой. —О! Гляди, какая штука! — крикнул он, указывая на что-то в толпе. Рейс моргнул, пытаясь разглядеть, что именно привлекло внимание друга, но люди вокруг словно сговорились, они толкались, мелькали, загораживали обзор. Он сделал шаг, потом ещё один... И понял, что Клауса рядом нет. —Клаус? — позвал он, но голос потонул в шуме толпы. Он огляделся. Вокруг были только чужие лица. Никто не оборачивался на его зов. Никто не бежал к нему с улыбкой. Паника начала закрадываться в грудь холодными щупальцами. —Клаус! — крикнул он громче, но ответа не последовало. Рейс заметался. Он прошёл вперёд, потом назад, вглядываясь в каждое лицо. Ничего. Никаких следов знакомой светлой макушки. Солнце пекло нещадно, пот стекал по спине, а шум города давил на уши, мешая сосредоточиться. —"Спокойно. Анализируй." — приказал он себе. — "Он не мог уйти далеко. Просто осмотрись." Он ходил кругами, возвращался, снова уходил. И каждый раз, когда в толпе мелькал кто-то похожий, сердце пропускало удар. Он хватал незнакомцев за плечи, заглядывал в лица, извинялся и бежал дальше. —Клаус! —М? — обернулся очередной парень, и Рейс с ужасом понял, что это не он. —Простите, ошибся... Человек недовольно буркнул что-то себе под нос и растворился в толпе. Рейс остался стоять посреди тротуара, чувствуя, как паника сдавливает горло ледяными пальцами. Вокруг текли люди, чужие, равнодушные, занятые только собой. Клаус исчез. Растворился в этом городе-монстре, который только что казался таким дружелюбным. Он двинулся вдоль улицы, вглядываясь в каждое лицо, в каждую фигуру, надеясь увидеть знакомую взлохмаченную макушку. Прошёл квартал, второй. Людей становилось меньше, дома, обшарпаннее, фонари горели через один. Запах жареного лука сменился запахом сырости и чего-то кислого. Рейс замедлил шаг. Район явно менялся не в лучшую сторону. Граффити на стенах стали агрессивнее, под ногами хрустело битое стекло, из подворотен доносились подозрительные звуки. Инстинкты, вбитые годами тренировок, зашевелились, требуя убираться отсюда. Он уже собирался развернуться, когда из-за угла донеслись голоса. Громкие, пьяные, агрессивные. —...да я тебе говорю, этот район наш! Эти уроды должны платить! —Тише ты, разорался... Рейс прижался к стене, стараясь стать незаметным. Из переулка вывалились четверо. Крепкие, неопрятные, с мутными глазами и нехорошими ухмылками. В руках у одного поблёскивала бейсбольная бита, у другого из кармана торчало что-то, очень похожее на рукоять ножа. Они заметили его почти сразу. —О-о-о, а это что за фрукт? — растянул губы в улыбке тот, что с битой. — Заблудился, мальчик? Рейс медленно поднял руки, показывая, что не представляет угрозы. —Я просто ищу друга. Не хочу проблем. —Друга? — переспросил второй, щербатый. — А мы тут тоже друзей ищем. Друзей, у которых есть деньги. Они начали медленно приближаться, окружая его полукольцом. Рейс оценил ситуацию за долю секунды. Четверо. Один с битой, у двоих ножи, четвёртый пока пустой, но явно готовый к драке. Он мог бы справиться. Тело помнило каждую тренировку, каждый удар, каждую связку. Автоматы бы его не остановили, учителя были серьёзнее. Но автоматов здесь не было. Были пьяные ублюдки, которых он мог бы размазать по стене за минуту. А потом что? Полиция? Разбирательства? Вопросы от кураторов: «Почему ты влез в драку, почему раскрыл себя, почему создал проблемы»? Нельзя. —Я не хочу драться, — спокойно сказал Рейс, делая шаг назад. — Просто пропустите меня, и мы разойдёмся. —Слышь, он не хочет драться! — загоготал щербатый. — А мы хотим! Он рванул вперёд, замахиваясь ножом. Рейс уклонился, но не стал отвечать. Вместо этого он резко развернулся и побежал. Это было унизительно. Бежать от кого-то, кого мог бы уложить за секунду. Но инстинкт самосохранения, воспитанный годами контроля, кричал громче гордости: нельзя светиться, нельзя привлекать внимание, нельзя создавать проблемы. —Стоять, гад! — заорали сзади. Рейс петлял по переулкам, не разбирая дороги, лишь бы оторваться. Сердце колотилось, лёгкие горели, но он бежал. Свернул направо, потом налево, вылетел в какой-то узкий