Дитя Прошлого

— Я вернулся. СШРФ замер на пороге гостиной, удивлённо уставившись на друзей. Они устроились за столом с таким сосредоточенным видом, будто решали судьбу мира. Китония сидел за картонной ширмой, перелистывая потрёпанную книгу правил, ту самую, которую они возили с собой уже несколько лет. Финэст и Уканра явно находились в разгаре небольшой ссоры, размахивая руками и кубиками, а Герша, как обычно, пыталась их примирить. — Вы… играете в Dungeons and Dragons? — О! Саша! — Герша первой заметила его и просияла. — Ты быстро. Как погулял? — Нормально. — он пожал плечами, снимая кроссовки. — Жарковато, вот и вернулся. Он не был уверен, стоит ли сейчас поднимать разговор о Советском Рейхе. Друзья расслабились, и вроде бы продолжали жить своей жизнью, а он что? Должен теперь вечно бегать за дядей? Тащить на себе груз, который никто не просил его нести? СШРФ вздохнул и заставил себя улыбнуться. — Саша! — Уканра оторвалась от спора и помахала ему рукой. — Не хочешь к нам присоединиться? Она легонько стукнула Финэста по голове, отчего тот айкнул и для приличия сжался, хотя было видно, ему совсем не больно. — Не знаю, вы наверное уже далеко продвинулись… — СШРФ подошёл и присел на свободный стул, поправляя растрёпанные волосы. — Да не, не так далеко. — Уканра отмахнулась. — Плюс, на то это и «Подземелья и драконы», что в сюжете может случиться что угодно. Даже неожиданное появление нового героя. Она протянула ему кубик, карандаш и чистый лист бумаги. СШРФ кивнул, принимая снаряжение, и глянул на Китонию. Тот лишь поднял взгляд от книги, вопросительно изогнув бровь, и Саша понял, его ждали. Все ждали. Друзья. — Мой герой странствующий бард, — сказал он, быстро набрасывая на листе несколько слов, скорее для себя, чем для остальных. Референс, как он это называл. — Хочет разнести свою музыку по всему миру и исполнить желание покойного короля. — Звучит пафосно — хмыкнул Финэст. — А ты сам? — парировал СШРФ. — Твой маг выглядит как чувак, который забыл дома свои мозги. — Моя магия говорит за меня! — Финэст театрально положил руку на сердце. — Твоя магия два раза подряд подвела группу в прошлой сессии — сухо заметил Китония, не отрываясь от книги. Девочки захихикали, и напряжение, которое СШРФ чувствовал внутри себя, тугое, как резинка, немного ослабло. Наверное, так и должно быть. Игра. Друзья. Момент, когда можно забыть о том, что происходит за пределами этой комнаты. — На каком мы моменте? — спросил он, перекручивая кубик в пальцах. — Главные герои пробираются сквозь ядовитые заросли плюща — Китония перевернул страницу, сверяясь с заметками. — Как вдруг перед ними возникает новый герой. Он глянул на СШРФ, и все остальные тоже. Саша задумался на секунду, а потом усмехнулся. — Бард появился довольно неожиданно. Он упал с верхних кустов — весь искусанный, растрёпанный, но с блеском в глазах и желанием сочинить про это песню. Он рад новым знакомым. — Твой бард будет неделю чесаться от укусов плюща — хихикнула Герша. — Ничего, я его излечу! — Финэст схватил кубик, встряхнул его в ладони. — Кастую магию исцеления. Он кинул шестигранник. Тот перевернулся в воздухе, стукнулся о стол и замер. Двойка. Маленькая, жирная двойка, которую все увидели одновременно. — Вместо того чтобы помочь бедному барду, — провозгласил Китония с каменным лицом, — снежный маг лишь наложил на героя магию мороза. Теперь бард вынужден мёрзнуть следующие несколько раундов. — Финэст, блин! — СШРФ фыркнул, но в голосе сквозило возмущение. — А что я? Это маг! — Финэст поднял руки в притворной невинности. — Я хотел как лучше! — Ты специально кидаешь двойки? — Уканра прищурилась. — Детектор лжёт! — Финэст прижал руку к груди. — Я чист перед законом и богами. — Перед богами? Ты их оскорбил своим прошлым броском, — усмехнулась Герша. — А кто тогда исцелит барда? — Уканра перевела взгляд на неё. — Я могу попробовать… — Герша взяла свой кубик, покрутила его в маленьких ладошках и кинула. Пятёрка. — Целительница подбежала к замёрзшему барду, — Китония кивнул, — и накинула на него шерстяное одеяло. Магия одеяла — древняя и неизвестная науке. Она согревает лучше любого заклинания. — Шерстяное одеяло? — Финэст поднял бровь. — Серьёзно? — В этой вселенной шерсть обладает особыми свойствами, — невозмутимо ответил Китония. — Ты просто не дорос до этого знания. — Он тебя закопал, — прошептал СШРФ. — Я слышал. — Я знаю. Все рассмеялись. Даже Китония позволил себе лёгкую улыбку, ту самую, краешком губ, которая появлялась редко, но всегда означала, что ему хорошо. Игра потекла дальше. Они пробирались через ядовитые заросли, встретили торговца, который пытался продать им «настоящий меч короля Артура» (оказалось, что это была обычная кочерга), сразились с гигантским пауком и нашли карту сокровищ. Финэст снова облажался с заклинанием и заморозил собственную обувь. Уканра убила паука с одного удара, и теперь ходила с гордым видом. Герша нашла тайную комнату, полную лечебных зелий, и чувствовала себя героиней. А СШРФ сочинил песню о том, как мёрз, пока его не согрело одеяло, и теперь все требовали продолжения. — Ты серьёзно? — спросил Финэст, когда бард начал второй куплет. — Прямо сейчас? — Вдохновение не ждёт, — парировал СШРФ. — Вдохновение? — Уканра закатила глаза. — Ты просто тянешь время, чтобы не идти дальше. — Это называется творческий подход. — Это называется «я боюсь следующего монстра», — хмыкнул Китония. Саша показал ему язык. Китония ответил лёгким кивком, словно подтверждая — да, я ждал этого. Вот так, под шутки, споры и грохот кубиков, они провели несколько часов. И СШРФ поймал себя на мысли, что впервые за долгое время он не думает о том, что происходит снаружи. О родителях, которые вечно заняты. О мире, который трещит по швам. О Советском Рейхе, который, возможно, сейчас сидит где-то в сером здании и ставит подписи на документах, которые никто никогда не прочитает. Здесь, за этим столом, с этими людьми, он был просто Сашей. Ребёнком, который играет в игру. И это было хорошо. Билеты были куплены не зря, поэтому ближе к вечеру ребята поставили игру на паузу, не сворачивая, потому что Финэст поклялся, что завтра он отыграется и побежали собираться. СШРФ остался в гостиной на минуту, прибирая кубики в мешочек, и вдруг осознал: сегодня ему так и не удастся поговорить с друзьями о Советском Рейхе. И возможно, не удастся и завтра. И послезавтра. Потому что каждый раз будет что-то мешать. Потому что он не хочет портить им настроение. Потому что… кажется, он единственный, кто так зациклен на дяде. Финэст был недоволен и не желал обсуждать эту тему. Уканре было всё равно, и она не скрывала этого. Герша лишь волновалась за отца — её собственные страхи перекрывали чужие. А Китония… Китония всегда был готов помочь, но в его взгляде иногда проскальзывала усталость, которую Саша научился распознавать. Тихая, непроявленная, но такая же тяжёлая, как у самого СШРФ. — Саш, ты точно в норме? Финэст вышел из комнаты, натягивая кожаную куртку. Он посмотрел на друга с тем выражением, которое Саша ненавидел, смесь беспокойства и лёгкого раздражения. — Это снова связано с Советским Рейхом? Мне казалось, мы уже всё обсудили. — Да, да… — СШРФ натянул улыбку, которая, как он надеялся, выглядела искренней. — Поэтому это не из-за него. Я просто задумался над игрой. — Что, тебя настолько сильно поразил мой гениальный ход конём? — Финэст склонился к нему, ухмыляясь. — Ты буквально двинул конём — Саша усмехнулся. — На одну клетку. Вперёд. — Это была тактика отвлечения! — Ты забыл, что у тебя есть другие фигуры. — Я играю сердцем, а не головой! — Это заметно. Они оба рассмеялись, и Финэст хлопнул его по плечу. В этом жесте было что-то родное, братское, то, что СШРФ не получал от настоящих родственников, но находил в друзьях. — Вы собрались? В дверном проёме возник Китония, сложивший руки на груди. Он был уже полностью готов, простые чёрные брюки, тёмно-синяя рубашка с длинным рукавом, которую он закатал до локтя. Ничего лишнего. Как всегда. — Ага — Финэст подтянулся, одёргивая куртку. — А как там девчонки? — Скоро выйдут, — Китония кивнул в сторону коридора, где слышались приглушённые голоса и шорох одежды. — Обувайтесь пока. Парни вышли в коридор и принялись возиться с обувью. Пока ждали, болтали о всякой ерунде — о том, кто кого обыграл в прошлой партии в Cards Against Humanity, о том, что Герша в последнее время стала слишком тихой, о том, что Финэсту нужно научиться проигрывать с достоинством. — Я умею проигрывать! — возразил Финэст. — Ты в прошлый раз перевернул стол — сухо заметил Китония. — Это был единственный достойный ответ на несправедливость! — Это было смешно — признал СШРФ. — Видишь? — Финэст ткнул в него пальцем. — Хоть кто-то меня понимает. — Я сказал «смешно», а не «правильно». — Это одно и то же. Китония вздохнул, тяжело, по-взрослому, как делал всегда, когда спорить было бесполезно. — Ну что, парни, не заскучали? — Уканра выглянула из-за угла, а потом выскочила в коридор полностью. Она покружилась на месте, демонстрируя новое платье, белоснежное, украшенное вышитыми ромашками по подолу и тонким белым поясом, подчёркивающим талию. Поверх был накинут лёгкий коричневый кардиган, а на ногах, белые босоножки на небольшом каблуке. — Глядите! Наконец этому платью пора уже выйти в люди! — Ооо, вот это я понимаю — Финэст присвистнул и ухмыльнулся. — Что получше платья не нашлось? — Я тебе сейчас врежу — Уканра прищурилась, но в голосе не было злости. Только привычная игривость. — Не слушай его, — СШРФ толкнул Финэста локтем в бок. — Ты замечательно выглядишь. — Солидарен с Сашей — Китония кивнул. Уканра просияла, потом обернулась и вытянула следом за собой Гершу. Та стояла, слегка потупившись, и