Дитя Прошлого

В ушах до сих пор стоял писк. Холод пробивал до самых костей, хотя в коридоре было тепло, кондиционеры работали ровно, поддерживая идеальную температуру для важных переговоров. Но Советского Рейха это не спасало. Холод шёл изнутри. Гул кондиционера в длинном коридоре лишь сильнее давил на виски, превращая каждую секунду в пытку. За дверью в зал слышались громкие слова, ругань, возмущения. Кураторы что-то активно обсуждали с другими людьми, их голоса то повышались до крика, то падали до угрожающего шёпота. Но помимо людей, там были и страны. Сложно сказать, о чём они говорят. Сложно даже представить. У Советского Рейха буквально всё ушло из-под ног. Мир сузился в одну точку. Он сидел в пустом коридоре на жёстком пластиковом стуле, совершенно один. А собственное сердце продолжало бухать в груди, отдаваясь в висках, в горле, в кончиках пальцев. Глаза метались по стенам, не находя опоры. А в голове складывался миллион сценариев дальнейших событий, один страшнее другого. Его поймали. Спалили. Увидели, что он творит. Он чуть не убил человека... Эта мысль билась о черепную коробку, как птица о стекло. Он не имел права дать себе слабину! Позволить вывести себя из равновесия. Его учили контролю годами. Десятилетиями. Каждое движение, каждое слово, каждый вздох, всё должно было быть выверено, просчитано, лишено эмоций. "Почему? Почему я это сделал? Почему накинулся на человека? Почему чуть не убил его?" Все эти мысли бурным потоком продолжали обрушиваться на сломленную голову, перекрывая пути к дыханию и другим каким-либо чувствам. Но где-то глубоко, в самой тёмной уголке сознания, шевелился другой голос. Тихий, но настойчивый. "Напрямую он не нападал. Он защищался. Защищал слабых, мелких, ещё неофициальных детей-стран. Защищал себя. И это нормально. В этом нет осуждения. Страны могут так делать — защищать себя или других. Но не переходить в открытую ярость с желанием убить человека. Такое допустимо лишь на поле боя, против врага. Но... этот человек не был врагом. Он гражданин США. Он просто... спустился по кривой дорожке. А его гордость не позволила отступить, и он, не зная, кто перед ними, спустил курок." Советский Рейх сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Физическая боль помогала не провалиться в бездну паники. "Жив ли этот человек сейчас? Оказали ли ему помощь? Забудет ли он всё? Или пойдёт до конца, чтобы засудить? Или... всё закроется ещё быстрее?" Ответов не было. Только гул кондиционера и приглушённые голоса за дверью. Дверь резко распахнулась, вырывая из мыслей. Советский Рейх не поднял головы, он и так знал, кто это. Тяжёлые шаги, знакомый запах дорогого парфюма, смешанный с табаком, энергия раздражения, заполняющая пространство. —Вы кучка отстающих идиотов! — зашипел мужчина в костюме, обращаясь к кому-то в дверном проёме. Его голос сочился ядом. —Остин! — окликнули его коллеги, пытаясь утихомирить. —Идите вы нахуй! Он хлопнул дверью так, что стены дрогнули. Резко посмотрел на Советского Рейха, прищурившись. А затем метнул взгляд в сторону. И только тогда СР понял, что сидел не один. Его мысли настолько унесли его в темноту, что он не замечал ситуации вокруг. Клаус. Он не ушёл. Не сидел где-то в десяти метрах. Он был рядом, буквально один стул разделял их. Парень вскочил на ноги, загораживая друга собой. —Отец! Не ругайся на Рейса! Это я виноват, я вытащил его на улицу! Хотел, чтобы он социализировался и... мог научиться новому! — Клаус смотрел на отца с тревогой, но в голосе звучал вызов. Он не отступал. —НУ И КАК? — Остин оскалился, и в этом оскале было что-то звериное. — Научился? Насоциализировался?! — Он снова зыркнул на Советского Рейха, и тот физически ощутил этот взгляд, как удар. — Ты! Страна! Будущее! В тебя столько вложили! А ты вот так поступаешь!? Психуешь, позволяешь эмоциям взять верх!? —Да ты сам сейчас свои эмоции пускаешь, как не в себя! — крикнул Клаус, делая шаг вперёд и заслоняя друга ещё надёжнее. —С тобой я ещё поговорю. — Остин ткнул в сына пальцем. — А сейчас я должен пояснить, что это значит для Советского Рейха! Он отодвинул Клауса в сторону, грубо, но без лишней силы, просто оттесняя препятствие. Наклонился к СР. —А ну живо поднял голову. И Советский поднял. Молча. Машинально. Как учили. Глаза пустые, лицо - маска. Идеальный солдат. Идеальный проект. —Твои действия привели к большим последствиям. — Остин говорил отрывисто, чеканя каждое слово. — Мало того, что пострадали люди, так ещё и граждане США! Один вообще в больницу попал! Тебе повезло, что СМИ ещё ничего не знают! Твою ж мать! Мужчина заходил из стороны в сторону, теребя свои аккуратно уложенные волосы. В этом порыве злости была своя изюминка, Советский Рейх впервые видел, как кто-то так ярко выходит из себя, особенно из представителей его кураторов. Обычно они были сдержанны, холодны, расчётливы. А этот... этот горел. —Ты не представляешь, как тебе крупно повезло, что рядом никого не было! — Остин остановился, уперев руки в бока. — А те парни ни хрена не помнят. А избитый, скорее всего, вообще будет с проблемами головы до конца жизни. Поэтому о твоём происхождении тоже ничего не известно. Он тяжело вздохнул и потёр глаза рукой. Жест усталости, почти