проход между домами... И врезался в человека. Удар был сильным. Рейс отлетел в стену, больно ударившись плечом, а тот, в кого он врезался, с грохотом рухнул на землю. Что-то металлическое звякнуло об асфальт и откатилось в сторону. Рейс поднял голову и замер. . . . Перед ним на земле лежал мужик. Крепкий, небритый, с мутными глазами, вылитый представитель той же компании, от которой он только что убегал. А рядом с ним валялся пистолет. Настоящий, чёрный, с воронёным стволом. —Какого хрена... — выдохнул мужик, пытаясь встать. Рейс отшатнулся и только тут заметил, что он не один. В нескольких метрах, прижавшись к стене, стояли... Он узнал их мгновенно. Те самые глаза-звёздочки, которые смотрели на него с такой теплотой на собрании. СШРФ. А рядом с ним остальные. Уканра, Финэст, Китония, маленькая Герша. Все пятеро, застывшие в ужасе и непонимании. Они были в облике людей, но даже так, он смог узнать каждого. По каждой маленькой детальке, которую только запомнил с собрания. —Вы... — выдохнул Рейс. —Дядя? — растерянно моргнул СШРФ. Его тоже узнали. Эти ледяные глаза, в которых казалось, читался только механический и холодный расчёт, сейчас пылали чем-то новым. Другим. И Саша это понял. Увидел. Этот момент длился всего секунду. А потом реальность обрушилась со всех сторон. Из переулка, откуда только что вылетел Рейс, донеслись крики погони. Мужик с пистолетом, матерясь, шарил рукой по земле в поисках оружия. А с другой стороны, из темноты, выступили ещё трое, те самые, с битой и ножами. —Ну всё, — прошипел главарь, выходя на свет. — Попались, голубки. Ситуация сложилась паршивая. Рейс мгновенно просчитал расклад: шестеро против него и пятерых детей. Дети не бойцы - это ясно даже без слов. Они напуганы, прижаты к стене, и если начнётся заварушка... Он мог бы сбежать. Рвануть в темноту, пока бандиты переключатся на детей. Это было бы рационально. Безопасно. Правильно с точки зрения самосохранения. Но он посмотрел на СШРФ. На эти глаза, полные надежды и страха одновременно. На девочку, что дрожала, вцепившись в руку подруги. На парня, который сжимал кулаки, но явно не знал, что делать. И принял решение. —Стоять, — голос Рейса прозвучал негромко, но в нём было что-то такое, от чего главарь на мгновение замер. Рейс шагнул вперёд, заслоняя собой детей. —Вы хотите денег? — спросил он холодно. — У нас их нет. Хотите драки? Я могу её дать. Но подумайте: стоит ли связываться? —Слышь, умник, — щербатый оскалился, поигрывая ножом. — Ты один, нас шестеро. Считай лучше. —Я умею считать, — кивнул Рейс. — И я считаю, что вам лучше уйти. Это было не бравадой. Это было предупреждением. Глаза Рейса, обычно пустые и ледяные, сейчас горели холодным, расчётливым огнём. Он стоял ровно, без страха, без напряжения, как машина, которую только что включили в сеть. И этим он снова мог напомнить двоих своих родителей. Советский Рейх - полная их копия. Ему досталось от каждого понемногу, но этого "немного", было достаточно. —Дядя... — прошептал СШРФ, но Рейс не обернулся. —Не двигайтесь — бросил он детям. — И не вмешивайтесь. Бандиты переглянулись. Что-то в этом странном типе было не так. Он не трясся, не просил пощады, не пытался убежать. Он просто стоял и смотрел. —Да пошли вы — буркнул тот, что с битой, и шагнул вперёд. Рейс двинулся навстречу. То, что произошло дальше, длилось меньше минуты, но запомнилось всем надолго. Первый удар, блок биты предплечьем, захват, рывок. Бита летит в сторону, бандит в стену. Второй, нож в руке щербатого, но Рейс уже там, выкручивает кисть, заставляя выронить оружие, добавляет коленом в корпус. Третий пытается ударить сзади, но Рейс, будто имея глаза на затылке, уходит, подсекает, бросает через бедро. Движения были чёткими, как по учебнику. Ничего лишнего, ни одного неверного шага. Тело работало как механизм, отточенный годами тренировок, где каждый рефлекс вбит в подкорку. —Держи! — крикнул кто-то из бандитов, и в воздухе мелькнул нож. Рейс уклонился, но краем глаза заметил, как главарь тянется к пистолету, который всё ещё валялся на земле. —СШРФ! — крикнул он, не успев даже