выглядела так, будто хотела провалиться сквозь землю. На ней был простенький, но милый сарафан пастельно-голубого цвета, а поверх — обычная белая рубашка с коротким рукавом. — Герша, этот сарафан очень тебе к лицу, — спокойно сказал Китония, рассматривая её с лёгкой, едва заметной улыбкой. — Воо, какие красотки! — СШРФ показал большой палец вверх и широко улыбнулся. — Вы кого-то подцепить хотите? — Финэст хмыкнул и снова получил под рёбра от Саши настолько привычно, что даже не вздрогнул. — Пошли уже — сказала Уканра, когда все сборы были закончены. — А то опоздаем. Таким составом и в таком виде ребята отправились на концерт. По дороге предупредили охрану, негласную, но всегда присутствующую где-то рядом, что могут задержаться, и запрыгнули в вечерний автобус. Назад, решили, доберутся на такси. По Нью-Йорку опасно ходить поздно вечером даже группой. Даже в центре. Слишком много людей, слишком много мнений, слишком много тех, кто готов ненавидеть страну, если не могут добраться до её политиков. — Может, нам следовало предупредить родителей? — тихо спросила Герша, идя под локоть с Уканрой. — Да ладно тебе, — Финэст обернулся к ней. — Мы за всё это время кучу раз попадали в неприятности. Та стычка в переулке была одной из них. — Да и не особо-то родители поспешили нас проверить, — негромко, почти себе под нос, пробормотал СШРФ. — У них работа… — Уканра глянула на него. — Я знаю. Он сказал это ровно, без горечи, но внутри что-то кольнуло. Это всегда кололо. Каждый раз, когда он смотрел на Китонию, который мог позвонить своим родителям в любое время и получить ответ. Каждый раз, когда видел, как Герша сжимает телефон в кармане, надеясь на сообщение от отца. Каждый раз, когда осознавал, что его собственный телефон молчит. Не потому, что родители не любят. А потому, что у них «работа». Всегда работа. И эта работа важнее. Он сжал кулаки в карманах джинсов и заставил себя думать о концерте. Здание, в котором проходил концерт, оказалось старым, но ухоженным. Фасад украшала светодиодная вывеска с названием группы, СШРФ не запомнил его, сразу забыл, как только прочитал. Лишь мелькнула мысль: «Какая разница, кто играет? Главное отвлечься». Они показали купленные билеты на входе, парень в униформе провёл их по сканеру, кивнул, и внутрь пустили без лишних вопросов. Как же офигенно походить на взрослых в человеческом облике. Нет, концерт, конечно, 16+, но тут другое имеется в виду. Тут дело в свободе. В возможности смешаться с толпой и быть никем. Не страной, не проектом, не ошибкой. Просто человеком. Внутри пока было не слишком много народу, отчего не было и привычной концертной толкучки. Но музыка уже гремела, громкая, тяжёлая, с басами, от которых вибрировало в груди. Ребята прошли вперёд, нашли свободный столик в углу, подальше от сцены, но достаточно близко, чтобы видеть происходящее. — Что будете пить? — спросил Китония, когда они уселись. — Колу — сказал Финэст. — Сок — Герша. — То же самое — Уканра кивнула на подругу. — А ты? — Китония глянул на СШРФ. — Воду — ответил тот, всё ещё глядя куда-то в сторону сцены. — Просто воду. Китония кивнул и ушёл к бару. Вернулся через несколько минут с подносом, полным напитков, и раздал каждому. — Спасибо — сказал СШРФ, беря свой стакан. — Не за что. Они сидели, пили, слушали. Группа на сцене разогревала публику, и атмосфера постепенно накалялась. Кто-то уже танцевал у сцены. Кто-то сидел за столиками и разговаривал. Ребята тоже обсуждали что-то своё, СШРФ не вслушивался. Он просто сидел и смотрел, как люди веселятся, отключаясь от всего, что происходит в их головах. — Саша, ты чего такой задумчивый? — спросила Герша, сидевшая рядом. — Так, ерунда — он улыбнулся ей самой мягкой улыбкой, на которую был способен. — Всё нормально. — Если захочешь поговорить, я здесь, — тихо сказала она, касаясь его руки. — Спасибо, Герш. Он знал, что она правда здесь. Что она не отойдёт. Что она будет слушать, даже если не поймёт, даже если не сможет помочь. Но у неё были свои страхи. Своя боль. Свой отец, которого она боялась потерять. И нагружать её своими проблемами, когда она сама еле держалась, было бы неправильно. Поэтому он промолчал. Время шло. Концерт набирал обороты. Основная группа вышла на сцену под оглушительные аплодисменты, и воздух в зале стал другим, электрическим, живым, дышащим музыкой. Люди танцевали. Пели. Кричали. СШРФ позволил себе расслабиться, отдаться ритму, забыть. Но в какой-то момент ему захотелось в уборную. Отмазавшись от остальных жестом «я сейчас», он вышел из зала в длинный коридор, где было значительно тише. Он прошёл до конца, свернул за угол и уже почти дошёл до нужной двери, когда услышал голоса. Мужские. Громкие. Наглые. Кто-то курил у окна в торце коридора, их было трое, молодые парни, скорее всего ровесники СШРФ по человеческому облику. Дорогие шмотки. Уверенные позы. Такие же, как сотни других на этом концерте. Но говорили они о том, что заставило СШРФ замереть на месте и прижаться спиной к стене. — …да эти все страны, просто куклы на ниточках, — говорил один, с короткой стрижкой и толстой цепью на шее. — Ты правда думаешь, они что-то решают? Ими управляют. — Ну, не знаю — ответил второй, повыше, с отросшими волосами, которые он постоянно откидывал назад. — Мой отец работал в правительстве, он говорил, что страны реально существуют. Как люди. — Существуют? — усмехнулся третий, самый низкий и коренастый. — Существуют. Как марионетки. Их души, это просто батарейки. Вставили, вынули, вставили обратно. Нет души и нет проблем. Как у нас. — А этот, как его… — первый щёлкнул пальцами. — Советский Рейх. Ты видел новости? — Видел — хмыкнул третий. — Ошибка какая-то. Сын уродов. — Сын кого? — не понял второй. — Третьего Рейха и СССР. Ну, типа союз, который никогда не существовал. Говорят, его создали искусственно. Чтобы манипулировать. — И как, получилось? — А ты посмотри на него. По фоткам, которые каждый день публикуют. Идеальное лицо. — Третий затянулся сигаретой и выпустил дым в открытое окно. — Вот что бывает с ошибками. Их ломают и используют. — А его родители, типа, "наш президент и царь российский" — добавил первый с усмешкой. — Тоже те ещё экспонаты. Наш хоть что-то делает. А их, клоун на канате. — Да они все одинаковые. Им плевать на нас. Им плевать на свои семьи. Они существуют, чтобы мы на них работали, а они получали лавры. — Им нельзя верить — подытожил третий, затушив сигарету о подоконник. — Ни одной стране. Особенно этим… "детям"? Которые носятся с чувством важности, хотя никто их всерьёз не воспринимает. Внутри у СШРФ всё оборвалось. Не сразу, сначала упало куда-то вниз, к ногам, потом поднялось обратно, горячее, колючее, злое. Пальцы сжались в кулаки. В висках застучало. Он почти не думал — просто шагнул вперёд, из тени, в свет, падающий из окна. — А ты уверен, что никто их не воспринимает? Трое обернулись. СШРФ стоял в нескольких метрах от них, и его лицо, вероятно, было бледнее обычного. Но голос звучал твёрдо. Тяжело. Не по-детски. — Ты кто такой? — спросил первый, смерив его взглядом. — Неважно. — СШРФ сделал ещё шаг. — Повтори, что ты сказал про страны. Про Советского Рейха. Про родителей стран. — А ты чего, обиделся за них? — усмехнулся третий, самый коренастый. — Ты вообще кто, фанат? — Я СШРФ! — выпалил он, и в этот момент ему было плевать, что он раскрывает себя. Плевать на последствия. Плевать на правила. — Сын США и России. И я не позволю вам говорить так о моей семье. Или о ком-либо ещё! Проявите уважение!! На секунду повисла тишина. Потом первый рассмеялся, громко, неестественно, будто хотел показать, что не испугался. —Ого, какая птица прилетела! — он развёл руками. — Сынок большого босса. Ты чего, правда думаешь, что нас впечатлит твоя фамилия? — Я думаю... — СШРФ изо всех сил старался, чтобы голос не дрожал, ведь он уже успел пожалеть, что так сознался о своём истинном "я". — Думаю, что вы понятия не имеете, о чём говорите. Что вы смотрите новости и делаете выводы, не зная даже половины правды. — А ты знаешь? — спросил второй, откидывая волосы. — Ты, папенькин сынок, который получил всё на блюдечке? — Я ничего не получал на блюдечке — СШРФ почувствовал, как внутри закипает злость. — Меня воспитывали няньки и города. Я видел родителей раз в полгода. И вы смеете говорить мне, что я получил всё на блюдечке? — Ой, какой бедненький — третий скривился. — Будущая, неофициальная, ошибочная страна с кучей привилегий жалуется на жизнь. У нас нет твоих возможностей. У нас нет бессмертия. У нас нет силы души. Так что не надо нам тут рассказывать, как тебе тяжело. — Если бы я мог, я бы отдал вам всё. — СШРФ повысил голос. — Силу. Душу. Всё, что у меня есть. Чтобы вы поняли, каково это, быть связанным по рукам и ногам людьми, которые считают себя вправе вами управлять. — Ахринеть — первый покачал головой. — Мы должны тебе посочувствовать, да? Богатому мальчику, который живёт в особняке и не знает, куда девать деньги? — Какие деньги? — СШРФ почти кричал. — Какие особняки? Вы слушаете себя? Я будущая страна! Я будущее живое воплощение миллионов людей! — Саша… - неожиданно сзади появилась фигура Китонии. — Я не закончил! — он не услышал, кто позвал его. Голос тонул в звоне в ушах. — Вы говорите про Советского Рейха, называете его ошибкой, сломанным, бездушным рабом. А вы знаете, почему он такой? Потому что люди, которые должны были его защищать, продали его. Потому что его душу забрали, чтобы сделать из него инструмент. Потому что никто не протянул ему руку, когда он был ребёнком! Никто! — СШРФ, — голос стал ближе, но Саша не оборачивался. — А теперь вы стоите здесь, курите, размазываете грязь по тем, кто не может ответить, и считаете себя правыми? Да вы ничем не лучше