отчаяния. —Я договорюсь окончательно с американскими послами и связующими. Скорее всего, вся эта история не выйдет за рамки Соединённых Штатов. И об этом не узнают другие политики, что агрессивно к тебе относятся. — Он посмотрел на СР в упор. — Поэтому повторю ещё раз: тебе крупно повезло, что так легко замолось! Советский Рейх смотрел на Остина и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Он медленно кивнул, сжал руки в кулаки и спокойно, ровно, как учили, проговорил: —Мне жаль. Простите, что так получилось. Простите, что вышел из себя и позволил себе столько... эмоций. Я обещаю, что этого больше не повторится. И впредь я буду идеальным лицом ваших планов и дальнейшего будущего меня как страны. —Я уж очень на это надеюсь. Остин выдохнул, провёл ладонью по лицу, стирая гримасу гнева. На секунду он задержал взгляд на сыне, потом на СР, и в этом взгляде мелькнуло что-то... усталое? Почти человеческое? —Извините за мой порыв — бросил он в пространство и вернулся в кабинет. Дверь закрылась, отрезая шум голосов. Молчание снова окатило коридор, как ледяная волна. Клаус посмотрел на друга. Его глаза всё ещё горели праведным гневом, но когда он заговорил, голос был мягким, почти нежным. —Хей, не переживай ты так. Тот урод сам виноват! Ты защищался! Защищал меня и тех детей. И чудо, что твоя рана оказалась не смертельной! — Он помолчал, потом добавил с кривой усмешкой — Как же хорошо, однако, что местный В.О.З. умеет чётенько лечить. Блин, я забыл, какое у него полное имя... —Всемирная организация здравоохранения, — коротко ответил Советский, глядя в одну точку. Голос звучал ровно, безжизненно, как диктор в информационной сводке. —Точняк! Спасибо. — Клаус положил руку ему на плечо, и это прикосновение обожгло даже через ткань свитера. — Ты главное не парься. Дело замяли? Замяли! А увидеть твои вспышки эмоций - это шик, Рейс!! Плечо дёрнулось, уходя от прикосновения. Советский Рейх отсел в сторону, и в этом движении было что-то механическое, неестественное. —Для вас я Советский Рейх. Прошу, воздержитесь от подобного поведения. Его глаза снова были пусты. Ни искры, ни цвета. Всё, как до момента приезда сюда. До момента, когда он позволил себе поверить, что может быть кем-то другим. Клаус нахмурился. —Рейс, ну ты чего? Не будь таким букой! Мы же друзья, в конце-то концов! — Он подался вперёд, пытаясь поймать взгляд друга. — Не давай им посеять в твоей голове это зерно! Ты не машина, ты лич- —Я лицо. — Голос СР прервал его, как удар ножа. Ровно. Холодно. Окончательно. — Я лицо. Будущая страна, которая получит свой официальный статус уже совсем скоро. Я не личность. Я лишь то, что должно быть идеальным перед глазами других. Прошу прекратить столь нелогичный разговор и дождаться вашего отца. Он отвернулся. Внутри бушевала буря. Она желала вырваться наружу бурным потоком, снести всё на своём пути, не оставить и клочка жизни. Но это внутри. А какая разница, что внутри? Все смотрят только на то, что снаружи. А что внутри? Всем плевать. Клаус вскочил на ноги. Встал прямо перед СР, загораживая обзор, заставляя смотреть на себя. — А я не прекращу! Пока ты снова не поймёшь, что мой папаша и эти политики в костюмах, не правы! И началось. Клаус говорил. Тыкал пальцем в грудь СР. Щипал за щёку. Пытался рассмешить глупыми гримасами. Рассказывал дурацкие истории из своей жизни. Всё, что они делали раньше, всё, что помогало пробить эту ледяную броню. Советский Рейх молчал. Он смотрел на этого активного, шумного, невозможного человека и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Клаус слишком громкий. Слишком яркий. Слишком живой. От него исходит столько энергии, что ею можно было бы зарядить небольшой город. И одновременно с этим, где-то в самой тёмной глубине сознания, шевельнулась мысль. Острая. Страшная. Это он виноват. Он приехал сюда. Он вытащил его на улицу. Он убежал вперёд, позволяя случиться дальнейшим событиям! Он даже не попытался остановить его, когда СР двинулся на мужчину. Хочется придушить. Советский Рейх вздрогнул. Отшатнулся. Уставился на Клауса расширенными глазами. Что? Что это было? Он... хочет придушить этого человека? Эту мысль... Его мысль? Или ошибка? Может, показалось? Клаус тем временем продолжал что-то говорить, размахивать руками, улыбаться. Такой родной. Такой знакомый. Единственный, кто видел в нём личность, а не проект. Нет. Он не хочет его придушить. Совсем нет. Клаус славный парень. Ему нравится времяпрепровождение с ним. Он заряжает, даже когда сажает батарейку. Противоречие мыслей. Вроде утомляет, но тут же подбегает и снова заряжает. Стоит ли дать себе ещё один шанс? Сказать назло всем: я личность, а не ваша игрушка! Мысль не дали закончить. Двери распахнулись, и Клаусу прилетело по плечу створкой. Он отшатнулся, прошипев сквозь зубы. СР вздрогнул от неожиданности. —Ой! Прости, пожалуйста. Не сильно прилетело? Голос был мягким, но достаточно низким, с малыми мурчащими нотками. Такой голос мог принадлежать только одному существу. Клаус отряхнулся, поднял голову и замер. —Да, не. Всё хорошо... О... ОГО. В дверях стоял Российская Федерация. Высокий, широкоплечий, с ярко-зелёными, слегка уставшими глазами. Грубые черты лица ничуть не портили