подумать. И Саша понял. Понял без слов. Он рванул вперёд, раньше, чем успел осознать свой страх, и ногой отбросил пистолет подальше. Главарь взвыл от ярости, пытаясь схватить парня, но Рейс был уже рядом. Последнего бандита он вырубил точным ударом в висок. Тело осело на землю, как мешок с картошкой. Наступила тишина. Тяжёлое дыхание, стон поверженных, запах пота и крови. Шестеро бандитов лежали кто где, кто без сознания, кто скулил, зажимая сломанные рёбра. Рейс выпрямился, чувствуя, как дрожат руки. Не от усталости. От адреналина. Он перевёл взгляд на детей, те смотрели на него с шоком, смешанным с чем-то вроде благоговения. —Вы... вы как? — хрипло спросил он. —Целы — выдохнула Уканра. — Вы... это было... охренеть. —Дядя — СШРФ шагнул к нему, в его глазах горели звёзды ярче обычного. — Вы нас спасли. Рейс хотел что-то ответить, но в этот момент сзади раздался шум шагов. —Рейс?! РЕЙС! Он обернулся. Из темноты переулка вылетел Клаус. Запыхавшийся, растрёпанный, с красным лицом. В руке он сжимал... кирпич. Обычный красный кирпич, видимо, подобранный на всякий случай. —Ты живой! — выдохнул Клаус, подбегая. — Я искал тебя, оббегал полрайона, думал, всё, потерял! А тут... — он обвёл взглядом поле боя, поверженных бандитов, застывших детей. — ...Что тут, чёрт возьми, произошло?! —Ничего такого. Просто пришлось преподать этим людям небольшой урок. Лучше вызвать полицию и скорую, на всякий случай. Голос Советского Рейха звучал ровно, без единой дрожи. Он говорил чётко, почти механически, но внутри всё ещё прокручивал ситуацию, анализировал, просчитывал риски. Ему не стоило потакать Клаусу. Надо было вести себя серьёзнее с самого начала. Не поддаваться на эту дурацкую авантюру с побегом. Хотя... Если бы он не потакал, стоял бы он сейчас здесь? Смотрел бы на этих детей? Чувствовал бы это странное, почти забытое тепло в груди от того, что смог защитить? —Фух, ну и слава богу, что всё обошлось. — Клаус с облегчением выдохнул, бросил подобранный кирпич куда-то в сторону и подошёл к другу. Его взгляд скользнул по притихшей компании, прижавшейся к стене. — А это у нас... Кто? Вы не ранены, мелкие? Финэст недовольно фыркнул. Он ненавидел, когда их называли мелкими, хотя по факту, так и есть. Но признавать это вслух? Ни за что. Уканра неловко хихикнула, пихнув Китонию локтём в бок. Тот поморщился, но понял намёк: СШРФ снова завис, уставившись на Советского Рейха с таким выражением лица, будто увидел живую легенду. Что, в общем-то, было недалеко от истины. —"Дядя... Такой крутой! А в человеческом обличии он выглядит... интересно. По-другому. Не так, как на собрании. Живее, что ли?" —У нас всё хорошо. — Китония вышел вперёд, заслоняя собой замечтавшегося друга. — Спасибо за помощь. Он незаметно тряхнул СШРФ за плечо, как банку с газировкой, приводя в чувство. Тот моргнул, очнулся и тут же снова уставился на дядю, но уже чуть более осознанно. —Клаус, нам надо возвращаться. — Советский Рейх перевёл взгляд на друга. В его голосе появились те самые нотки, которые Клаус называл «режимом ответственного лица». — Но перед этим проводим этих ребят до безопасного района. —Да без бэ! — Клаус согласно кивнул. — Сам согласен, пора закругляться. А то папаша хватится, устроит нам весёлую жизнь. —Да мы и сами можем дойти, — буркнул Финэст, скрещивая руки на груди. —Давай носом не води! — шикнула на него Уканра, выразительно сверкнув глазами. — Приняли помощь, будь добр, не выпендривайся. Финэст хотел огрызнуться, но передумал. Во-первых, Уканра в гневе была страшнее любого бандита. А во-вторых... этот Советский Рейх действительно их спас. Как ни крути, а факт оставался фактом. Сзади раздался шорох. Тот самый главарь, которого Советский вырубил одним из последних, пришёл в себя. Медленно. С трудом. Но пришёл. Его мутные глаза сфокусировались на фигурах впереди, а рука, дрожа, начала шарить по земле, нащупывая что-то. Что-то металлическое. Холодное. —Осторожно! — крикнула Герша, инстинктивно делая шаг вперёд, будто пытаясь заслонить собой остальных. Выстрел прозвучал резко, оглушительно громко в тишине переулка. Эхо