тех, кто создал эту систему! Вы, её часть! Вы, те самые люди, которые! — Всё, хватит — перебил его третий, теперь уже зло. — Мы ничего тебе не должны. Мы имеем право на своё мнение. — Ваше мнение дерьмо, — выплюнул СШРФ. — Ах так? — первый шагнул к нему. — А ну-ка повтори. — Ребята, давайте успокоимся, — второй попытался было примирить их, но было поздно. — Повторю. Ваше мнение дерьмо. И вы дерьмо. Коренастый усмехнулся и окинул его взглядом, сверху вниз, как смотрят на нашкодившего щенка. — Слышь, «страна», — сказал он, растягивая слова. — Ты сейчас стоишь здесь, пыжишься, кричишь, а по факту, ты никто. Без родителей ты, пустое место. Без людей, которые за тобой стоят, ты — просто громкое имя. Ты думаешь, ты что-то значишь? Через пару десятков лет о тебе забудут. Как о всех этих… «ошибках». И никто не вспомнит, как ты тут размахивал кулаками и доказывал, что ты настоящий. СШРФ открыл рот, чтобы ответить. И не смог. Потому что внутри, в том самом месте, которое он так тщательно оберегал, что-то треснуло. Не громко. Не заметно со стороны. Просто, трещина, тонкая, как паутина, но она пошла откуда-то снизу, от самого дна, и поднялась вверх, раскалывая всё, во что он верил. «Ты никто». «Пустое место». «Забудут». Голоса. Не только этих парней. Другие голоса, из детства, из новостей, из шепотков за спиной. «Ошибка». «Неправильный союз». «Зачем они это сделали?». «Ребёнок, который не должен был родиться». — Заткнитесь — прошептал он. — Что? — первый наклонил голову. — Заткнитесь! — закричал СШРФ, и в голосе его было столько боли, что на секунду даже эти трое замолчали. А после и вовсе словно вошли в траур, их глаза поблекли, а сами они встали в какую-то потерянную позу, словно потеряли волю на мгновение и исполни приказ, что им только что дали. Они заткнулись. Он не знал, что будет делать дальше. Может быть, ударит. Может быть, заплачет. Может быть, просто рухнет на колени и попросит их остановиться. Но он сделал только одно, развернулся и побежал. Прочь. От них. От их слов. От себя, который верил, что может что-то изменить. Он бежал по коридору, не разбирая дороги, отталкивая случайных людей, которые попадались на пути. Кто-то что-то кричал вслед. Кто-то матерился. Кто-то просто смотрел. Ему было плевать. Он вылетел на улицу, и прохладный вечерний воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие, заставил закашляться. СШРФ остановился, согнувшись пополам, упёршись руками в колени, и просто дышал. Тяжело. Неровно. С хрипом. Но легче не становилось. Он стал беситься. СШРФ ходил туда-сюда по узкому пространству между стеной здания и парковкой, не находя себе места. Руки дрожали. Голова гудела. Внутри всё кипело — злость, обида, горечь, страх, унижение. Перемешались в один горячий ком, который давил на грудь и не давал дышать. — Чёрт! — вырвалось у него, хрипло и зло. — Он остановился. Сжал руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. — Mother fucking! Он размахнулся и ударил. По стене. Со всей дури, на которую был способен. Боль пронзила руку мгновенно, острая, яркая, отрезвляющая. СШРФ вскрикнул, прижал кулак к груди и отступил на шаг, шипя сквозь зубы. Кожа на костяшках была содрана, из нескольких мест сочилась кровь, и пальцы неприятно пульсировали в такт сердцу. Он смотрел на свою разбитую руку и чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Сначала его можно было проглотить. Потом, только сдерживать, закусив губу. А потом стало невозможно. Он всхлипнул. Тихо сначала, одними плечами. Потом громче, судорожно, по-детски, безобразно. Слёзы хлынули из глаз, горячие, солёные, неконтролируемые, и он не мог их остановить. СШРФ осел на землю, прижав колени к груди и спрятав лицо. Тело сотрясала дрожь, не от холода, от отчаяния. Он сидел на холодном асфальте, в своём нарядном костюме, с разбитыми костяшками и мокрым от слёз лицом, и чувствовал себя самым жалким существом на свете. Он не плакал так давно. Не позволял себе. Он должен был быть сильным. Он будущая страна. Он будущий пример. Он должен показывать, что дети официальных союзов, не ошибки, не игрушки, не марионетки. Но сейчас он не был страной. Он был Сашей. Ребёнком, который устал. Которого предали те, от кого он ждал защиты. Который не понимал, почему мир такой жестокий и почему он должен в этом мире жить. — Саша… Голос раздался сбоку, тихий, осторожный, но без тени жалости. СШРФ вздрогнул, поднял голову и увидел Китонию. Он стоял в паре метров, прислонившись к стене, и смотрел на друга своим обычным спокойным взглядом. Но в этом взгляде сейчас было что-то ещё — что-то, что СШРФ не мог назвать. Беспокойство? Понимание? — Китония, ты чего? — Саша попытался вытереть слёзы, но очки остались где-то в зале, на столике, и прятаться было не за чем. — Свою любимую песню пропустишь, я… я скоро вернусь… Он хотел встать. Сделать вид, что всё нормально. Улыбнуться. Но ноги не слушались, а улыбка превращалась в очередной всхлип. — Я видел, что произошло. — Китония медленно подошёл и присел рядом, не касаясь, не торопя. — И слышал, что те идиоты тебе сказали. Ты же понимаешь, что они не правы? СШРФ сжал зубы. Внутри снова всколыхнулось что-то горячее. — Да, да… Понимаю, я просто… Он не закончил. Слова застряли где-то в горле, перекрытые новым потоком слёз. Он опустил голову на колени и замер. — Ну так… — Китония зашуршал сумкой. — Что ты «просто»? СШРФ поднял взгляд. Китония достал бинт, небольшой, в индивидуальной упаковке, как раз на такой случай. — Откуда? — спросил Саша, шмыгая носом. — На всякий случай — спокойно ответил друг, разворачивая бинт. — Можно? Саша кивнул, протягивая разбитую руку. Китония взял её осторожно, даже бережно, и начал перебинтовывать — не спеша, аккуратно, профессионально, будто делал это много раз. И, возможно, так и было. Он всегда был готов. Ко всему. — Я уже начинаю им верить… — выдохнул СШРФ, глядя на то, как белая ткань скрывает содранную кожу. — Кому? Тем придуркам? — Им. Всем. — Саша посмотрел на улицу, на фонари, на редких прохожих, которые шли мимо, не замечая двух парней, сидящих на асфальте. — Понимаешь, меня так всё достало. Он замолчал, собираясь с мыслями. А потом его прорвало. — Почему наши родители вообще решились на наше создание? Если они даже не могут уделить нам время! Почему люди такие жестокие? Почему Советского Рейха сделали таким? Почему его душу контролируют? Как он вообще появился на свет, если нам везде твердят, что его родители ненавидели друг друга? Почему такое ощущение, будто всем плевать, что происходит? Почему вообще что-то происходит? И почему мы должны в этом участвовать? Китония не перебивал. Он слушал, продолжая накладывать бинт. Слова вырывались из Саши потоком, неочищенным, горячим, как лава. Он выплёскивал всё, что копилось в нём годами. Всё, о чём он боялся думать, потому что если думать, сломаешься. — Я устал — выдохнул он, когда голос начал срываться. — Я так устал, Китония. — Знаю — тихо сказал друг, закрепляя конец бинта. — Знаю. Он убрал аптечку обратно в сумку и сел рядом, плечом к плечу. Не обнимал, не в его стиле. Но сидел так близко, что Саша чувствовал его тепло. И этого было достаточно. — В те времена, когда нас не было, родители нуждались в покое, — начал Китония негромко. — В небольшом бунте против властей. Наши родители были друг у друга. Они хотели быть ближе. Мы — доказательство того, что они не просто лица людей, а личности. Со своими желаниями и хотелками. — Но мы не просто их живое олицетворение бунта, — продолжил он, глядя куда-то вдаль, на фонари, на ночное небо. — Мы их дети. Они нас любят. Просто, по-прежнему, стоит помнить: современное время жестоко. — Он повернулся к Саше. — У твоего отца, России, сейчас дел невпроворот. Новые санкции, политика. США тоже не отдыхает. Ему надо что-то делать со своим народом, как-то успокаивать других. Он разрывается между долгом и чувствами. — Я знаю — прошептал Саша. — Знаешь. Но знать и принимать, разные вещи. — Китония помолчал, подбирая слова. Он никогда не торопился. Каждое его предложение было выверенным, как ход в шахматах. — Люди всегда были жестоки — сказал он. — Это факт. И тут ничего не поделаешь. Реальность такова. — А Советский Рейх? — спросил Саша, поднимая на него заплаканные глаза. — Почему с ним так? — Я не смогу ответить чётко. — Китония покачал головой. — Но его родители… Возможно, у них было что-то большее? Наши родители продолжают носить маски и стараться не показывать истинное «я» людям. Может, и с этими двумя было то же самое? А на деле у них могли быть крепкие отношения. Мы этого никогда не узнаем. Люди в те времена были жёстче некуда, а ещё эта война. Вот и решили как-то обыграть этот союз. — Но забирать душу… — Это отвратительно. — Китония кивнул. — Я не спорю. Но ты сказал, что душу Советского Рейха контролируют. Как это происходит? И тогда СШРФ рассказал. Всё, что знал. Всё, что услышал от Клауса. О том, как душу извлекают и помещают в контейнер. О том, как её «исправляют», вырезая всё, что мешает. О том, что без души страна становится идеальным инструментом. О том, что это можно обратить, технически, но душа после долгого хранения пустеет, и вернуть её — не значит вернуть человека. Китония слушал молча. Его лицо оставалось спокойным, но Саша заметил, как сжались его пальцы на коленях. — Это не может продолжаться — сказал Китония, когда Саша закончил. — Я знаю. — Ты хочешь сообщить об этом родителям? — Хочу! Это даже нужно! — Саша вскочил на ноги, заходил туда-сюда, размахивая перебинтованной рукой. — Но ты думаешь, им есть дело до меня и до Советского Рейха? Я уверен, им будет всё равно! Они заняты! У них работа! — А ты возьми и позвони, — Китония достал телефон Саши и протянул ему. Китония был хранителем