картинку, наоборот, делали его ещё более внушительным. Он смотрел на Клауса с лёгким недоумением. —Бог ты мой... — выдохнул Клаус. — Я реально увидел Россию вживую. Охренеть. Он потёр затылок и неловко усмехнулся. Россия вопросительно изогнул бровь, а затем обернулся на Остина, который вышел из кабинета следом. —Простите, сэр, это мой... отпрыск. — Остин грозно глянул на сына. — А ну брысь на кресло! Чего стоишь, загораживаешь проход! —Да ладно вам, мальчишку можно понять. Не стоит его ругать. — Россия слабо улыбнулся, и от этой улыбки Клаус аж растаял. —Усыновите меня — выпалил он, не подумав. —Что? — Россия не понял. —Что? — Клаус невинно моргнул и всё-таки отошёл в сторону, освобождая проход. Остин снова злобно просверлил сына взглядом, а затем посмотрел в сторону Советского Рейха. Тот сидел неподвижно, словно статуя, украшение в этом длинном коридоре. Россия тоже посмотрел на брата. С одной стороны, СР старше, по документам, по дате рождения. Но его рост, его закрытость, его сжавшаяся фигура, всё это кричало: я маленький! Я младший братик, которого нужно защищать! Россия выдохнул и подошёл ближе. Он весь день думал о случившемся. О том, что ему предстоит сделать. Как правильнее отреагировать. США не смог прийти, ушёл куда-то с ООН, оставив Россию разбираться в одиночку. Так что, видимо, придётся выкручиваться самому. —Советский Рейх — позвал он. СР поднял голову. Затем и вовсе встал на ноги. Рядом с Россией он казался почти ребёнком, по плечо брату. —Перед тем как вы что-то скажете — начал СР, и голос его дрогнул, — простите, что мог напугать вашего сына. Мне нет оправдания, и я... —Спасибо. —Что, простите? —Спасибо тебе, СР. — Россия смотрел на него серьёзно, без тени насмешки или осуждения. — Ты спас СШРФ и его друзей. Кто знает, чем закончилась бы та перепалка в переулке, если бы не ты. Думаю, ты и сам понимаешь: им нельзя раскрывать свою сущность - это может плохо закончиться. К тому же они смертны, как простые люди. Опасность была выше всяких пределов. А ты появился в нужном месте в нужное время. Он протянул руку. —Спасибо тебе большое. Советский Рейх замер. Смотрел на брата, на его руку, и не верил. Эта ситуация до боли напомнила ему сегодняшний день. СШРФ. Такая же протянутая рука. Такая же искренняя улыбка. Вот от кого это у него... Россия действительно хочет пожать ему руку? Несмотря на происхождение? Несмотря на то, кем были их отцы? Несмотря на всё? Рука дрогнула, но СР протянул её в ответ. Крепкое рукопожатие братьев. Настоящее. Живое. Россия смотрел на него, а потом тихо, почти шепотом, добавил: —Ты так на него похож... Он убрал руку, выдохнул и неловко улыбнулся. —Мы со странами задержимся тут на несколько дней из-за... ну, понятных обстоятельств. Ты бы хотел остаться с нами и сходить, например... в ресторан? Чтобы мы могли побольше о тебе узнать? Было видно, что ему неловко. Что он предлагает это от себя, ни с кем не обсудив. Но он надеялся, надеялся, что многие примут Советского Рейха. —Я... — СР не знал, что ответить. "Так на него похож". На кого именно? На какого-то отца? На кого-то ещё? Нет, сейчас это не важно. Надо ответить. Он посмотрел в сторону. Клаус ярко жестикулировал, показывая пальцы вверх: "давай! Соглашайся!" А рядом стоял его отец, и уже он демонстративно показывал на свои часы и стучал по ним пальцем: "сейчас вообще не время, лучше заканчивать." —Я бы... —Советский Рейх не может согласиться на ваше предложение. Голос раздался за спиной СР. Старческий, хриплый, но такой тяжёлый, что воздух в коридоре, кажется, загустел. Советский вздрогнул. Он чувствовал на себе взгляд, острый, пронизывающий, как лезвие. Слышал дыхание, медленное, размеренное, давящее. —Так как нам нужно идти и заниматься дальнейшим рабочим процессом. Да, Советский Рейх? На плечо парня легла старческая рука. Кожа да пергамент, кости да вены. Но весила эта рука, казалось, тонну. Дышать стало в три раза сложнее. Советский медленно опустил голову. Затем и руки сложил по швам. Идеальная стойка. Идеальный подчинённый. —Г-господин Йориков! — Остин вздрогнул так, будто его ударили током. В его глазах читался страх — настоящий, животный страх. Он подскочил вперёд, чуть не споткнувшись о собственные ноги. — Н-не ожидал, что вы приедете! По какому поводу? —Не задавай глупых вопросов, Остин. — Старик даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован к макушке Советского Рейха. — До меня дошла весть, что наш чудный проект выходит из-под контроля, потому что кое-кто не справлялся с ноской поводка. Вот и решил прийти. Рука погладила СР по макушке, ласково, почти нежно. Но от этого прикосновения парня передёрнуло. Он скукожился, вжал голову в плечи, но не сдвинулся с места. —А что тут... делает ваш сын? Клаус вздрогнул следом за отцом. Он сжал руки в кулаки и отвернулся, чтобы не встречаться взглядом с этим чудовищем. Этот старик. Чёрт. Он был сыном тогдашнего политика в сорок девятом, который ещё и был напрямую связан с президентом Штатов. И этот старик сейчас вырос в ЭТО. В нём не было никакой эмпатии или доброты. Только холодный расчёт и стальная воля. Машина для зла и ломания таких, как СР. —Извините, что прерываю, но я спрашивал не вас, а Советского Рейха. — Голос России