заметалось между стен, многократно отражаясь, усиливаясь, превращаясь в сплошной пронзительный звон, от которого закладывало уши. В нос ударил едкий запах пороха. И ещё чего-то. Металлического. Тяжёлого. Крови? СШРФ зажмурился, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в пятки. Он боялся открыть глаза. Боялся увидеть, что пуля попала в кого-то из друзей. В Гершу, которая так глупо выскочила вперёд. В Уканру. В Китонию. В Финэста. Медленно, с трудом заставляя веки подняться, он осмотрел ребят. Все были на месте. Все сжались от страха, прижавшись друг к другу, но... целые. Живые. Дрожащие, бледные, но без единой царапины. Если не их, то... Саша резко повернул голову туда, где только что стояли двое, его дядя и Клаус. Сердце заколотилось с бешеной скоростью, готовое выпрыгнуть из груди. Кто? Кто из них? А может, мужчина промахнулся? Может, всё обошлось? —Р-Рейс? — голос Клауса прозвучал тихо, почти беззвучно. Он боялся опустить глаза вниз. Боялся увидеть то, что изменит всё. Он смотрел только на лицо друга, застывшее в странном, пугающем спокойствии. Советский Рейх стоял ровно. Абсолютно прямо, будто ничего не произошло. Его взгляд был устремлён в одну точку на земле, перед собой. Но внутри... Внутри расползалась острая, жгучая боль. Сначала маленькой точкой, а потом взрывом, заполняющим всю грудь. Спина становилась подозрительно влажной, липкой. Дышать становилось тяжелее с каждой секундой, словно в лёгких что-то булькало, мешая воздуху проходить. Его зрачок сузился до микроскопической точки. Ранен. В него выстрелили. Попали. Он не успел среагировать. Его внимание отвлекли эти дети, их разговоры, их присутствие. Он пропустил момент. Самый важный момент. Медленно, словно в замедленной съёмке, Советский Рейх обернулся. Его взгляд упал на мужчину, который всё ещё сжимал в руках ружьё. Тот стоял, тяжело дыша, и ждал. Ждал, когда эти мелкие наконец поймут. Когда до них дойдёт, что произошло. Когда страх исказит их лица. Но Советский Рейх не падал. Он стоял. Кровь пропитывала одежду, стекала по спине, но он стоял. Смотрел прямо в глаза стрелявшему, и в этом взгляде не было боли. Не было страха. Только холодная, абсолютная пустота, от которой у нормального человека кровь стынет в жилах. —Боже! Боже! БОЖЕ! — Уканра зажала рот рукой, чтобы не закричать. Её глаза расширились от ужаса. —Срочно!! Скорую! — заорал Клаус, судорожно выхватывая телефон. Пальцы не слушались, экран прыгал перед глазами. — Скорую, быстро! Рейс, ты слышишь?! Держись!! Он ещё не до конца официальная страна! Такая рана может быть смертельной! Для таких, как они, обычные законы не работают! Советский Рейх сделал шаг. Потом ещё один. Он направился прямо к мужчине с ружьём. Тот попятился, но упёрся спиной в стену. СР шёл медленно, неотвратимо, как сама смерть. —Почему ты не дохнешь?! — голос стрелка сорвался на визг. — Я попал! Я точно попал! Почему ты не падаешь?! Советский не отвечал. Он просто шёл. Шаг. Ещё шаг. Кровь капала на асфальт, оставляя за ним тёмный след. Подойдя вплотную, он замахнулся. Удар пришёлся точно в челюсть. Мужчина рухнул, выронив ружьё, но СР не остановился. Он навис над ним, как тень, заслоняющая свет единственного фонаря. Удар. Ещё удар. И ещё. В его движениях не было сомнений. Ни тени промедления. Ни капли жалости. Всё чётко, быстро, машинально, как отлаженный механизм. Кулак поднимался и опускался, поднимался и опускался. Он бил, не обращая внимания ни на что вокруг. Бил и бил, пока в ушах стоял только глухой стук костей о кости. Кровь брызгала в одну сторону, потом в другую. Лицо мужчины превратилось в кровавое месиво. Он хрипел, пытался дёрнуться, закрыться руками, но Советский Рейх был сильнее. Он был машиной, которой дали команду уничтожать. —Твою мать... — выдохнул Финэст, инстинктивно прикрывая ладонью глаза Герше. — Не смотри. Девочка дрожала, но не отводила взгляда. Она смотрела на этого страшного, чужого, ледяного человека, который минуту назад защищал их, а теперь превратился в безжалостного убийцу. —Его надо остановить!! — крикнул Китония, но ноги словно приросли к земле. Он не