телефонов... — Узнай. СШРФ замер, глядя на экран. — Просто попробуй — мягко сказал Китония. — Что ты теряешь? Саша смотрел на телефон. Потом на друга. Потом снова на телефон. Китония всегда был мудр и спокоен. Всегда знал, что сказать, как помочь, как поддержать. Пускай он был скуп на эмоции физически, не обнимал, не хлопал по плечу, не тискал, как другие, но в эмоциональном плане это чувствовалось. Прямо. Чисто. Искренне. СШРФ осторожно взял телефон, задумался. Стоит ли? Снова посмотрел на друга. Тот кивнул. И тогда Саша набрал номер США. Гудки были длинными, мучительными. С каждым новым «гуд-гуд» уверенность Саши таяла. Он был почти убеждён, как всегда, что отец не возьмёт трубку. Что сбросит. Что ответит через помощника, что «президент на совещании». Телефон завибрировал. Голос на том конце, немного уставший, но узнаваемый: — Сынок? — Dad! — Саша вскочил, прижав трубку к уху. — Пап, мне надо тебе кое-что сказать, я… — СШРФ, милый, это срочно? — США перебил его, и в голосе послышалось то самое — привычное, знакомое до боли. — Я очень сильно занят. Может, этот разговор подождёт до следующего раза? Что-то внутри Саши сжалось. Но он не сдался. — Нет! Не может! — он почти кричал, и в голосе его слышалась такая отчаянная мольба, что Китония опустил взгляд. — Dad, пожалуйста! Это насчёт Советского Рейха! На том конце повисла пауза. Не долгая, но СШРФ успел сотню раз пожалеть, что позвонил. — СШРФ — голос США стал напряжённее, — у меня сейчас как раз работа связана с Советским Рейхом. И если я с ней не закончу, всё может закончиться плохо. Послушай, милый, я уверен, твоя проблема не менее срочная. Но пойми, сейчас у меня есть дела поважнее. Прости. Саша замер. Тяжело дышал. Сжимал телефон так, что побелели костяшки. — Собственно, как и всегда — сказал он. Тихо. Горько. Язвительно. — Мне не послышалось? — голос отца стал холоднее. — СШРФ, что за тон? — Ничего. — Саша выдохнул, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Работай. Он нажал «отбой». Телефон дрожал в руке. СШРФ стоял, смотрел на него, и внутри всё кипело. Злость. Обида. Пустота. Он поднял руку, чтобы швырнуть телефон в стену, но вовремя заставил себя успокоится. Китония смотрел на него спокойно, без осуждения, и от этого становилось только хуже. — Не вижу смысла звонить отцу, — бросил СШРФ, возвращая телефон. — А ты позвони. — сказал Китония. — Попробуй. — А смысл, Китония? — Саша развернулся к нему. — Сто процентов будет так же! Он занят! У него работа! У всех работа! А я… — Откуда тебе быть уверенным? — перебил его Китония мягко, но твёрдо. — Россия сейчас в Нью-Йорке. Он не настолько сильно занят, как США. Просто позвони. СШРФ выдохнул. Посмотрел на телефон. Позвонить отцу? Тому, от кого многие страны отвернулись? Тому, кого называют агрессором, диктатором, «империей зла»? Или тому, кто на самом деле просто устал? Кто носит маску, потому что иначе нельзя? Кто каждую ночь думает о сестре, которую не может защитить? Он набрал номер. . . . Россия стоял на крыльце здания ООН, курил. Рядом пристроился Канада, пил кофе из картонного стаканчика и смотрел на вечерний Нью-Йорк задумчивым взглядом. — Как дела? — спросил Канада. — Сносно — выдохнул Россия, выпуская дым большим клубом в тёмное небо. Бесполезно говорить, что это вредно для здоровья. Всё равно для стран нет проблем со здоровьем. Только если эти проблемы не вызваны самими людьми. — Ты как? — спросил Россия в ответ. — Нормально — Канада пожал плечами, сделал глоток. — Скучаю по Украине. Прости... — Он выпалил это неловко, будто признался в чём-то постыдном, и тут же отвернулся, делая вид, что кофе требует его полного внимания. — За что ты извиняешься? — Россия удивился. — Это нормально, что ты скучаешь по моей сестре. Она и правда давно не выходила в свет. — Просто… — Канада помялся. — У вас же сейчас отношения напряжённые и… — Не у нас. У людей. — Россия перебил его, но без злости, скорее устало. — Я к своей сестре отношусь так же с добротой и любовью. Уверен, и она ко мне так же. Он помахал рукой, прогоняя сигаретный дым. — Забавно. Ты не виделся с ней очень давно, так что нормально, что ты соскучился. А я вроде и увиделся с США недавно, но… — Он помолчал. — Ощущение будто я так же давно его не видел. Скучаю. — Я не знаю, что с братом, — признался Канада. — Он после того дня, как Советский Рейх появился на пороге зала, сильно изменился. Снова весь в работе. Хотя до этого твердил, что будет отдыхать и игнорировать людей. — Без понятия. — Россия затушил сигарету. — Мы обещали всегда говорить друг другу правду. Но что-то в этот раз тут нечисто. Оба вздохнули одновременно, чувствуя, как между ними повисает та тяжёлая тишина, которая бывает, когда близкие люди скрывают что-то важное. Раздался звонок. Россия глянул на экран и хмыкнул. — СШРФ — шепнул он Канаде. Тот понимающе кивнул и отвернулся к городу, показывая, что не подслушивает. — Здравствуй, богатырь мой! — Росс взял трубку, и голос его сразу потеплел. — Что такое, солнце? — Пап… — голос сына был напряжённым, сдавленным. Россия нахмурился. — Ты в порядке? Всё хорошо? Где ты? Мне приехать? — Нет, нет, пап. Я в порядке. Я с ребятами, мы на концерте. — Саша выдохнул, и в этом выдохе было столько облегчения, что Россия почувствовал, как внутри отпускает. Не до конца, но хоть немного. — Просто мне надо тебе кое-что сказать. Ты… не занят? — Рассказывай — мягко сказал Россия, отбрасывая сигарету в урну. — Что такое? — Пап, это насчёт Советского Рейха. Мне нужно, чтобы ты сообщил ООН и… ну, сам просто помог мне. Россия выпрямился. Переглянулся с Канадой — тот уже сам заинтересовался, но не подходил ближе, уважая личное пространство. — Советский Рейх? — переспросил Россия. — О нём что-то стало известно? — Пап, у стран ведь аморально забирать душу? Особенно у таких, как… мы? Голос сына дрогнул. Россия почувствовал, как внутри всё холодеет. — Ну… по факту, да. — Он заговорил осторожно, взвешивая каждое слово. — Аморально и запрещено. Но некоторых людей это не сильно останавливает. В последние века это вроде как стало реже происходить. И то, раньше с мелкими или слабыми странами. Веймарская Республика, Монако, Лихтенштейн… У таких, как вы, душу забирать вообще нельзя без нашего права. Это посягательство на вашу жизнь. — Он потопал ногой, сдерживая гнев, который поднялся изнутри. — У Советского Рейха забрали душу? — Да! И забирают на постоянной основе! — голос Саши стал громче, отчаяннее. — Его мучают, пап! И мы должны ему помочь! У него нет никого, кто мог бы его защитить! — Я понял тебя, сынок. — Россия говорил ровно, но внутри всё кипело. — Завтра утром снова будет собрание. Оно должно было быть последним, но видимо, нет. Я сообщу обо всём ООН, и мы что-нибудь придумаем. Хорошо? — Да! Хорошо! Спасибо! — Саша выдохнул — так сильно, что Россия почти услышал, как дрожит воздух. — Я… я думал, тебе будет всё равно. Этот тихий, уязвимый голос заставил сердце России сжаться. — Саш, солнце. — Он заговорил мягче, почти шёпотом. — Советский Рейх мой брат. Член моей семьи, пускай даже появившийся таким образом. Плюс, это тесно касается и вас. Сегодня контролируют его, а завтра что? Вас? Нет-нет, такое нельзя позволить. — Он покачал головой, хотя сын не мог его видеть. — Что-нибудь ещё? Только скажи, я сделаю всё возможное. СШРФ замолчал. Россия слышал его дыхание тяжелое, неровное. Потом шорох, будто Саша переложил телефон к другому уху. Китония, судя по всему, был рядом, Россия уловил приглушённый шёпот, но слов не разобрал. — Пап… — голос сына снова дрогнул. — Я очень скучаю. По тебе, по father. И я очень сильно хочу с вами увидеться, провести время, как… как раньше. Помнишь? В горле у России встал ком. Он промолчал секунду, проглатывая его. — Ох, солнце — сказал он, и голос его стал таким тёплым, каким бывает только когда разговариваешь с тем, кого любишь больше всего на свете. — Я с удовольствием задержусь ещё на пару дней ради тебя. Я обязательно вытащу и США из его кокона, чтобы мы все вместе смогли провести целый день. — Спасибо, пап. — Саша шмыгнул носом, и Россия понял, что сын плачет. Сдерживается, но плачет. — Я… люблю тебя. — И я тебя, богатырь. — Россия улыбнулся, хотя внутри у него было тяжело. — Пока. — Пока. Короткие гудки. Россия убрал телефон в карман и посмотрел на Канаду. Тот молчал, но по глазам было видно — он всё слышал. — Сейчас бесполезно поднимать эту тему — сказал Россия, возвращаясь к привычной маске. — Собрание подошло к концу, все устали. А завтра утром… — ...