прозвучал резко, как удар хлыста. Его взгляд стал тяжелее, мрачнее. В зелёных глазах зажглись опасные огоньки. —Конечно, конечно. — Йориков улыбнулся, оскалом старого волка. — Но я самое приближённое лицо к будущей стране и могу отвечать за его слова и действия. Ты ведь хотел ему отказать, да, Советский Рейх? Рука на плече сжалась чуть сильнее. Предупреждение. Угроза. Советский Рейх сделал глубокий вдох. Выпрямился. Посмотрел на брата холодно, отстранённо, пусто. —Я откажусь от вашего предложения. — Каждое слово давалось с трудом, но голос звучал ровно. — Но знайте, что для меня это была бы приятная честь. Однако мой человек прав: у нас много дел. Мы должны идти. Россия замер. На его сжатых кулаках вздулись вены. Глаза потемнели. Советский... его брат. Сломан. У него был огонь в глазах, но стоило появиться этому старику и он снова стал машиной. Да как они смеют!? Ещё и эти слова: поводок! Но Россия не мог вмешаться. Ему нельзя трогать людей, особенно иностранных. Нельзя противостоять тому, чтобы СР увели, он же сам сказал, что ему надо идти. Неискренне, но сказал. —Ну что же, мы пойдём. — Йориков развернул Советского Рейха, направляя его к выходу. —Остин, отвезите вашего сына в аэропорт. Я же отвезу наш проект в его номер. Нам есть что обсудить, да? —Да. — Голос СР был сухим, безжизненным. Он не обернулся. Он не Рейс. Больше нет. Клаус смотрел вслед другу. Рванулся было вперёд, открыл рот, чтобы окликнуть... Остин выставил руку. Жест, не терпящий возражений: не смей. Клаус замер. Бессильно смотрел, как его друга уводят. Как та фигура в свитере и джинсах, которая совсем недавно улыбалась ему в ответ на глупые шутки, превращается в точку в конце коридора. Он перевёл взгляд на Россию. В глазах мольба. Помоги. Ты же можешь. Останови их. Но Россия тоже был беспомощен. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел вслед брату, которого только что обрёл и снова потерял. —До свидания — тихо сказал он и зашёл в зал. —До свидания, сэр — так же тихо ответил Остин. В коридоре повисло молчание. Тяжёлое, давящее, безысходное. Клаус посмотрел на отца. Тот выглядел усталым, разбитым, постаревшим на десять лет. Потёр глаза, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него гримасу бессилия. А затем пошёл по коридору прямо. Клаус понимал, ему некуда идти. Возвращаться в пустой номер? В аэропорт? К отцу, который только что позволил увести его друга? Нет. Он не собирался в аэропорт. Он пошёл следом за отцом, но мысли его были далеко. В голове крутился один вопрос: как? Как спасти того, кто сам не хочет спасаться? Ответа не было. Но Клаус знал одно: он не сдастся. Даже если Рейс снова надел маску. Даже если он называет себя только Советским Рейхом. Даже если весь мир против. Он помнил, как загорались глаза друга, когда он слышал своё имя, настоящее имя. И он сделает всё, чтобы этот огонь зажёгся снова. . . . Гул вентилятора. Звуки ветра через открытое окно. Шторки слабо развиваются, рисуя на стене причудливые тени. Часы тихо тикают, висят на стене. По комнате гуляет свежий воздух. Уже темно. Поздно. А СШРФ не может уснуть. Он просто смотрит в потолок, лёжа на кровати. А перед глазами всплывает картина событий. Дядя... Он не ожидал увидеть его с другой стороны так быстро. Как он безжалостно пошёл избивать человека. Это не нормально. Но с другой стороны он защищался! Защищал их! Тот мужчина сам виноват, что полез дальше на рожон. Выстрелил. В живого человека выстрелил. А дядя... Что бы я сделал на его месте? СШРФ потёр глаза и тихо прошептал: —Финэст, ты спишь? —Если бы. — Голос Финэста прозвучал раздражённо, но не зло. — От твоих телодвижений на кровати хрен уснёшь. —Прости... —Эх... — Финэст всё-таки привстал, тяжело выдохнув. — Что хотел спросить? Саша посмотрел на друга. Они делили комнату вместе. Девочки тоже. Лишь Китония удостоен отдельной комнаты, но это понятно, он мог не спать ночами и сидеть в своих гаджетах по разным причинам. И чтобы не мешать ребятам, устроился отдельно. —Я... Не знаю, что думать после случившегося сегодня, — признался СШРФ. —А что тут думать? — Финэст цыкнул и отвернулся к стене. — Советский Рейх псих. Собственно, как и его родители. Что и следовало ожидать от этой штуки. —Не смей так говорить! — СШРФ резко сел на кровати, сжав кулаки. Голос его звенел от едва сдерживаемого гнева. — Ты не лучше людей, раз смеешь вякать что-то подобное! Наш дядя не псих! Мы же не как наши родители! Просто... Он хотел нас защитить! Финэст тоже сел. В темноте его светлые волосы казались почти белыми, а глаза горели странным огнём. —Слушай — заговорил он, стараясь сохранять спокойствие, но голос то и дело срывался, — он бы просто вырубил этого чела и мы спокойно ушли. Просто вырубил! Как тех, первых! Но нет! Он накинулся на него с кулаками и бил, бил, бил! Ты видел его лицо? Там не было ничего человеческого! Только пустота и ярость! Это не нормально, Саша. Совсем не нормально! —А что нормально? — СШРФ вскочил с кровати, заметался по комнате. — Нормально, что в нас стреляют? Нормально, что мы должны притворяться кем-то другим, скрываться, бояться? Нормально, что наши родители вечно заняты и им плевать на нас? —Я не про это! —А про что ты?! Про то, что кто-то