мог сделать ни шагу. Никто не мог. СШРФ смотрел на своего дядю. Того, кем восхищался всего несколько минут назад. Того, в ком видел надежду и силу. Сейчас он наблюдал за тем, как это создание, живое воплощение двух самых страшных сил двадцатого века, методично, без остановки, избивает человека до полусмерти. И не планирует останавливаться. В ударах чувствовалась тихая, ледяная ярость. Та, что копилась в нём годами. Десятилетиями. Каждый день унижений, каждый приказ, каждое «ты инструмент, ты не личность», всё это сейчас выплёскивалось наружу через сжатые кулаки. Клаус сделал шаг в сторону друга, протянул руку, открыл рот, чтобы окликнуть... И замер. —Советский Рейх. Голос прозвучал резко, как удар хлыста. В нём не было и намёка на сомнение или просьбу. Только приказ. Стальной, холодный, не терпящий возражений. СР замер. Кулак остановился в миллиметре от окровавленного лица. Медленно, очень медленно, он поднял голову. Перед ним стоял мужчина в идеально сидящем костюме. Тот самый, с которым он ехал в машине. Куратор. Надзиратель. И по совместительству, отец Клауса. Сзади маячили ещё несколько фигур в таких же безупречных костюмах. Лица каменные, глаза сканеры, считывающие каждое движение, каждую каплю крови на асфальте. —А ну живо прекрати. В голосе мужчины не было злости. Не было даже раздражения. Только холодная, презрительная властность, от которой внутри Советского Рейха всё сжалось в тугой, болезненный узел. «Ты что наделал, мерзкий свин!?» Или он действительно сказал это вслух? СР больше не мог отличить реальность от эха собственных страхов. Голова гудела, в ушах стоял звон, а перед глазами всё плыло. Он опустил взгляд. Под ним лежал человек. Лицо, сплошное кровавое пятно. Глаза заплыли, губы разбиты в хлам, из носа хлещет кровь. Он ещё дышал? Кажется, да. Еле-еле. Советский Рейх посмотрел на свои руки. Они были в крови. Чужой. Густой, тёмной, липкой. Она затекала между пальцев, капала с костяшек на асфальт, смешиваясь с той, что уже натекла от его собственной раны. Он медленно обернулся. И увидел их. Детей. Маленьких, испуганных, прижавшихся друг к другу. В их глазах читался не страх перед бандитами, тот прошёл. Теперь в них был страх перед НИМ. Герша смотрела на него сквозь пальцы Финэста. Уканра побелела так, что веснушки стали видны, как угольки на снегу. Китония вцепился в собственный рюкзак так, что костяшки побелели. Финэст заслонял девочку, но в его взгляде не было вызова, только оцепенение. И СШРФ. Глаза-звёздочки, которые горели так ярко всего несколько минут назад, сейчас потухли. В них не было осуждения. Не было ненависти. Только... понимание? Или сожаление? Или просто ужас от того, что он увидел? А Клаус... Клаус стоял в стороне, и на его лице застыло выражение, которого Советский Рейх никогда раньше не видел. Замешательство. Неверие. И что-то ещё, что-то, отчего внутри похолодело сильнее, чем от пули. Он тоже боится. Сознание прояснилось резко, будто кто-то плеснул ледяной водой в лицо. Советский Рейх посмотрел на свои руки, красные, мокрые, дрожащие. Посмотрел на тело у ног. На детей. На Клауса. На кураторов с их каменными лицами. И понял. Он только что совершил ошибку. Нет, не так. Он только что совершил роковую ошибку. И эта ошибка может стоить ему сейчас одного. жизни. Нет, даже не так. Ошибка стоила дороже. Жизни этих детей-стран, которые из-за него теперь могут потерять всё. Свой шанс. Своё будущее. Возможность стать официальными, признанными, настоящими. Люди увидят запись с камер, увидят его, услышат крики, увидят кровь. И скажут: «Вот она, истинная сущность этих созданий. Дикари. Убийцы. Ошибки, которых не должно быть. Их невозможно контролировать! Они не умеют себя контролировать! Не ведут себя, как взрослые!». Он смотрел на СШРФ, и впервые за долгие-долгие годы в его ледяных глазах появилось что-то, очень похожее на отчаяние. Прости. Я не хотел. Я... я просто... Но вслух он не сказал ничего. Только стоял посреди окровавленного переулка, сжимая и разжимая кулаки, и смотрел, как рушится всё, что только начало строиться. А вдалеке всё громче звучали сирены...