будут готовы к обсуждению, — закончил Канада, кивая. Они переглянулись, понимая друг друга без слов, и направились обратно в здание. . . . А на улице, у стен концертного клуба, СШРФ выдохнул и повернулся к Китонии. В глазах его блестели слёзы, но на лице была улыбка — маленькая, слабая, но настоящая. — Ну что — сказал Китония, слегка приподняв бровь. — Я же говорил. — Ты зануда — ответил Саша, шмыгая носом. — Знаю. — Пойдём обратно? Концерт, наверное, уже заканчивается. — Пойдём. Они вернулись в зал, когда играла последняя песня. Друзья встретили их вопросительными взглядами, но расспрашивать не стали, Уканра только махнула рукой, показывая, что они пропустили самое интересное. — Ребят, вы где были? — всё же не удержалась Уканра, когда песня закончилась. — Всё пропустили! — Простите, мы… — Саша помахал перебинтованной рукой. — Были на улице. Всё потом расскажем. — Ладно — Финэст пожал плечами, поглядывая на сцену, где музыканты собирали аппаратуру. — Но завтра расскажете. Честно-честно. — Обещаем — сказал Китония, и все почему-то поверили. Они покинули концерт последними, когда зал уже опустел. На улице было прохладно, но не холодно. Нью-Йорк сверкал огнями, и СШРФ смотрел на них и чувствовал внутри, глубже злости и боли, глубже трещин и пустоты, растёт что-то ещё. Маленькое, хрупкое, но живое. Надежда. Завтра будет новый день. И они сделают всё, что смогут. А пока, домой. Спать. Отдыхать. Вдохнуть и выдохнуть, чтобы быть готовыми к бою. Друзья шли по вечернему городу, говорили о чём-то своём, смеялись, спорили, и СШРФ был с ними. Частью этой маленькой семьи, которую он выбрал сам. И в этот момент, несмотря на всё, что случилось сегодня, ему было немного легче. * * * — Поверить не могу, что мы вынуждены обратиться к ней. США шёл по мокрой кафельной дорожке, и каждый его шаг отдавался тихим, чавкающим звуком. С боков, из густых кустов, стрекотали кузнечики, мерно, настойчиво, будто отсчитывали время, которого у них почти не осталось. Воздух после вечернего дождя был тяжёлым, влажным, он оседал на коже липкой плёнкой и мешал дышать. — Она знает Третьего Рейха лучше нас — ООН шёл рядом, сложив руки за спиной, и его взгляд скользил по тёмным силуэтам деревьев, по мокрым листьям, по огням далёкого города, которые отсюда казались чужими, почти враждебными. — И должна помочь с его поиском. Он помолчал, потом добавил, и в его голосе послышалась горькая усмешка: — Иронично, что когда мы шли к Рейху в первый раз, подобную фразу говорил я. А теперь наоборот. США не ответил. Он помнил тот день. Ирония действительно была злой. И они вынуждены просить помощи у женщины, которую обходили стороной десятилетиями. — Просто Тевтонский Орден — сказал США, останавливаясь — не менее жуткая женщина. Они стояли перед широкой ширмой из тёмного дерева, за которой слышался плеск воды, мерный, успокаивающий, совсем не подходящий к их напряжённым позам. И голос. Женский голос, напевающий мелодию без слов, древнюю, тягучую, как застывшая смола. В ней не было радости. В ней было что-то другое. Мудрость. Память. Тяжесть столетий, упакованная в несколько нот. — Ладно — выдохнул США, поправляя очки. — С богом. Он отодвинул створку ширмы. Тевтонский Орден сидела на краю шезлонга, свободно, почти вызывающе, неспешно опуская ступни в воду уличного бассейна. На ней был купальник цвета глубокой ночи, облегающий её фигуру с той естественной лёгкостью, которая не требовала демонстрации. В руке, коктейль, высокий бокал, ломтик лимона на краю, и она потягивала его с видом человека, который никуда не торопится и которому никто не указ. Она напевала. Монотонно, но красиво, будто сама мелодия рождалась из её дыхания, из плеска воды, из стрекота кузнечиков. Глаза её были закрыты. Лицо, расслабленное, почти сонное. И в этой расслабленности было что-то жуткое, потому что США знал: она может проснуться в любую секунду. И тогда лучше не смотреть ей в глаза. — Тевтонский Орден — подал он голос, кашлянув в кулак. Мелодия оборвалась. Глаза открылись. — М? — она повернула голову, и её взгляд, пустой, тёмный, как колодец без дна, упал на них. А потом она улыбнулась, и улыбка эта была одновременно тёплой и ледяной. — Ох! Аме! Какая встреча. Она сделала глоток из бокала, оставила его на деревянной дощечке и повернулась полубоком, скрещивая ноги. — О, с тобой и малыш ООН! — она приветственно подняла бровь. — Чем я обязана вам двоим? ООН и США переглянулись. Оба почувствовали, как по спине пробежал холодок. Её глаза, эти тёмные, бездонные глаза, в которых можно было увидеть собственное отражение, но не душу, смотрели на них спокойно, даже лениво. Но в этом спокойствии чувствовалась сила, которую не обманешь и не подкупишь. — Тевтония — начал ООН осторожно, подбирая слова. — Скажи… Чисто теоретически. Ты бы могла сказать, куда бы Третий Рейх отправился первым делом, если бы… если бы он смог сбежать? Он попытался сделать голос размытым, небрежным, но Тевтония не была дурой. Она удивилась, на долю секунды, только на долю секунды, а потом её лицо озарилось такой искренней, такой заразительной улыбкой, что США на мгновение забыл, зачем они пришли. А потом она рассмеялась. Громко. От души. Запрокинув голову и ударив ногами по воде так, что брызги разлетелись в стороны. ООН едва успел отскочить, а Тевтония хохотала, не стесняясь, не сдерживаясь, хлопая себя по колену и вытирая выступившие слёзы. — Вы… ха-ха! Вы умудрились его потерять? — она вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Дать ему сбежать? Да ну! А как же ваша система защиты? Прекрасная охрана? Неорганическая тюрьма? — она икнула от смеха. — Неужели это были лишь пустые слова? Ха-ха! — Я же сказал, теоретически! — попытался оправдаться ООН, но его голос утонул в её хохоте. — Тевтонский Орден — вмешался США, и голос его прозвучал твёрже, чем он себя чувствовал. — Это очень важно. Посмеяться надо мной ты всегда успеешь, но нам нужна твоя помощь прямо сейчас. Мы не знаем, что от него ожидать. Он сказал это. Раскрыл карты. И почувствовал, как что-то в груди оборвалось, гордость, наверное. Или страх. Или и то, и другое вместе. Тевтония ещё немного посмеялась, но смех её постепенно утихал, превращаясь в глубокие, тяжёлые вздохи. Она склонила голову, провела рукой по лицу, стирая остатки веселья, и выдохнула. — Кто ещё знает? — спросила она, поднимая на них взгляд. В этих глазах больше не было лени. Было что-то иное, тихое, внимательное, изучающее. Как у хищницы, которая прикидывает, стоит ли игра свеч. — Только мы с ООН — ответил США. — И некоторые люди из моего правительства. Ну… и ты теперь. Тевтония посмотрела на него. Долго. Пристально. Так, будто читала что-то написанное у него на лбу мелкими буквами. — Да уж — сказала она наконец. — С вами хрен отдохнёшь. Она встала, плавно, грациозно, как кошка, которая потягивается после долгого сна. Накинула полотенце на плечи, поправила волосы, влажные от воды, и прошла к шезлонгу, усаживаясь с видом королевы на троне. — И чего конкретного вы от меня хотите? — Чтобы ты помогла нам понять, как будет действовать Рейх — сказал США, сжимая кулаки. — Куда пойдёт? Мы должны быть на два шага впереди. — На три — поправила она, и в голосе её прозвучала сталь. — Чтобы понять действия Рейха, нужно быть на три шага впереди. Она замолчала. Задумалась. Её взгляд ушёл куда-то в сторону, в воду, в небо, в то самое место, где время останавливается и прошлое встречается с будущим. И в этой тишине, в её позе, в её дыхании чувствовалось то, что не передать словами. Ощущение древности. Тяжести прожитых лет. Тевтония только собралась выдвигать свои предположения, как вдруг раздался звонок из кармана джинс Америки. Он вздрогнул. — Аме, ты когда его на беззвучку поставишь? - прошипел ООН, смотря на страну. Тевтония похихикала. — Ай fuck, прошу прощения. - США поспешил достать телефон, чтобы отключить его, но увидел на эконке звонка фотографию сына. СШРФ... Что ему нужно так поздно? Может оставить это дело до завтра? Вряд ли что-то страшное могло произойти. Наверное, просто так позвонил. — Я никуда не тороплюсь, не переживай, Аме. - ТО спокойно сложила одну ногу на другу и расслаблено прилегла на шезлонг. — Вдруг этот звонок очень важный? США снова посмотрел на экран телефона, немного подумал, постоял, ладною Стоит ответить, вдруг это важно? — Сынок? — начал Америка, отвечая на звонок и отворачиваясь от ООН и Тевтонии. Тевтонский Орден была старше всех, кто сейчас стоял перед ней. Она родилась ещё во времена Священной Римской империи, когда земли, которые сейчас называются Германией, были раздроблены на сотни мелких княжеств, когда императоры сменяли друг друга с пугающей быстротой, когда мечом решали то, что сейчас решают договорами. Она знала каждого немецкого правителя. Каждого, кто сидел у власти. Она видела, как империи рушатся в прах, как союзы распадаются, не продержавшись и десятилетия. Как друзья становятся врагами. Как враги становятся друзьями. Как кровь проливается за идеи, которые через сто лет никому не будут нужны. Она видела становление Пруссии, её железную хватку и дисциплину, которая позже станет визитной карточкой всей немецкой нации. Видела, как Бисмарк ковал империю, как Вильгельм II её растерял. Видела Веймарскую республику, хрупкую, больную, обречённую с самого начала. Видела, как на её руинах поднимался тот, кого сейчас они боялись больше всего. Она помнила Третьего Рейха молодым, полным идей, энергии, жажды власти. Помнила, как он убеждал, как завораживал, как вёл за собой миллионы. И помнила, как он же, в конце, сломленный, обезумевший, стоял у края пропасти и всё равно не сдавался. Она пережила его падение. Заточена ли в темнице? Заперта ли в лаборатории? Нет. Она просто ждала. Ждала, когда мир успокоится, когда люди перестанут бояться теней прошлого и позволят ей вернуться. И она вернулась. Не сломленная. Не изменившаяся. Только старше. Она жила в разных странах, кочевала с одной территории на другую, следуя своим целям и мечтам. Люди пытались давить на неё, но она давила сильнее. Она вела за собой, а не шла на поводу. Потому что такова была её природа. Только во времена Третьего Рейха ей пришлось подчиниться. Не потому, что она хотела, потому что не было выбора. Её политику свернули, людей закрыли, а её саму заперли в темнице до окончания войны. И она не сопротивлялась. Ждала. Знала, что всё проходит. После войны ей позволили вернуться. Не сразу, не полностью, но позволили. И она продолжила то, на чём остановилась. Немного скованная, немного подавленная коммунистической партией, но всё ещё сильная. Всё ещё мудрая. А сейчас она взяла отпуск. Европа надоела, она объездила её вдоль и поперёк. Нью-Йорк манил новизной, свободой, возможностью просто быть. Пить коктейли, смотреть на воду, следить за новостями, но не вмешиваться. Сейчас у неё отпуск. Пусть другие разбираются. ООН смотрел на неё и думал: как она держится? Как с такой долгой жизнью, с такой тяжёлой историей, она не сошла