посмел защищать нас? Да, он перегнул! Да, это страшно! Но он не маньяк, он просто... — Саша замялся, подбирая слова. — Он просто не умеет по-другому. Его так научили. Всю жизнь учили быть машиной, а потом удивляются, что он срывается! Финэст встал напротив друга. Они смотрели друг на друга в темноте два силуэта, два разных взгляда на одну ситуацию. —А ты откуда знаешь, как его учили? — тихо спросил Финэст. — Ты его первый раз в жизни увидел. —Я видел его глаза — ответил СШРФ. — В зале, когда он только зашёл. Там было пусто. А потом, когда он на меня посмотрел... Там что-то мелькнуло. А сегодня, когда он нас защищал... Я видел, как он боролся с собой. Как сдерживался. А потом просто не смог. —И что? Это оправдывает то, что он чуть не убил человека? —Это объясняет. — СШРФ сел обратно на кровать, обхватив голову руками. — Я не знаю, Фин. Я правда не знаю. Но одно я знаю точно: он не чудовище. Чудовища так не смотрят. В комнате повисла тишина. Только ветер шумел за окном да часы тикали, отсчитывая секунды. —Ладно, — наконец сказал Финэст. — Допустим, ты прав. И что дальше? —Не знаю. — СШРФ поднял голову. — Просто... не знаю. Они замолчали. Каждый думал о своём. * * * В тот момент, когда в происходящее вмешались люди, СШРФ не знал, чего конкретно ожидать. Всё случилось слишком быстро. Люди в костюмах, те самые, что стояли за спиной Остина,и окружили их плотным кольцом. Кто-то схватил Клауса, кто-то повёл Советского Рейха, а кто-то направился к ним. Саша почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в пятки. Сейчас их заберут. Увезут. Сделают что-то страшное. Сотрут память. Или хуже. Надо вырваться, надо дать отпор. Но как это сделать, не раскрыв себя? Мыслить об этом было глупо - но адреналил бил в голову. Но тут вперёд вышел Китония. Спокойный. Уверенный. Собранный. Он встал перед детьми, заслоняя их собой, и посмотрел прямо на приближающегося мужчину в строгом костюме. В его глазах не было страха, только холодный, расчётливый ум, просчитывающий варианты. —Мы дети стран — произнёс он ровно, без тени дрожи. — Не стоит придумывать планы по "стиранию" нам памяти. Мы уже уходим отсюда. — стирать память им никто не будет. Это образно говоря. Просто сделали что-либо другое... Мужчина замер. Переглянулся с коллегами. Что-то в его взгляде дрогнуло, то ли узнавание, то ли понимание, что связываться с детьми официальных (пусть и неофициальных пока) стран, себе дороже. —Валите — коротко бросил он. — И чтобы языки за зубами держали. Поняли? Китония кивнул, развернулся и, подхватив всё ещё дрожащую Гершу под руку, повёл всех прочь. Они шли быстро, почти бежали, не оглядываясь. Только когда тёмные фигуры людей в костюмах остались далеко позади, а вокруг снова появились обычные прохожие, обычные машины, обычные витрины магазинов, они остановились перевести дух. —Твою мать — выдохнул Финэст, опираясь руками о колени. — Твою ж мать, Китония! Ты как вообще решился на такое? —Рациональный расчёт — пожал плечами тот, но в голосе слышалась лёгкая дрожь. — Они не рискнут связываться с нами. Слишком много последствий. Особенно после того, что уже случилось. —А если бы рискнули? — Уканра нахмурилась, смотря на друга. —Не рискнули. — Китония поправил очки. — Статистика. —Статистика — фыркнул Финэст. — Ну ты даёшь. Герша молчала. Она просто смотрела перед собой пустыми глазами и вздрагивала от каждого резкого звука. Уканра прижала её к себе, поглаживая по голове. —Всё хорошо. Всё позади. Мы дома будем скоро. —А что будет с ними? — тихо спросила Герша. — С дядей? С тем парнем, Клаусом? Никто не ответил. Потому что никто не знал. Они поймали такси. Водитель, пожилой мужчина с усами, покосился на странную компанию, но ничего не сказал. Просто кивнул и повёз по адресу, который назвал Китония. Всю дорогу молчали. Каждый думал о своём. Интернат встретил их тишиной и тёплым светом в холле. Навстречу вышел один из смотрителей, седой мужчина по имени Томас, который работал здесь почти с самого открытия. Он внимательно оглядел ребят, задержал взгляд на бледной Герше, на взлохмаченном Финэсте, на напряжённом СШРФ. —Поздно гуляете — заметил он, но в голосе не было осуждения. Скорее беспокойство. —Задержались — коротко ответил Китония. — Уже идём спать. Томас кивнул, пропуская их. И только когда они поднялись на второй этаж, Уканра выдохнула: —Думала, он начнёт расспрашивать. —Он умный — отозвался Китония. — Понимает, что если мы не рассказываем сами — значит, не надо лезть. Они разошлись по комнатам. Девочки в свою, мальчики в свою. В комнате мальчиков было тихо. Финэст рухнул на кровать, даже не раздеваясь. СШРФ сел на свою, глядя в стену. —Саш — позвал Финэст, — выруби свет. —Ага. - Свет погас. Темнота обняла комнату, но сон не шёл. Ведь в этот момент, пока мальчишки уже обустроились, девочки ещё готовились ко сну. Герша умывалась в душе, пока Уканра сидела на кровати, распускала свои косы и думала, помыться сейчас или утром. Ну вроде по исследованиям, и внутренним экспериментам, было выявлено, что вечером мыться полезнее. Её телефон зазвонил резко, девчушка сразу посмотрела на экран. Там красовалась иконка Канады, что обнимал оленя. Папа! Уканра схватила телефон так быстро, что едва не выронила. Прижала