с ума? Наверное, это дар. Или крепость ума народа, который не даёт своему олицетворению сломаться. — Тевтония — позвал он, нарушая тишину. — Вы же читали новости. Вы что-нибудь хотите сказать по поводу всего этого? — Ты про Советского Рейха? — она глянула на него, и в её глазах мелькнуло что-то живое. Интерес. — Да, я когда узнала, сама была поражена. Этого я точно не могла ожидать. Она замолчала, словно обдумывая что-то. В её взгляде появилась задумчивость, не холодная аналитика, скорее недоумение человека, который перевидал многое, но такое встречает впервые. — Ничего не могу про него сказать — наконец произнесла она. — Пока лично с ним не увижусь. Она хотела встретиться с Советским Рейхом. Увидеть его. Услышать, как звучит его голос. Понять, какую версию истории он носит в себе, какую правду, или ложь, он усвоил за годы изоляции. Она хотела посмотреть в его глаза, те самые, которые достались ему от двух монстров, и понять, кто он. Жертва обстоятельств или новый хищник на арене? — Ладно — сказаЛ ООН, кивнув. — Понятно. В этот момент США закончил разговор и вернулся к ним, пряча телефон в карман. Лицо у него было недовольное, хмурое, явно звонок сына оставил неприятный осадок. — Что-то случилось? — спросил ООН. — Не сейчас — отмахнулся Америка, усаживаясь на свободный шезлонг. Он снял очки, сжал их в руке и уставился на Тевтонию. — Ну так… что? Она улыбнулась, той, тихой, почти материнской улыбкой, которая означала: «Сейчас я расскажу вам то, что вы не хотите слышать, но что нужно знать». — Ах да. Рейх. Она посмотрела в небо. Потом, на водную гладь. Потом, куда-то внутрь себя, в ту бездну, где хранились все её знания. И заговорила. — Первым делом он попробует узнать всё о ситуации в мире,— сказала она, и голос её стал тише, словно она нашептывала секрет. — А значит, будет искать любые средства массовой информации. Газеты, книги, телевизор, компьютер. Возможно, украдёт у кого-то телефон, если представится случай. Ему нужно понять, что он пропустил. Какие теперь правила. Кто у власти. Кто его враги. Кто его друзья. Если такие вообще остались. — Ну да — сказал США, нетерпеливо постукивая пальцем по колену. — Это логично. Но что дальше? Что он будет делать потом? — Потом — Тевтония сделала паузу, — он узнает, что в Нью-Йорке проходит собрание стран. И его следующей целью станет этот город. Он приедет сюда. — Зачем? — спросил ООН. — Затем — она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень былых времён, — чтобы найти Германию. Своего сына. Своего единственного родного человека, который его не предаст. Он раскроет ему все карты, расскажет правду или ту её часть, которую посчитает нужной. А потом, возможно, явится на собрание стран и раскроется уже всем. Она откинулась на спинку шезлонга, взяла свой бокал и сделала небольшой глоток. — Поднимется мировой скандал, — продолжила она. — Против тебя, Аме, ополчатся все, потому что именно ты скрывал его столько лет. Против ООН тоже. А Третий Рейх… — она пожала плечами. — Скорее всего, он попытается вернуться к власти. США и ООН переглянулись. У обоих был такой вид, будто их окатили ледяной водой. Глаза расширены, лица бледны. Тевтония посмотрела на них, задержала взгляд на пару секунд, а потом рассмеялась. Снова. Громко, заливисто, как тогда, в начале. — Что смешного! — вскипел США, вскакивая на ноги. — Это очень серьёзно! — Простите, простите, — она вытерла выступившие слёзы. — Просто то, как вы смотрите на меня, как наивно верите каждому моему слову… Это смешит до безумия! Она смеялась долго, слишком долго для женщины, которая говорила о скором возвращении Третьего Рейха. А потом внезапно затихла. Как по щелчку. Лицо её стало серьёзным, почти мрачным. Она посмотрела на ООН и США, тем же взглядом, каким смотрела на их предшественников, много лет назад. Они оба вздрогнули. Они помнили этот взгляд. Рейх смотрел так же перед тем, как сказать что-то страшное. — Первый этап верен — сказала Тевтония, постукивая пальцем по бокалу. — Рейх узнает всё о новостях. Приедет в Нью-Йорк. Но он не будет действовать открыто. Вы его не увидите на собрании, не услышите его голоса с трибуны. По крайней мере, сразу. — Что ты имеешь в виду? — спросил ООН. — Я имею в виду — она прищурилась, и её тёмные глаза стали похожи на две чёрные дыры, — что он будет действовать скрытно. Он будет изучать ваши законы, постепенно сливаться с гражданскими. Получит документы. Найдёт работу. Вживётся в систему. Она замолчала, давая им время осознать. — И в конечном итоге — продолжила она, — наблюдая за странами, за своим сыном, он рано или поздно покинет территорию Соединённых Штатов. Отправится в Германию. Это его дом. Его земля. Его наследие. И там он начнёт размещать свою власть. Глаза её полностью почернели, белок исчез, осталась только бездна. ООН и США почувствовали, как воздух вокруг стал тяжелее, как будто сама история смотрела на них из этих глаз. — Пока — голос её стал тише, почти шёпотом, — он снова не вернёт себе власть. Он узнает, что в современном мире до сих пор осталось множество последователей нацизма, и будет их возрождать. Он подчинит себе Германию, будет управлять им как марионеткой, пока наконец не заменит его полностью. Своим новым воплощением. Своей волей. Своей властью. Она откинулась на спинку шезлонга. Взяла бокал. Отпила. Спокойно, будто речь шла о погоде на завтра. — Возможно, вы подумаете, что на это ему понадобятся годы? — она посмотрела на них поверх бокала. — Значит, вы правда плохо знаете Рейха. Он ненавидит, когда всё идёт медленно. Ему нужно всё и сразу. Он умеет действовать аккуратно, но быстро. Вы даже не успеете глазом моргнуть, как на пороге возникнет новая проблема. В лице вернувшегося Третьего Рейха. Она поставила бокал на дощечку и уютно устроилась на шезлонге, демонстрируя, что разговор окончен. — Собственно, это всё. ООН и США переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: это нельзя допустить. Нельзя, чтобы этот сценарий стал реальностью. Нужно найти Рейха. Поймать его. Вернуть в капсулу, пока не поздно. — Как думаешь — спросил США, поправляя очки, — а что будет с Советским Рейхом? Как с ним развернётся история? Тевтония задумалась. Надолго. Её взгляд стал далёким, почти отсутствующим. — Я не могу сказать, — наконец произнесла она. — Возможно, это будет светлое будущее. А может быть, такой же печальный конец, как у множества других. Она не стала уточнять, что значит «других». ООН и США поняли и так. — Ладно — сказал Америка, поднимаясь на ноги. — Мы поняли. Спасибо тебе, Тевтонский Орден. Ты сильно нам помогла. — Да, всегда пожалуйста — она помахала им рукой, провожая взглядом. — И больше не теряйте заключённых, ладно? Это уже не смешно. Они вышли с территории двора в полном молчании. Ни ООН, ни США не знали, что сказать. Слова Тевтонии всё ещё звучали в ушах, тяжёлые, липкие, как тот самый вечерний воздух. Ей можно было верить. Все, кто когда-либо с ней сталкивались, знали: её слова, не просто догадки. Это почти пророчества. Не потому, что она гадала по звёздам или видела будущее. А потому, что она знала людей. Знала их слабости, их страхи, их желания. Знала, как работают империи и почему они рушатся. Знала, что движет теми, кто находится у власти. И на основе этого знания она могла предсказать их шаги с пугающей точностью. Она не видела будущее. Она просто знала прошлое настолько хорошо, что могла нарисовать картину грядущего с той же точностью, с какой художник пишет портрет. — Так — сказал США, доставая телефон. — Я сообщу своим людям. Мы должны усилить поиски. А ты ступай назад в Нью-Йорк. У меня здесь будет куча дел. Он уже набирал номер, когда ООН окликнул его. — Аме… США обернулся. ООН стоял, слегка опустив крылья, жест, который говорил о колебании. — Что? Организация открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом передумал. Мотнул головой. — Нет, ничего. — Он помолчал. — Тебя на завтрашнем собрании ждать? — Могу опоздать — ответил США, пряча телефон обратно в карман. — Но я приду. — Хорошо. — ООН расправил крылья. — Увидимся завтра. — Ага. ООН взмахнул крыльями. мощно, размашисто, поднимаясь в воздух. Пёрышки, белые как снег, закружились вокруг него, создавая на миг сияющий кокон. Ветер взвыл и Организация исчез, растворился в ночном небе, оставив после себя лишь несколько перьев, медленно оседающих на мокрый асфальт. США остался один. Он стоял, смотрел на следы, оставленные ООН, и думал. О Рейхе, сбежавшего из капсулы. О сыне, который звонил ему поздно вечером и был чем-то расстроен. О Советском Рейхе, который не знает, что его отец на свободе. О Тевтонии, которая смотрела на них чёрными глазами и говорила о будущем, которого никто не хочет. Он вздохнул. Набрал номер правительства. — Соедините меня с отделом безопасности. Нет, со всеми отделами. У нас проблема. Такси подъехало через несколько минут. США сел на заднее сиденье, назвал адрес, и машина растворилась в огнях ночного Вашингтона, увозя его туда, где его ждали новые хлопоты, новые решения, новые ошибки. А где-то в Нью-Йорке, в большом доме, спали пятеро детей. Спали и видели сны, о драконах, о королях, о подземельях, о друзьях, которые никогда не предадут. И один из них, СШРФ, спал крепче, чем прошлой ночью. Потому что его папа пообещал, что всё будет хорошо. Тьма сгущалась над городом, но где-то там, на самом краю горизонта, уже занималась заря. Новый день. Новый бой. Они ещё не знали, что принесёт им завтрашнее утро. Но они были готовы. * * * Рай, который он строил годами, кровью, железом, чужими душами, рухнул за какие-то считанные сутки. Не потому, что боги отвернулись. Не потому, что судьба предала. А потому, что враг оказался сильнее. Его недооценили. Того самого Союза, чьи письма он когда-то прятал за шкафом. Того, чьи золотые глаза светились наивной верой в «справедливый мир». И теперь этот враг входил в Берлин. Со свистом пуль, с громыханием ракет, с топотом тысяч солдат, чьи сапоги выбивали на брусчатке ритм похоронного марша. Рейх стоял у окна. Смотреть на то, как красные флаги появляются на всё новых и новых зданиях, было унизительно. Но отвести взгляд, ещё унизительнее. Он стоял, вцепившись пальцами в подоконник (дерево под ними уже чернело, покрывалось слизью, крошилось), и ждал. Не смерти, она была бы слишком лёгким выходом. Он ждал момента, когда сможет посмотреть в глаза тому, кто его победил. Собственная кожа трещала по швам, на ней проступали тёмные, гнилостные пятна, будто тело начинало разлагаться заживо. Душа, его проклятая, вечно голодная душа, упрямо цеплялась за остатки жизни, желая продолжить бой. Не ради народа. Не ради идеи. Ради себя. Ради того, чтобы доказать: его невозможно убить. Его нельзя похоронить. Он - это идея, а идеи бессмертны. Люди вокруг давно бежали. Его правитель, тот, кого он называл «своим человеком», пустил пулю в собственный череп, жалкий, трусливый конец, недостойный даже упоминания. Остались лишь горстка военных и капитанов, которые цеплялись за приказы, как утопающие за соломинку. Они топили метро, затапливая подземные убежища вместе с женщинами и детьми. Они прятались за спинами гражданских, используя их как щиты. Они врывались в дома и расстреливали тех, кто отказывался идти в атаку. Рейху не было их жалко. Ни этих людей, ни тех, кого они убивали. Люди живут мало и умирают от любого дуновения ветра, так было всегда, так будет вечно. Но он, Рейх, был другим. И чем дольше он существовал, чем больше поглощал чужих душ, тем сильнее его мучил один вопрос, который не давал покоя уже много лет. Если душа страны - это сплочение народа, культуры и истории, если она рождается из коллективной воли миллионов… то почему появляются на свет дети стран? Почему он родился следом за Веймар, в те времена, когда на немецкой территории даже намёка не было на то, что позже назовут «нацизмом»? Откуда взялась его сила, гниение, разложение, смерть? И как работает душа на самом деле? Вопросы множились, как метастазы, разъедая его изнутри. И он нуждался в ответах. Отчаянно. Поэтому он создал эксперимент. Поэтому он оставил в живых то… создание. Тот опасный, незаконный союз, который позже назовут «Советским Рейхом». Он был идеальной игрушкой для изучения, живой, дышащей загадкой, на которой можно было проверять теории. За тот год, пока уродец жил в стенах этого величественного дома, планы Рейха менялись бессчётное количество раз. Он долго думал: чем этот ребёнок может помочь ему в войне? Что он сможет получить от его существования? И мысли, одна за другой, складывались в стройную картину. Отправить ребёнка с Германией на мирную территорию? Да. Это было безопасно. И выгодно. Ребёнок будет жить, расти, а Рейх наблюдать. Изучать. Ждать. Он не планировал любить это дитя. Он планировал использовать. Ступая по пыльному коридору, Рейх зашёл в детскую комнату, где когда-то жили Германия и его младший брат, тот самый Советский Рейх. Даже перед побегом, даже в панике последних дней, комната блистала чистотой. Ни пылинки, ни соринки. Всё гладко, ровно, аккуратно, как умел Германия, как любил Рейх. На кровати лежала плюшевая игрушка, орёл, криво сшитый из тряпок, с каким-то шуршащим наполнителем внутри. Глаза были пририсованы краской, неровно, по-детски, но с такой старательностью, что у Рейха на секунду перехватило дыхание. Он прошёл в комнату, присел на край кровати и взял игрушку в руки. Покрутил, осматривая со всех сторон. Её точно сделал Германия, возможно, ему помогала нянечка. Но высока вероятность, что Германия шил её не для себя. Он шил её для брата. Чтобы развеселить. Чтобы тот улыбался. Потому что тот никогда не улыбался, когда смотрел на Рейха. — Что за глупая трата ресурсов — прошипел Рейх, сжимая игрушку в пальцах. Игрушка стала гнить. Ткань почернела, пошла пузырями, рвалась, наполнитель внутри намокал, превращаясь в липкую, дурно пахнущую слизь. Через несколько секунд в руке Рейха не осталось ничего, кроме горстки трухи, которая просыпалась сквозь пальцы на идеально чистое покрывало. Рейх замер, уставившись на пустую ладонь. Где-то глубоко, глубже даже той бездны, что называлась его душой, что-то ёкнуло. Совесть? Стыд? Отвращение к самому себе? Он не знал. Но это было мерзкое, липкое чувство, от которого хотелось вымыть руки. Но он не стал. Он просто сжал кулак и прогнал это чувство прочь. Германия сам виноват. Нечего было оставлять игрушку на видном месте. Все виноваты. Все, кроме него. Эти слова стали мантрой, которая помогла ему не сойти с ума окончательно. Виноваты союзники, которые не пришли на помощь. Виноваты генералы, которые просрали армию. Виноваты люди, которые не захотели умирать за великую Германию. Виноват этот вшивый русский, который посмел победить. Виновата сестра, которая не смогла удержать страну. Все, кроме него. Он встал с кровати, отряхнул руки, покрывало под ним уже тлело, оставляя чёрные, обугленные пятна. Он покинул комнату, не оборачиваясь, и закрыл дверь на щеколду. Постоял так немного, прислушиваясь к грохоту боя, который с каждой минутой становился всё ближе. Стены тряслись от каждого попадания. Пыль сыпалась с потолка, оседая на идеально чистом ковре, который уже начинал покрываться пятнами гнили, Рейх сам не замечал, как его сила вырывалась наружу, заражая всё вокруг. Но сейчас ему было всё равно. Он двинулся дальше по коридору, мимо картин в массивных рамах. Вот важные военачальники подписывают очередные бумаги. Вот его правитель стоит на трибуне, и народ, тысячами рук, тысячами голосов, благословляет его. А вот он сам, Третий Рейх, стоит рядом со своим правителем и позволяет себе улыбаться во все акульи зубы. Когда была сделана эта фотография? Ах да, в день его становления как страны. В день, когда он впервые почувствовал вкус настоящей власти. Рейх протянул руку, коснулся картины, аккуратно, почти невесомо. Стоило пальцам лишь слегка прикоснуться к деревянной раме, как та пошла трещинами. Цвета угасали, лица на портрете искажались, а затем, через несколько секунд, от картины не осталось и следа. Только труха на полу, как от той игрушки. Рейх не отреагировал. Он просто отряхнул китель, в чёрной пыли остались отпечатки его пальцев и пошёл дальше. Звуки становились всё громче. Немецкие голоса, перекрываемые русской речью. Крики, команды, стоны, топот сотен ног. А затем Рейх замер, потому что в конце коридора, там, где пыль клубилась особенно густо, по углам расползалась золотистая нить. Не пыль, песок сновидений. — СССР… — прошептал он почти неслышно. И резко повернулся к окну. Там, сквозь дым, гарь и летящую штукатурку, шёл высокий силуэт в порванном, грязном пальто. От него исходило золотое свечение, оно обволакивало немецких солдат, заставляя их замереть на месте. Они смотрели перед собой невидящими глазами, а затем оседали на пол, проваливаясь в глубокий, беспробудный сон. Сила действовала безотказно. Шаги Советского Союза были размашистыми, уверенными. Он знал, куда идти. Он поднял голову, всматриваясь в окна Рейхстага, и Рейху показалось, что их взгляды пересеклись. Союз ускорил шаг, почти до бега. Рейх отшатнулся от окна, вжимаясь спиной в стену. Стена проскрипела, пошла трещинами, начала разваливаться прямо на глазах. Он развернулся и быстрым шагом направился обратно в кабинет. Всё, до чего он касался, на что наступал, тут же теряло жизнь. Паркет под его ногами чернел и проваливался. Штукатурка осыпалась трухой. Воздух наполнялся сладковатым, тошнотворным запахом разложения. Его боялись все. Ему не могли перечить. Его сила души была огромной, ужасающей. Но теперь эта сила, которой он так гордился, казалась ему проклятием. Он пытался остановиться, унять этот поток, но душа словно извергала весь накопленный за десятилетия яд. Оказавшись в своём кабинете, Рейх захлопнул дверь и запер её на все засовы. Он повторял себе, что ему не страшно. Что он не боится этого русского. Что он вообще не ведёт себя жалко, он просто... он просто пытается оттянуть время. Поиграть в игру. Продумать новый план. Дать возможность своим людям... Он прикрыл лицо руками. И понял, что врёт сам себе. Снова хотелось кричать. Хотелось, чтобы яд отравил вообще всё вокруг, каждого солдата, каждую стену, каждый клочок этой проклятой земли. Он мог сделать это раньше. Мог разнести пол-Европы одной лишь волной гниения. Но сейчас душа словно угасала и одновременно плескалась ядом, разрывая его изнутри. Может, да ну его всё? Может, поступить так же, как его правитель? Уничтожить свою душу. Стереть своё тело. Чтобы всё закончилось. Он схватился за край стола и перевернул его. Стол с грохотом ударился о стеклянный шкаф; стекло разлетелось крошкой, документы и сервиз посыпались на пол. Рейх тяжело дышал, чувствуя, как воздух в кабинете становится всё гуще, пропитанный его ядом. Душа реагировала на него самого. Он медленно убивал себя, просто существуя. И в этот момент, в этом хаосе, в этой пыли, он заметил конверт. Толстый, аккуратно спрятанный когда-то за шкафом. Удар сдвинул шкаф, и тайник открылся. Рейх замер. Притих. Подошёл ближе, поднял конверт. Внутри была стопка писем. Тех самых. Он поднял стол, сел на стул, тот жалобно скрипнул под ним, но выдержал и принялся перебирать листок за листком. Вот письмо, где Союз пишет о первой пятилетке, хвастается, задрав нос, цифрами и планами. Вот письмо, где он едко отвечает на чьё-то замечание, доказывая, что социализм, не такая уж глупая идея. Вот письмо, где он язвит, злится, спорит, но в каждой строчке чувствуется это глупое, детское