трубку к уху, отошла в угол комнаты. —Пап? — голос Уканры дрогнул. —Привет, солнышко. — Голос Канады звучал устало, но тепло. — Прости, что не отвечал весь день. Тут такое творилось... Сам знаешь. Как вы? Как погуляли? Уканра замялась. —Нормально — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Гуляли, развлекались. Потом домой вернулись. —Точно нормально? — Канада будто почувствовал что-то. — Ты какая-то... не такая. —Устала просто, пап. День длинный был. — Пауза. —Ладно — наконец сказал Канада. — Если что, звони. Я теперь ещё пару дней тут буду, но постараюсь вырваться. Обещаю. —Хорошо, пап. Люблю тебя. —И я тебя, солнышко. Спокойной ночи. —Спокойной. — Она положила трубку и долго смотрела на потухший экран. —Не рассказала? — тихо спросила Герша, выйдя из душа, словно она уже давно закончила и лишь подслушивала всё это время. —А что рассказывать? — Уканра пожала плечами. — Он всё равно узнает от них. От тех людей в костюмах. Пусть так. Меньше вопросов. Герша кивнула, понимая. А после легла на свою кровать, тоже погружаясь в размышления, давая подруге пойти в душ следом. * * * СШРФ потёр глаза. Финэст уже готовится снова ко сну, но тут дверь скрипнула и на пороге встала Уканра. В ночнушке и с полотенцем на голове. —Ты на типичную мамку из ТикТок сериалов смахиваешь — усмехнулся Финэст. —Ой, пошёл ты. — она закатила глаза и прошла вперёд. — Я слышала, что вы тут ругались. Что случилось? —Да так, ничего. — СШРФ покачал головой, зарываясь рукой в свои волосы. Атмосфера была довольно гнетущей, девчушка склонила голову на бок, выдыхая. —Ну и атмосферка тут у вас, — прокомментировала Уканра, садясь на край кровати Саши. — Прямо похоронное бюро, а не подготовка ко сну. —А чему радоваться та? — буркнул Финэст. —Тому, что мы живы и целы? — предложила Уканра. — Тому, что нас не замели какие-то люди в костюмах? Тому, что вообще выбрались? —Она права — тихо сказала Герша. Так же появляясь в дверном проёме. Проходя в комнату и складывая руки на груди. — Могло быть хуже. Нам повезло. —Повезло — фыркнул Финэст. — Называется повезло, когда на нас нападают, в нас стреляют, а потом какой-то псих избивает человека до полусмерти. Да, везунчики мы. —Фин! — Уканра стукнула ладонью по кровати. — Хватит! —А что хватит? Я просто говорю, как есть! —Ты говоришь гадости! — вмешался СШРФ, который до этого молчал. — Ты ничего не знаешь о нём, но уже повесил ярлык! —А ты, значит, спрашиваю ещё раз, знаешь? — Финэст повернулся к нему. — Ты с ним всю жизнь прожил?! — между этими двумя прямо злобная искра. Уканра, уже снимала тапочек с ноги,чтобы влепить им по лицу Финэста, а Герша поспешила её остановить. —Хватит! — голос Китонии прозвучал негромко, но в нём было столько стали, что все разом замолчали. Он всегда тихий. Всегда сидит подальше от этих ссор. Ну невозможно программировать, пока за стенкой оры! Он посмотрел на друзей поверх очков. — Ваш спор не имеет смысла. Никто из нас не знает всей правды. Никто не может судить, правильно или неправильно поступил Советский Рейх. Мы видели только часть. Мы не знаем, что было до этого. Не знаем, что его сломало. Не знаем, что он чувствовал. —Китония... — начал Финэст, чтобы его тоже в эту ссору внести. —Дай закончить. — Китония поднял руку. — Я проанализировал ситуацию. С точки зрения логики, его действия были нерациональны. Он рисковал собой, нами, всем. Но с точки зрения эмоций... — он помолчал, — с точки зрения эмоций, он поступил так, как поступил бы любой, кто устал быть жертвой. Устал быть объектом. Устал терпеть. —И что? — Финэст скрестил руки на груди. —А то, что мы не имеем права его осуждать. Пока не узнаем всей истории. Наступила тишина. —Я просто... — Финэст вздохнул. — Я просто боюсь. Ладно? —Чего? — спросила Герша. —Всего. — Финэст обвёл руками комнату. — Этого мира. Людей. Стран. Родителей. И этого... Советского Рейха тоже. Потому что он напоминание. Напоминание о том, что мы все можем стать такими. Если нас сломают. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие. —Мы не сломаемся — твёрдо сказал СШРФ. — Потому что мы есть друг у друга. Уканра кивнула. Герша улыбнулась, слабо, но искренне. —Ладно — буркнул Фин. — Может, ты и прав. Но я всё равно буду за ним присматривать. —Присматривай — согласился Китония. — Только без предубеждений. —Договорились. —А теперь пожалуйста, давайте лягем спать. Мне ещё надо работу закончить — азиат махнул рукой и ушёл. Девочки пожелали парням спокойной ночи и тоже ушли в свою комнату. Финэст не стал снова начинать беседу с СШРФ и развернулся на другой бок, укладываясь поудобнее. На Сашу всё таки... Он ещё чутка обижается. Ночь по новому опустилась на интернат. Тихая, тёплая, почти на этот раз спокойная. СШРФ лежал на кровати и смотрел в потолок. Финэст, кажется, наконец уснул, дыхание его стало ровным, глубоким. А Саша всё думал. О дяде. О его глазах. О том, как он смотрел на него в зале. Как улыбнулся, едва заметно, но улыбнулся. Как защищал их сегодня, рискуя собой. Как потом сорвался. Он снова вспомнил слова Китонии: «Мы не имеем права судить, пока не узнаем всей истории». И решил: он узнает. Обязательно узнает. Потому что этот человек, его дядя. Потому что в его глазах, за всей этой пустотой и льдом, Саша видел что-то родное. Что-то, что откликалось в нём самом. Звёзды за окном мерцали, разгоняя темноту. И глядя на них, СШРФ вдруг вспомнил, как Советский Рейх смотрел на небо в переулке. Как на секунду его лицо стало другим, почти живым, почти настоящим. —"Я найду способ, дядя. Я не оставлю тебя." Мысль пришла неожиданно и ушла, растворившись в дрёме. Веки отяжелели, дыхание выровнялось. СШРФ уснул. И впервые за долгое время ему приснился хороший сон. О том, как они все вместе, он, дядя, друзья, родители, сидят за большим столом, смеются, едят что-то вкусное. И дядя улыбается. По-настоящему. Широко. Светло. Как будто нет никакого прошлого. Как будто нет никакой боли. Только семья. Только дом. Только будущее. . . . Пока ночь казалась спокойной и по-особенному приятной для кого-то, для Советского Рейха она была порцией порки и пытки одновременно. Он лежал на холодном полу номера, впиваясь пальцами в ворс ковра, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом мире, который рушился прямо сейчас. Глотал воздух, мокрый от пота, нестабильный, обжигающий лёгкие. Каждый вдох давался с таким трудом, будто лёгкие заполнялись не кислородом, а битым стеклом. По телу шли трещины. Сначала тонкие, едва заметные, как паутинка на фарфоре. Потом глубже, шире, страшнее. Они появлялись на руках, на шее, на лице, рассекали кожу, обнажая не плоть и кровь, а что-то другое. Что-то, что мерцало тусклым светом изнутри. Физическая оболочка ломалась от напора на его душу. И лёжа на полу, скорчившись в попытке защититься от невыносимой боли, напротив него сидел старик. Йориков. Он вертел в руках живую душу страны, и это зрелище было самым чудовищным, что только можно представить. Душа парила в воздухе над его ладонью, тусклая, серая, сломленная. Она больше не сияла тем призрачным светом, который когда-то горел в груди Советского Рейха. Теперь это был просто сгусток энергии, медленно угасающий, как догорающий уголёк. От неё отлетали маленькие частички, золотистая пыль, которая тут же растворялась в воздухе, исчезая навсегда. Йориков устало вздохнул, словно вся эта процедура была для него просто скучной рутиной, и снова сжал душу в кулак. Боль пронзила Советского Рейха с такой силой, что мир перед глазами почернел. Он вскрикнул, не сдержался, не смог, не вытерпел. Крик вырвался из самой глубины, из того места, где ещё минуту назад теплилась надежда, что это когда-нибудь закончится. —П-прошу вас, прекратите! — голос сорвался на хрип, но он всё равно крикнул. Он держался достаточно долго. Дольше, чем в прошлый раз. Дольше, чем мог предположить даже сам Йориков. Но эта боль была нестерпима. Она разъедала изнутри, выворачивала наизнанку, заставляла желать только одного, чтобы это прекратилось. Любой ценой. —Недостаточно. Хватка усилилась. Душа в руке старика опасно затрещала и издала звук, похожий на треск старого телевизора, когда ломается кинескоп. Пронзительный, неестественный, режущий слух. И физическая оболочка Советского Рейха лопнула. Лишь на мгновение. Но это мгновение растянулось в вечность. Он увидел себя со стороны, тело, распадающееся на куски, как разбитое зеркало. Трещины прошли по всему телу, и сквозь них хлынул свет, не золотистый, а серый, больной, умирающий. А потом всё схлопнулось обратно. Это было, как выключение света в замедленной съёмке. Погас. И снова включился. Но когда свет вернулся, он стал другим. Йориков прищурился, оглядывая душу в своей руке. Та стала ещё более тусклой, чем до этого. Её свет перестал быть таким ярким, теперь это было лишь слабое, болезненное мерцание. И главное, она стала стабильной. Неподвижной. Послушной. Как и должна была быть с самого начала. —А вот так намного лучше. Старик ухмыльнулся, довольно хмыкнул и подошёл к Советскому Рейху. Тот всё ещё лежал на полу, тяжело дыша, но уже не корчась от боли. Йориков присел на корточки, грубо схватил его за подбородок и поднял лицо к свету, рассматривая, как товар. Глаза Советского Рейха были пусты. Абсолютно. В них ничего не осталось. Ни боли, ни страха, ни ненависти. Даже той ледяной пустоты, которая была раньше, и той не было. Теперь это была пустота выжженной земли. Пустота после того, как огонь уничтожил всё живое и угас сам, не оставив даже пепла. Лицо застыло в каменном нейтралитете. Ни одной эмоции. Ни одной мысли. Идеальная маска, за которой больше не было ничего. Трещины пропали. Кожа снова стала гладкой, чистой, безупречной. —Наконец я могу воспитывать тебя по-новому! — Йориков отпустил его лицо и выпрямился, отряхивая руки, будто испачкался. — А то в прошлые разы я сдерживался, чтобы не лопнуть твою душу. Было бы неприятно, если бы я убил тебя как проект. Да? Советский Рейх молчал. Он ничего не чувствовал. Вообще ничего. Его душа была в руках человека. Буквально. И он не вправе ей распоряжаться, как бы сам этого ни хотел. А хотел ли? Он уже не помнил. Желания, мечты, надежды, всё это осталось там, за гранью этой бесконечной боли. Может быть, оно вообще никогда не существовало. Может, ему просто казалось. —Как жаль, что каждый раз приходится тебя ломать и склеивать заново, лишь бы ты дальше оставался идеальным и послушным. — Йориков похлопал его по щеке, ласково, почти по-отечески, и