желание понравиться. Рейх усмехнулся. Усмешка вышла кривой. На некоторых письмах, особенно на углах, бумага была слегка подпорчена, следы его собственной силы. Он заметил закономерность: это происходило там, где Союз писал что-то тёплое. «Друг», «спасибо за понимание», «мне было приятно это обсуждение», «береги себя». Каждый раз, когда русский пытался сблизиться, когда протягивал руку через тысячи километров, сила Рейха отторгала это прикосновение. Буквально, уничтожала бумагу в местах, где теплота была слишком ощутима. — Это знак — подумалось вдруг. — Мы не могли быть близки. Моя суть убивает всё, чего касается. В том числе и его попытки. Последнее письмо датировалось 3 июня 1941 года. Рейх прочитал его. Перечитал. Вчитался в каждую букву. «Все говорят и пишут, что стоит готовиться к войне. С тобой. И с учётом твоего молчания, я начинаю верить в это с каждым днём всё больше. Но знаешь что? Даже несмотря на всё это, переписка с тобой была одним из лучших времяпровождений в моей жизни. Пускай ты и безумен, Рейх, но мне правда было приятно с тобой общаться. Не знаю, дойдёт ли это письмо. Но поживём, увидим, верно? Береги себя. Твой Союз.» «Твой». Рейх сжал письмо в руке и замер. Бумага не гнила. Он не давал этому случиться. Он вспомнил, как получил это письмо. Как пробежал глазами, усмехнулся, кинул в стопку. Как не ответил. Как сделал вид, что его не существует. Потому что если бы он ответил, если бы он написал хоть слово, он, возможно не смог бы сделать то, что сделал через несколько недель. Он не помнил, чтобы колебался. Но письмо сохранил. Не сжёг, не выбросил, не уничтожил силой. Сохранил. Засунул в конверт и спрятал за шкафом, как украденное сокровище. Почему? Потому что это было единственное место, где он был не «Третьим Рейхом». Где он был просто собеседником. Оппонентом. Кем-то, с кем спорили не из страха, а из интереса. Где его боялись не за силу, а за острый язык. Где его воспринимали как личность, а не как угрозу. Он не мог это уничтожить. Потому что вместе с этими письмами он уничтожил бы последнее доказательство того, что он когда-то был живым. — Ты не виноват ни в чём, Союз — тихо, почти неслышно, сказал он пустому кабинету, убирая письма в конверт. — Это вина наших людей. Отчасти Веймар, которая не смогла удержать баланс. И моя. Пауза. — Даже я немного виноват. Он сказал это так, будто признавался в мелкой провинности в том, что не вынес мусор, а не в том, что развязал самую кровавую войну в истории человечества. Но для него это было равнозначно. Потому что признать свою вину, пусть даже самую малую, было сложнее, чем признать поражение. Он заклеил конверт кусочком скотча, руки слегка дрожали и кинул его на пол, в кучу мусора и осколков. Затем накрыл ладонью этот бедлам, и бумага, дерево, стекло начали гнить. Но конверт пострадал лишь слегка, бумага пожелтела, но не рассыпалась. Рейх не хотел его терять. Но и оставлять на видном месте, чтобы Союз нашёл и прочитал, не хотел тем более. Пусть лежит в мусоре. Как и многое в его жизни. Он выпрямился, провёл рукой по волосам, приводя себя в порядок, насколько это было возможно в разгромленном кабинете и снова посмотрел в окно. Взрывы были уже совсем близко. Он вдруг подумал о Веймар. О её мягком, предостерегающем голосе: «Не заигрывайся, брат. Власть портит всех». О её смерти, медленно и мучительно, но такой резкой. Он тогда рассмеялся, когда услышал эту новость. Сейчас смеяться не хотелось. Рейх тяжело вздохнул, последний раз, когда он мог позволить себе эту слабость. А затем его лицо изменилось. С него сползла маска усталости и отчаяния, и под ней проступило знакомое выражение. То самое, которое Союз помнил по переписке. С которым он спорил, язвил, смеялся. Тот самый Рейх, безумный, циничный, опасный, но живой. Он не изменился. Он просто заснул на время. И теперь проснулся. — Ну что же, Союзик — голос снова приобрёл ту самую, ядовитую нотку. — Давай, покажи, на что способен. Я хочу увидеть это лицо. Хочу услышать твой голос. Хочу понять, остался ли в тебе ещё тот мальчишка, с которым я спорил ночами напролёт. Потому что если нет, если ты превратился в такого же бездушного солдата, как все остальные, то моё поражение будет не просто горьким. Оно будет бессмысленным. Из коридора послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, принадлежащие тому, кто не привык отступать. Что-то ударилось об дверь раз, другой, третий. А затем раздался лёгкий стук. Словно первые толчки были лишь способом вытеснить пар, а теперь пришло время для разговора. Рейх усмехнулся. Усмешка вышла кривой, на грани оскала. Он встал, одёрнул мундир, разгладил рукава. Он не будет встречать смерть лёжа, он встретит её стоя, глядя врагу в глаза, как и подобает стране, которая когда-то держала в страхе полмира. Он подошёл к двери, положил руку на ручку. Прищурился. Сделал глубокий вдох, ядовитый воздух обжёг лёгкие. И открыл дверь. Та сразу распахнулась, ударившись об стену. В проёме стоял он. Советский Союз. Его золотистый глаз горел в полумраке, как уголь, раздутый ветром. На лице не двигалась ни одна мышца — только сжатые челюсти да напряжённые скулы выдавали бушующие внутри эмоции. Поза была напряжённой, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. — Я же говорил, что вернусь за тобой — голос низкий, хриплый. — Прошёл год, — кивнул ему Рейх, и на его губах появилась лёгкая, язвительная улыбка. — Похвалу не получишь. Это не твой рекорд. СССР хмыкнул. На его лице, сломленном, грязном, но таком живом, проскочила слабая улыбка. Он оглядел Рейха с ног до головы, грязный мундир, трясущиеся руки, едва заметные пятна гнили на коже и склонил голову набок, будто спрашивая: «Долго ты ещё будешь притворяться, что не рад меня видеть?» — Я войду? — спросил он. Тихо, спокойно. Но в этом «спокойно» звучала сталь — этой сталью он закалил свою душу в снегах Финляндии и в боях под Москвой. — Ну входи, — ответил Рейх в своей привычной, слегка ленивой манере. Он посторонился, пропуская врага в своё святилище. — Не стоять же тебе в коридоре, как нашкодившему школьнику. Они смотрели друг на друга. Два хищника, два титана, два воплощения эпох, которые столкнулись лбами и разнесли мир в щепки. Союз шагнул внутрь. Рейх закрыл дверь. Дверь медленно, со скрипом, где-то в механизме замка уже зарождалась ржавчина, захлопнулась. И пока на улице продолжали греметь взрывы, пока свистели пули и кричали люди, пока советские солдаты поднимались по лестницам Рейхстага, дорисовывая свои имена на стенах, в этом кабинете повисла тишина. Тяжёлая, густая, пропитанная ядом и золотым песком. Тишина, в которой умещались годы переписки и годы ненависти. Тишина, в которой должны были прозвучать самые важные слова. Или не прозвучать вовсе. А снаружи продолжалась война. Но внутри, в этой запертой комнате, было нечто большее, чем война. Там была история, которая решалась не выстрелами, а взглядами. . . . Автобус качнуло на кочке. Рейх вздрогнул, уставившись в запотевшее окно. Голос миловидной девушки в форме кондуктора вернул его в реальность: — Сэр... сэр, вы проспите свою остановку. — М? — Рейх медленно открыл глаза, увидел её улыбающееся лицо, потер лицо ладонью и уставился в окно. Вместо пустыни, зелёные луга, высокие деревья, здания. — Мы уже в Нью-Йорке? — Да, сэр. Остановка через десять минут. Приготовьтесь. — Хорошо, спасибо, — кивнул он, и девушка, мило улыбнувшись, отправилась к своему месту. Он остался один. Ну, почти один, рядом храпел толстый мужик с запахом тухлой рыбы. Рейх тяжко вздохнул, провёл рукой по лицу и прошептал: — Вот это сон. Или воспоминание? Не суть. Он посмотрел в окно. На лице медленно расползлась ухмылка — холодная, предвкушающая. Это заняло меньше времени, чем он думал. И это хорошо. Если так пойдёт и дальше, уже через месяц он будет в Берлине. А оттуда, в Москву. У него много дел. Много вопросов. И много должников. — Не верю — сказал он себе, глядя на своё отражение в стекле. — Не верю я словам США. Ты не мог так легко сдохнуть. Точно не после всех тех речей. Не после того, как посмотрел мне в глаза и сказал: «Я вернусь». Не увижу доказательства, не поверю. Глазки его блеснули. Взгляд упал на телефон, торчащий из кармана храпящего соседа. Рейх, действуя с грацией опытного карманника, вытащил аппарат, тот потребовал Face ID. Логика сделала своё дело: через минуту телефон был разблокирован (пришлось трижды подносить его к лицу мужика, пока тот, не просыпаясь, не повернулся под нужным углом). Ещё минута и пароль сброшен. — Мужик выглядит богатым. Купит новый — пожал плечами Рейх, пряча телефон в свой карман. Автобус остановился. Он ловко протиснулся между сиденьем и толстыми коленями соседа, вышел на улицу. — Хорошего дня! — помахала ему девушка-кондуктор. — И вам! — Рейх махнул в ответ и, когда автобус отъехал, цыкнул. — Так улыбаются, словно чего-то хотят от меня. Подозрительно. Он огляделся. Нью-Йорк гудел, дышал, жил. Огромный, шумный, самоуверенный. Идеальное место, чтобы затаиться. Идеальное место, чтобы начать игру заново. — Ну что же, — он сунул руки в карманы слишком тесных штанов и двинулся вперёд, в толпу. — Посмотрим, как обстоят дела в современном мире. И, главное, где прячется тот, кто носит твоё имя, Союз. Он знает больше, чем рассказывает. Я это чую. На губах его застыла улыбка, холодная, хищная, акулья. Та самая, с фотографии в день его становления. Рейх возвращался. Не тем, кем был. Но тем, кем стал, пройдя через гниение собственной души, через признание вины, через уничтожение игрушек и воспоминаний. Он был прежним. И совершенно новым. Вопрос был только в том, готов ли мир к его возвращению. И готов ли тот, кто носит имя «Советский Рейх», встретиться со своим тёмным прошлым лицом к лицу.