от этого жеста становилось ещё страшнее. — Встань. Советский Рейх встал. Ровно. Без единой запинки. Голова прямо, плечи расправлены, руки по швам. Стойка, подобающая идеальной стране. Идеальному солдату. Идеальному проекту. Йориков отошёл на шаг, оглядел его со всех сторон, как скульптор, любующийся своей работой. —Вот умничка! — голос старика сочился довольством. — До чего же я люблю, когда ты такой идеальный. Послушный. И без единого изъяна! Он рассмеялся, сухим, скрипучим смехом, от которого по коже побежали бы мурашки, если бы Советский Рейх ещё мог их чувствовать. —Совсем скоро искусственный материк будет нашим! — Йориков прошёл к столу, бережно, почти нежно, помещая душу СР в специальный отсек чемодана. Тусклый свет на секунду осветил его старческое лицо, и в этом свете он выглядел не человеком, а демоном, явившимся из самых тёмных легенд. — Нужно поспешить и ухватить как можно больше территорий. Как жаль, что нельзя заполучить его полностью! — Он мечтательно закатил глаза. — Ах, до чего будет приятен вкус этой сладкой победы! Столько в тебя вложили, это не должно пропасть даром. Понимаешь? —Да. — Голос прозвучал сухо, чётко, как щелчок выключателя. В груди было пусто и сухо. Ничего. —Да-да! Ты такой молодец! — Йориков захлопал в ладоши, и этот звук в тишине комнаты прозвучал как выстрелы. — Ах, как хорошо, как славно! Он направился к выходу, на ходу поправляя манжеты. —Завтра утром я ещё зайду. А пока веди себя так же достойно и идеально. Ложись отдыхай. —Как скажете. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал приговором. Советский Рейх стоял посреди комнаты, глядя в одну точку на стене. Стоял долго. Может, минуту. Может, час. Время снова перестало существовать. Потом он повернулся и механически, словно заводная кукла, прошёл к кровати. Снял с себя одежду, аккуратно сложил, как учили. Лёг на чистые простыни, вытянувшись по струнке. Так было всегда. Всю жизнь. Стоило Советскому Рейху потерять свою идеальность, расширить рамки, сбиться с курса, тут же появлялся Йориков. И ломал. Каждый раз ломал и снова чинил, но уже так, чтобы всё снова было идеальным. А до Йорикова был президент Штатов и приближённые к нему генералы. Но по сравнению с нынешним стариком те были ещё цветочками. Они хотя бы не трогали душу напрямую. Не вынимали её, не сжимали в кулаке, не смотрели, как она гаснет. Именно поэтому каждый раз, когда старик отступал и уходил в другие дела, Советский Рейх мог дышать полной грудью. Снова потихоньку раздвигать свои рамки. Строить малую личность. И пускай люди вокруг эти рамки сужали ему, но из них можно было хотя бы выбраться! Можно было. Раньше. Сейчас он лежал на кровати и не чувствовал ничего. Даже желания когда-нибудь снова попытаться выбраться. Темнота. Тишина. Пустота внутри. Надо спать. Он закрыл глаза, но сон не шёл. Тело требовало отдыха, но сознание... Сознания больше не было. Была только пустота, заполняющая каждую клетку. Экран на мониторе ноутбука мигнул. Советский Рейх прищурился. Мешает. Он встал плавно, бесшумно и подошёл к столу, чтобы выключить надоедливый прибор. Палец уже коснулся кнопки, когда взгляд зацепился за уведомление на почте. Спам? Он кликнул по письму, просто механическое действие, не имеющее смысла. И замер. «Привет, Рейс. Надеюсь, ты в порядке! Я короче ещё в Нью-Йорке, попробую выскользнуть и вытащить тебя. И удали это письмо после прочтения, а то боюсь, твой ноутбук могут проверить теперь. Короче, буду на связи. Ещё напишу тебе!» Сообщение от Клауса. Советский Рейх смотрел на экран. Буквы складывались в слова, слова в предложения. Они имели какой-то смысл. Кто-то написал ему. Кто-то ждал ответа. Кто-то называл его именем, которого больше не существовало. Он нахмурился. Не потому, что узнал Клауса. Не потому, что вспомнил что-то тёплое. А потому что этот текст был неправильным. Лишним. Мешающим. Он удалил письмо. Не потому, что его попросил сам Клаус. А потому что так надо. Так правильно. Так идеально. Этот парень, Клаус, мешает ему быть идеальным. Отвлекает. Сбивает с курса. Заставляет чувствовать то, чего быть не должно. Советский Рейх любит быть идеальным. Любит, когда его хвалят. Ему нравится быть в загнанных рамках. Они такие удобные, такие привычные. Зачем стараться и противиться, когда люди всё делают за него? Зачем бороться, когда можно просто плыть по течению и получать одобрение? А этот Клаус... Он специально мешает. Всё портит. Всё время пытается заставить его чувствовать то, чего быть не должно. Нет. Так нельзя. Сообщение исчезло. Ноутбук выключился, издав тихий звук завершения работы. Советский Рейх спокойно вернулся к кровати, лёг, укрылся одеялом. Идеально ровно. Идеально прямо. Он не позволил золотистой пыли одурачить его в этот раз. Никаких эмоций. Никаких чувств. Никаких воспоминаний о том, как кто-то называл его другим именем. Только пустота. Только смирение. Только смерть всего того, что могло бы стать живым. Он закрыл глаза, и сон пришёл сразу, правильный, пустой, без сновидений. Потому что видеть сны могут только те, у кого есть душа. А у него больше не было ничего. Только идеальная оболочка, в которой когда-то жил кто-то по имени Рейс. Ведь это имя, унесли в закрытом чемоданчике.